All My Best Lies

      «Дорогие мама и папа!       Мне жаль, что в последнее время я не очень много писала. Занятия идут хорошо. Перед каникулами у нас запланирован ряд экзаменов, но, поскольку весной у нас нет экзаменов, я определенно смогу приехать домой на Рождество в этом году. Если вы сможете забрать меня, то сообщаю, что поезд прибывает на станцию Кингс-Кросс 22-го числа.       Кроме того, я должна посетить праздничную вечеринку, которую один из профессоров здесь проводит для избранной группы студентов. Важно, чтобы я продолжала производить хорошее впечатление, потому что у него много связей, которые могут помочь мне в будущем. У меня здесь нет платьев, поэтому, пожалуйста, отправьте их обратно с совой, которая принесла это письмо.       И еще, я должна сказать вам, что Рон и я больше не пара. Я не хочу много говорить об этом, поэтому я говорю вам здесь, в письме, чтобы, когда я буду дома на Рождество, вы уже знали. Я в порядке, и все в порядке, но я подумала, что должна вам сказать.       Надеюсь, дома все хорошо.       Люблю,       Гермиона.»       Она читала письмо снова и снова, пока не запомнила его. Она ненавидела каждое слово; оно казалось неестественным и формальным. Фразы были как удар в живот: домой на Рождество; больше не пара; я в порядке; все в порядке.       Ей не нравилось представлять своих родителей, открывающих ее письмо, читающих ее полуправду, ее ложь и ее тщательно продуманные слова. Каждое слово, сказанное ей лично или через пергамент и перо, было предназначено, чтобы убедить их, что все в порядке, что ее жизнь была настолько непримечательной, насколько это возможно.       Все в порядке. Она бы рассмеялась, если бы не спряталась в своем любимом уголке библиотеки. Ничего не было в порядке. В течение долгого времени ничего не было в порядке, и все только ухудшалось.       Библиотека быстро стала ее вторым домом после квиддичного матча, даже больше, чем обычно. Гарри охладил инцидент с Феликсом, но, как и большинство их споров, он инстинктивно встал на сторону Рона, и она не могла сказать, что обвиняет его. Она сделала то, что всегда делала: предположила худшее. Проблема была в том, что она действительно верила в него. Она верила, что он способен на великолепие, но не хотела верить после всей боли и путаницы недели, предшествовавшей матчу. Она никогда не могла показать ему, никогда не могла заставить слова звучать правильно. Она всегда знала, что нужно сказать на уроке, и на экзаменах, и своим родителям, чтобы они были довольны, но никогда, когда это действительно имело значение.       Возможно это была ее жизнь. Она мельком увидела, на что похожа жизнь с другой стороны, с друзьями и даже парнем — независимо от того, насколько фальшивыми были отношения — но, оглядываясь назад, она подумала, что, возможно, ничего из этого больше не предназначалось для нее. Может быть она все время дурачила себя, думая, что что-то из этого было в ее будущем. Теперь она знала то, что знала всегда, но позволила себе забыть эти последние несколько месяцев: это никогда не случится с Роном. Не так, как она хотела.       Она снова прочитала письмо, воображая сцену в доме ее родителей в Лондоне, когда оно придет. Сова, как всегда, поразит их, и ее мама осторожно отодвинется назад, пока папа будет забирать корреспонденцию из клюва совы. И затем они прочтут слова, написанные ею, их дочерью, отправленную в школу, которую они никогда не могли посетить, в мир, который они никогда не могли понять, на доверительной основе. Она не могла дать им ничего, кроме хороших новостей. Подняв палочку, она взмахнула ею над пергаментом, шепча заклинание себе под нос, пока последний абзац ее письма не исчез полностью. Она заменила свои слова о Роне запиской о высокой оценке, которую она получила на экзамене по заклинаниям, и строкой о надежде стать главной старостой в следующем году, и решила, что этого будет достаточно.       Вздохнув, она свернула пергамент в аккуратный свиток и закрыла его прикосновением палочки, затем медленно собрала свои книги. Ее план на оставшуюся часть вечера был таким же одиноким, как и всегда. Она проделала долгий путь до совятни, чтобы отправить свое письмо, затем долгий путь к башне Гриффиндора и отправилась в свою комнату, где, как ей казалось, она могла бы уснуть под звуки разговоров Парвати и Лаванды. Следующий день будет таким же, и следующий, и следующий: и им не было конца.       «Но по крайней мере, рождественские праздники приближаются», — угрюмо подумала она, когда толкнула тяжелые двери и вышла в коридор.

***

      Платья, упакованные в коричневую бумагу, принесла сова вместе с письмом, которое было буквально переполнено словами волнения о предстоящем прибытии Гермионы домой и хороших пожеланий на экзаменах, а в Гермионе вспыхнуло чувство вины. Она никак не могла сказать им правду. Обо всем. О Хогвартсе и Гарри, и о том, как все с Роном действительно началось (и закончилось). Ей придется быть дома и делать вид, что все в порядке. Как будто она прошла через это. Как будто ее сердце не рассыпалось на тысячу маленьких осколков.       Когда посылка упала на пустое место рядом с ней, в самом конце стола Гриффиндора, она не почувствовала ничего, кроме разочарования. Небольшая часть ее надеялась, что посылка может не прибыть вовремя, что ее сова потеряет ее в полете из Лондона, и Гермиона могла вообще избежать рождественского праздника клуба слизней. Но, увы, ее родители были быстрыми, пунктуальными и настолько поддерживающими, что это заставляло ее внутренности сжиматься, и она поняла, что вечеринка теперь стала неизбежной реальностью.       Она попыталась забыть, что они сидели там за столом перед ней, и просто сосредоточилась на том, чтобы позавтракать, но ее аппетит — как это бывало довольно часто со времен матча по квиддичу — исчез. Она лениво размешивала свою кашу, пытаясь заглушить звуки разговоров и смеха и безуспешно отбрасывая воспоминания о том, как она когда-то представляла эту ночь, с Роном в поразительной голубой мантии, которую его братья подарили ему. И тусклое освещение, и пиво, и танцы. Было глупо позволить себе вообразить это, и что еще хуже, позволить себе поверить, что эта девичья фантазия может когда-нибудь сбыться.       — Грейнджер, — живот Гермионы опустился, когда она подняла взгляд от своей каши в темные глаза Кормака Маклаггена, который стоял по другую сторону стола. — Во сколько я заберу тебя сегодня вечером?       — Ты не заберешь, — холодно ответила она, кладя свою посылку на колени и потянувшись к полу за своей сумкой. Она пойдет в класс; в любом случае она не была голодна.       — Ой, давай, не будь такой, — он наклонился вперед и положил ладони на стол. Его широкие плечи закрыли все остальное от глаз. — Не говори мне, что ты на самом деле пойдешь одна.       — Почему тебе не все равно? — спросила она, не пытаясь скрыть насмешку в голосе.       Она не могла понять его бесконечного интереса к ней. Она никогда не давала ни малейшего намека на взаимность; скорее, она была совершенно неприветливой во время их разговоров, которые, к счастью, были немногочисленны.       — Это просто позор, вот и все, — сказал Кормак с странной улыбкой на лице. — Знаешь, такая красивая девушка, как ты, должна быть с парой.       — Нет…       — Так давай, что скажешь?       — Я сказала нет…       — Я просто думаю, что ты пожалеешь об этом…       — Эй! — позади Кормака раздался громкий голос, и, выпрямившись, Гермиона увидела рядом с собой Рона с едва скрываемым гневом на лице. — Оставь ее в покое.       Кормак издал резкий, невеселый смех и повернулся к Рону, который был чуть выше его. — Тебя это не касается, Уизли.       — Нет, касается, и тебе лучше отвалить…       — Я так не думаю, — в противоположность дрожащему от негодования Рону, Кормаку, похоже, это нравилось. — Потому что из того, что я услышал, она бросила тебя… Снова…       Рон крепко сжал в руке палочку и наставил ее на Кормака:       — Оставь. Ее. В покое. Или ты пожалеешь.       Они не сводили друг с друга взгляда в течение одного долгого напряженного момента, который, казалось, растянулся на минуты, даже часы, пока Гермиона ждала, затаив дыхание. Наконец, Кормак пожал плечами и сделал шаг назад.       — Ты не стоишь того, чтобы тебя ждали, — решил он, а затем направился к двери.       Десятки учеников смотрели на Рона, когда он наклонился к столу, положив на него руки так же, как сделал Кормак. Но это не было угрожающим и не выглядело как угроза; от Рона не исходило ничего, кроме беспокойства, и Гермиону охватило давно забытое чувство безопасности.       — Ты в порядке? — спросил Рон.       — Да, все хорошо, — ответила Гермиона. — Спасибо.       — Нет проблем, — ответил он, пожав плечами. — Я говорил тебе, что я надеру ему задницу, если это понадобится.       И с этими словами он повернулся и тоже ушел, в несколько шагов догнав Гарри.

***

      Гермиона стояла на цыпочках, тщетно пытаясь осмотреть переполненную гостями комнату. Она снова потеряла след Гарри и Луны — без сомнения, Гарри был втянут в какую-то бессмысленную беседу профессора Слизнорта — и едва заметила Джинни и Дина, прежде чем они исчезли, взявшись за руки и стараясь быть незаметными. «Хорошо для них», — с горечью подумала Гермиона, вытягивая шею, чтобы увидеть группу четверокурсников. Если она не могла поцеловать человека, которого она действительно хотела, то по крайней мере, кто-то же должен.       Наконец она заметила Гарри, стоящего в дальнем углу, когда Луна оживленно говорила с ним, и выдохнула с облегчением. В толпе почти незнакомых людей вид ее друзей был похож на спасательный круг, брошенный утопающему. Она начала прокладывать путь к ним, проходя мимо студентов и эльфов, носящих подносы с закусками, и кого-то, кто вполне мог быть вампиром, и просто маневрировала вокруг Блейза Забини и его пары, когда она столкнулась ни с кем иным, как самим профессором Слизнортом.       — Так, так, — весело сказал он, держа ее за плечи, словно восхищаясь ею, — мисс Грейнджер, как приятно, что вы здесь!       — Спасибо, сэр, — сказала она с вынужденной улыбкой. — Это прекрасная вечеринка.       На самом деле это была неправда: ей не нравилось видеть, как эльфы делают дополнительную работу без оплаты, повсюду висела омела, как какая-то нахальная шутка, и все там, казалось, участвовали в светской беседе, но на самом деле это не интересовало их. Но она не могла сказать ничего подобного своему профессору зельеварения.       — О, спасибо, дорогая, спасибо, — улыбнулся он. — Я счастлив, что наткнулся на вас, я только что говорил заместителю главы отдела магического правопорядка — старый друг, знаете ли, наши отцы раньше вместе ездили на охоту — что у меня появилась самая умная ведьма своего возраста в одном из моих классов.       — Спасибо, сэр, — рассеянно сказала Гермиона, посмотрев в угол, где она только что видела Гарри, и с ужасом заметила, что его больше нет.       — Вы знаете, министерство устраивает летом стажировки, — продолжал Слизнорт, — и я был бы рад замолвить за вас словечко.       — О, нет, спасибо, мне не нравится работать с законами.       Краем глаза она увидела неповоротливую фигуру Кормака. Гермиона предположила, что он покачивается на месте оттого что пьян.       — Ну, а какой отдел вам нравится, дорогая? — продолжил Слизнорт. — У меня есть контакты по всему министерству, вы знаете, всего лишь одно быстрое сообщение через камин — это все, что нужно…       — О, я… — Гермиона знала, что она должна была быть взволнована этой перспективой. Если бы он сказал это во время урока, она была бы в восторге, но сейчас она задыхалась под тяжестью всего этого, и она просто хотела убежать. — Вы меня извините, пожалуйста…       Не дожидаясь ответа, она поспешила прочь, отчаянно надеясь, что толпа любителей вечеринок будет скрывать ее, пока она продолжит поиски Гарри. Она начала сожалеть о том, что пришла сюда. Лучше бы ей было, если бы она позаимствовала у Джинни рвотную пастилку и воспользовалась ей, вместо того, чтобы тратить время на это событие, которое только нервировало ее. С момента начала, вся вечеринка была хаотичной, и она не должна была глупо полагать, что будет лучше, если она действительно придет сюда.       Она добралась до дальнего угла комнаты, прислонилась к стене и глубоко вздохнула. Гарри и Луна должны были быть где-то рядом — это была не такая большая комната — но, если она не найдет их в следующие пять минут, она уйдет. Она уже и так страдала от своего вынужденного взаимодействия с профессором Слизнортом, а в этом не было никакого смысла. Ее туфли сжимали ноги, а платье впилось в ее плечи, и все, что она хотела, это чашку чая, Живоглота на коленях и забыть, что она когда-либо была здесь.       Гермиона снова осмотрела вечеринку. Кормак взял целый поднос волованов от домашнего эльфа и теперь небрежно совал их в рот и смотрел на Гермиону. От одного его взгляда у нее в животе все перевернулось. Но он отвел глаза, и она предположила, что возможно — хотя и маловероятно — что он действительно принял предупреждение Рона близко к сердцу. Более вероятным было то, что он был слишком увлечен, делая тайком глотки из колбы, чтобы вспомнить, что она вообще существует.       А потом она с огромным облегчением увидела светлые волосы Луны, стекавшие густыми волнистыми волнами вниз по ее спине, и направилась к ней. Она пристально смотрела на нее, проникая сквозь толпу, решив больше не терять девушку из виду. Ее план побега наконец обрел форму: добраться до Луны, попросить ее сообщить Гарри, что она уходит, и вернуться в Гриффиндорскую башню, чтобы переодеться в пижаму как можно скорее. Она ловко обошла домового эльфа, увернулась от целующейся пары под веточкой омелы, и, как только она собиралась назвать имя Луны, она столкнулась с кем-то в ярко-розовом платье.       — Ой! — воскликнула Гермиона. — Мне очень жаль… О… — она выпрямилась и посмотрела прямо в большие зеленые глаза Лаванды Браун. — Привет.       — Привет, Гермиона! — сказала Лаванда, слишком громко, когда Гермиона оглянулась и увидела…       Рон. Высокий и поразительный. Глубокий темно-синий цвет его мантии оттеняет голубизну его глаз, компенсируя яркий блеск его рыжих волос и пылающий румянец, появившийся на его щеках. Гермиона чувствовала, что вся кровь в ее теле замирает при виде его.       — Как… Как ты? — Лаванда продолжила с широкой улыбкой на губах. — Хорошо проводишь время?       — Да, — солгала Гермиона. — А ты?       Она чувствовала на себе взгляд Рона, несмотря на огромное усилие не смотреть на него. Потому что если бы она посмотрела на него, действительно посмотрела, то это все стало бы реальным. Затем ей пришлось признать, что он был здесь, но не рядом с ней, и все эти маленькие мечты, которыми она развлекала себя осенью, никогда не сбудутся. Что это никогда не будет с ней и Роном, и в том, что она позволила ему ускользнуть, она должна была винить только себя.       — О, да, — сказала Лаванда, — это такая прекрасная вечеринка… И мне нравится твое платье, оно такое красивое!       Гермиона посмотрела на свой наряд, а затем снова посмотрела на Лаванду. — Спасибо, — ответила она, когда в животе возникла паника и медленно поднялась к груди, давя на легкие и сердце. — Хм… Извините…       Она повернулась на каблуках, слегка пошатываясь, и на этот раз ей было все равно, найдет ли она Гарри или Луну, или встретит вампира на выходе. Ей нужно было убежать, и она нуждалась в этом сейчас, и как только достигла двери, она бросилась бежать. Коридоры были тихими и пустыми, когда она спешила к башне Гриффиндора, ее шаги звучали, каждый из которых эхом отрывался от стен и напоминал ей, как эффектно она все испортила.       Задыхаясь, Гермиона сказала пароль слегка захмелевшей Полной Даме и вошла в холодную тихую гостиную. Только один фонарь был зажжен за дальним столом, где она однажды, в другой жизни, сидела с Роном и уговаривала его сделать домашнее задание. И кресло у камина, где огонь превратился в тлеющие угли… Только несколько недель назад они проснулись вместе там, и Рон поцеловал ее, как будто она была единственным в мире, что имело значение. Иногда ей казалось, что она мечтала об этом, но теперь ее жизнь изменилась.       Она сбросила туфли и направилась босиком по лестнице в комнату. В маленькой круглой комнате тоже было пусто, за исключением Живоглота, который свернулся калачиком в пушистый оранжевый шарик на пуховом одеяле. Вид его был успокаивающим, и, переодевшись в пижаму, Гермиона забралась на кровать и положила кота на колени. Он спрятал голову под ее рукой, поэтому она слегка почесала его за ушами, вызывая громкое мурлыканье.       Как бы ей ни хотелось уйти с вечеринки, было еще довольно рано, и жужжание в голове Гермионы подсказывало ей, что заснет она нескоро. Стараясь не беспокоить Живоглота, она вытащила из сумки книгу «История магии» и открыла ее на случайной странице. Она уже читала это так много раз, что по сути знала ее наизусть, и поэтому глаза ее лишь бездумно бродили по строчкам. Перед внутренним взором все еще было изображение Рона в синей мантии и бесконечные варианты того, чем он занимался с Лавандой сейчас, когда она, Гермиона, ушла… Одна только мысль об этом заставляла болеть ее сердце.       Прозвучал мягкий, нерешительный стук в один из столбов ее кровати.       — Гермиона?       Поставив свою книгу, Гермиона открыла завесы и увидела Лаванду, все еще одетую в платье. Выглядела она нехарактерно нервной.       — Да?       — Хм… — Лаванда слабо улыбнулась. — Я просто хотела поговорить с тобой о… О Роне.       — О Роне? — повторила Гермиона, когда Живоглот встал и стал переминаться на ее коленях двумя большими лапами.       — Я знаю, что должна была подумать об этом раньше, — начала Лаванда, — и я не собиралась идти с ним на самом деле, но потом Симус случайно поджег профессора Флитвика во время урока, и он наказан, так что… Так что я просто подумала, что, возможно, Рон захочет пойти.       Все эти слова очень быстро сорвались с ее губ, и она встала, играя с прядью своих блестящих волос и явно ожидая ответа.       — О, — ответила Гермиона ошеломленно. — Понятно.       — Я просто подумала, что, так как вы больше не вместе, было бы хорошо, если бы я пригласила его.       Она нервно сжала руки перед собой, блестящий лак для ногтей поймал блик.       Гермиона медленно кивнула, проводя пальцами по толстой шерсти вдоль спины Живоглота.       — Все в порядке, — сказала Гермиона, хотя ее горло сжалось, когда она говорила. — Мы… Ну, ты права, мы не вместе.       — Хорошо, — сказала Лаванда, вздохнув с видимым облегчением. — Хорошо. Потому что он казался очень счастливым.       — Верно.       — Итак… Так у нас все хорошо?       Гермиона снова кивнула. — Все хорошо.       — И, честно говоря, ничего серьезного не было, — продолжила Лаванда, — я не думаю, что это… — ее лицо немного изменилось, — ну, я просто подумала, что должна убедиться, что с тобой все в порядке, поскольку мы… Живем вместе и все такое…       — Все в порядке, — сказала Гермиона. Почему этот разговор не заканчивается? Каждый раз, когда ей приходилось произносить эти слова, они становились все более болезненными.       — Хорошо, — сказала Лаванда с бодрой улыбкой. — Хорошо, я оставлю тебя в покое. Надеюсь, тебе было весело сегодня вечером.       — Я надеюсь, тебе тоже, — Гермиона обнаружила, что говорит это, когда Лаванда уже отошла.       Когда она переоделась в пижаму, стянув золотые серьги со своих ушей и бросив браслеты в свою шкатулку с драгоценностями, Гермиона снова закрыла завесы и легла на кровать. И когда Живоглот уселся у нее на животе, горячие, тихие слезы хлынули из глаз Гермионы.

***

      — Я так рада, что ты приехала домой на каникулы в этом году, дорогая, — сказала миссис Грейнджер с пассажирского сидения машины, поворачиваясь, чтобы увидеть Гермиону. — Прошло так много времени с тех пор, как мы проводили Рождество с тобой.       — Я тоже рада, — сказала Гермиона с заднего сиденья и поняла, что это она и имела в виду: ее мама и папа ярко светились радостью, когда они встретили ее на платформе Кингс-Кросс. — Приятно быть дома.       — Что Рон делает со своей семьей на Рождество? — миссис Грейнджер продолжала с той же нетерпеливой улыбкой. — Ты можешь пригласить его в день подарков, если хочешь… Я уверена, что твой отец будет рад поехать в Девон и забрать его. Это совсем не проблема.       Желудок Гермионы сжался, когда ее отец добродушно улыбнулся ей в зеркале заднего вида.       — Ну… — вмешалась она, стараясь не дать дрожать своему голосу, — Он… Ну, он не сможет приехать.       От этих слов вид мамы стал удрученным. — Не сможет?       — Нет… — ее разум метался в поисках оправдания. — Вы знаете, вся его семья уехала в Румынию, чтобы увидеть его брата Чарли. Он работает в драконьем заповеднике, поэтому они не видят его часто… Так что они поехали чтобы увидеть его.       — О, это очень плохо, — разочарованно сказала миссис Грейнджер. — Полагаю, ты могла бы принести ему подарок, когда вернешься в январе — с этим тоже все будет в порядке. Просто скажи ему, дорогая, что мы хотели бы, чтобы он успел к празднику…       Но Гермиона перестала слушать.       — Вы приготовили ему подарок? — слабо спросила она.       — Конечно, он важен для тебя, и было бы здорово, если бы он остался на лето. Взгляни на него, — сказала миссис Грейнджер, — он там, рядом с тобой.       — Я выбирал это, — добавил мистер Грейнджер с ноткой гордости.       Гермиона не была уверена, что заставило ее сделать это… Возможно, любопытство или чувство, что ее нужно каким-то образом наказать за огромное количество лжи, которой она продолжала кормить людей, которые ее любили, но она взяла белую коробку, положила ее на колени и открыла крышку.       На нее смотрел ярко-красный комплект «Ливерпуля» с эмблемой клуба с левой стороны и смело украшенной эмблемой Карлсберга спереди.       — Он будет единственным в своей семье с комплектом команды из Премьер-лиги, не так ли? — сказал мистер Грейнджер, и возбуждение в его голосе резануло ножом по сердцу Гермионы. — Я не знаю, что волшебники носят для своего спорта, но я надеюсь, что ему это понравится.       Если бы не ее мать, выжидающе смотрящая с пассажирского сидения, Гермиона могла бы заплакать. С ней должно было быть что-то не так, какой-то фундаментальный недостаток, что она продолжала лгать таким щедрым, благонамеренным людям, и, что еще хуже, она все еще не могла подобрать слова, чтобы сказать им правду. Не тогда, когда она держала на коленях подарок, который они купили для ее предполагаемого парня.       И если она скажет им, если она на самом деле усадит их и объяснит всю глубину ее обмана… Она вряд ли сможет представить их разочарование. И что потом? Скажет ли она им, где она была на самом деле в прошлое Рождество или как закончился их четвертый курс в Хогвартсе? Она не смогла бы объяснить, что странные шрамы на руках Рона на самом деле не были вызваны неправильным зельем, или как она действительно получила синяк на груди, который еще не полностью исчез.       — Так? — спросила миссис Грейнджер с надеждой. — Что ты думаешь, дорогая?       Она должна была сказать им. Однажды она расскажет им все… Но сегодня был не тот день.       — Это здорово, — сказала она, растягивая губы в надежде, что ее улыбка выглядит правдоподобно. — Я уверена, что ему это понравится.