All My Best Lies

      — Твой ход, приятель, — дружелюбно сказал Рон, прислонившись спиной к спинке дивана и с удовлетворением наблюдая, как его королева убрала пешку с шахматной доски. — Гарри?       — А? — Гарри покачал головой, как будто очнувшись из оцепенения.       — Твой ход, — усмехнулся Рон. — У нас тут игра, помнишь?       — Верно, верно, — странно покраснев, Гарри пристально посмотрел на шахматную доску.       В гостиной Фред и Джордж активно демонстрировали свое последнее изобретение для Билла и Джинни — судя по тому, что выяснил Рон, это была своего рода карточная игра. Это не казалось особенно увлекательным, и все же Гарри продолжал смотреть на них, странно потрясенный.       Гарри никогда не был сильным шахматным противником для Рона, но Гарри все больше отвлекался, и Рон уже подумывал просто сыграть в шахматы против себя — сейчас это было бы более сложно, чем с его фактическим противником.       — Все в порядке, если ты хочешь потусоваться с ними вместо этого, — поддразнил Рон, кивая в направлении своих братьев и сестры.       — Нет! — сказал Гарри, странно громко. — Нет, нет, нет, я просто… Просто залип, вот и все, — он повернулся к шахматной доске с почти комичным сосредоточением на лице.       — Честно говоря, не важно, что ты сделаешь, — добавил Рон. — Я поставлю тебе шах в четыре хода.       Гарри подозрительно прищурился на Рона:       — Ты просто говоришь это.       — Может быть, но ты не знаешь на самом деле, правда?       Взгляд Гарри стал еще более хмурым, и он переместился на сиденье на изношенном ковре, чтобы уложить одну ногу под противоположное колено.       — Так когда ты в последний раз разговаривал с Гермионой? — спросил Гарри, его зеленые глаза загорелись любопытством.       Рон вздохнул и откинул голову назад на подушку дивана.       — Хорошо, хорошо, я блефовал.       — Нет, серьезно. Я на самом деле хочу это знать.       — Я не знаю, — пренебрежительно сказал Рон. — И все еще твой ход.       — Ты не знаешь, — повторил Гарри скептически. — Совсем ничего?       — Я видел ее у Слизнорта пару минут, но мы не разговаривали, — он провел рукой по носу. — Лаванда все время говорила. На самом деле, всю ночь.       Выражение лица Гарри превратилось в выражение беспокойства:       — Вы просто никогда больше не будете разговаривать друг с другом?       Рон снова посмотрел на знакомые фигуры на шахматной доске; одна из лошадей нетерпеливо рыла копытом землю.       — Я не знаю, — тихо сказал он.       Просто не было хорошего способа объяснить все это Гарри, не сейчас, не рассказав ему все — о свадьбе и Маклаггене, и о том, как они провели то якобы свидание у мадам Паддифут. Как бы безумно это ни было, он и Гермиона договорились, что они никому не скажут, и разгласить все это Гарри было сродни предательству.       — Все как будто развалилось, — наконец добавил он, потому что, по крайней мере, это было хоть что-то правдивое. — Извини, я знаю, это заставляет чувствовать тебя неловко.       Гарри пожал плечами:       — Это не первый раз, когда подобное происходит… И в прошлый раз, когда гиппогрифа приговорили к смертной казни… Так что, возможно, нужна еще одна почти трагедия, чтобы исправить ситуацию.       — Хм, — ответил Рон неопределенно; ему не очень нравилось думать об их вражде на третьем курсе. — Тем не менее, твой ход, приятель.       — Или ты мог бы просто поговорить с ней.       — Да, или ты, — расстроенно проворчал Рон, — можешь перестать откладывать свое неизбежное поражение и действительно что-то сделать.       Действительно, все фигуры на доске с надеждой повернулись в сторону Гарри.       — Ты знаешь, что она ничего не имела в виду, — сказал Гарри, подталкивая одну из своих пешек через доску и потирая руку по затылку. — На матче, я имею в виду. Всю эту историю с Феликсом.       Рон кивнул, его глаза снова смотрели на шахматную доску, голоса и смех его братьев и сестры были просто шумом на фоне его собственных бурных мыслей.       Потому что Гарри был прав. Гермиона ничего не имела в виду, и это было хуже всего. Она так часто сомневалась в нем, что это была естественная реакция в то время, когда Феликс Фелицис появился в их жизни.       Он предполагал, что сможет поговорить с ней, как только они вернутся в Хогвартс. Но что он скажет? От него ожидают, что он просто подойдет к ней в коридоре и объяснит, что скучает по ней, что он полностью потерял себя после того поцелуя в общей комнате, и он не хотел ничего больше, чем вернуться в ноябрь и все исправить? Даже если бы он мог вызвать особую храбрость, необходимую для такого безумного поступка, это не помогло бы. Последние шесть месяцев были ни чем иным, как испытанием на прочность их дружбы, и они, не зная об этом, медленно раскалывались под натиском всего этого, пока, наконец, не сломались полностью.       — И вся эта история с Крамом, — добавил Гарри, заставляя Рона вздрогнуть, — это было еще на четвертом курсе, это не имеет значения…       — Просто брось это, ладно? — попросил Рон, подняв взгляд, чтобы посмотреть прямо на своего друга. –Твое вмешательство ничего не изменит…       — Я не вмешиваюсь…       — Это не имеет значения, — резко сказал Рон, его лицо покраснело. — Все кончено, поэтому просто остановись. Пожалуйста.       Гарри провел рукой по волосам, взъерошив их еще больше, чем обычно:       — Верно. Извини.       — Все в порядке.       Рон снова сосредоточился на шахматной доске, ломая голову, чтобы вспомнить разработанную им стратегию, и попытался притвориться, будто фигуры не расплываются перед его глазами.

***

      Путешествие от Кингс-Кросс до Хогсмида никогда не казалось таким долгим. Несмотря на то, что у Гермионы было в распоряжении все купе, она не смогла ничего поделать… Всегда ли подушки сидений в Хогвартс-экспрессе были такими жесткими и неудобными? Она попыталась растянуться через скамейку, но не смогла найти положение, при котором не болела бы шея или не онемели бы конечности, поэтому она сжалась в комочек у окна с книгой в мягкой обложке на коленях. Только она обнаружила, что сама книга — роман, который по настоянию мамы она взяла с собой — не делала ничего, чтобы привлечь ее внимание. Это только напомнило ей, почему она предпочитает читать не художественную литературу; нет смысла позволять себе жить в мире фантазий. Она занималась этим с июня, и это только причиняло ей боль.       Снова переместившись на свое место, она бросила книгу обратно в сундук и уставилась в окно. Поезд едва выехал из Лондона, и на горизонте снаружи виднелись аккуратные ряды одинаковых домов и идеально ухоженных газонов. Хогвартс с его огромным черным озером и крутыми снежными горами казался целым миром.       На протяжении всей начальной школы Гермиона готовила себя довольствоваться своей собственной компанией. Она никогда не знала, как заводить друзей, никогда не была склонна присоединяться к группам других детей в столовой или на детской площадке. То, что она так сблизилась с Роном и Гарри, было чем-то вроде аномалии, родившейся из общей травмы; и они были не из тех друзей, которых она когда-либо ожидала заводить — они любили спорт и были вульгарными в том смысле, в каком могли быть мальчики-подростки, и им никогда не хотелось заниматься школьными делами, но со временем она обнаружила, что не может представить свою жизнь без них. А теперь она была в поезде одна, и ей грозило очень долгое молчание.       Гарри все равно будет дружелюбным. Он всегда таким был, даже когда он был на стороне Рона. Но Рон… Даже мысль о нем заставляла ее желудок неловко скручиваться. Она провела весь свой семестр, вспоминая последние несколько недель, снова и снова, иррационально желая, чтобы у нее появился шанс перевернуть страницы календаря назад к июню и никогда не приглашать его на эту глупую свадьбу. Все было хорошо, по крайней мере с их дружбой, до того, как они создали сеть лжи, которая, в конце концов, вообще ничем не помогла.       Не говоря уже о том, что на дне ее сундука все еще был комплект «Ливерпуля».       Раздался стук в стеклянную дверь в купе, и Гермиона, отвернувшись от окна, увидела старосту Эдди Кармайкла, стоящего прямо снаружи. Скользнув по скамье, она протянула руку, чтобы открыть дверь.       — Привет, Гермиона, — вежливо сказал Эдди; он уже был в школьной мантии. — Как прошли твои каникулы?       — Все прошло хорошо, — ответила она, — а твои?       — Довольно хорошо. Послушай, через несколько минут у нас будет небольшая встреча старост в обычном купе, я просто хотел зайти и сообщить тебе, — кажется, он только сейчас заметил, что она одна. — Где Рон Уизли?       — Хм, я не знаю, — призналась она. — Я не думаю, что он в поезде.       — Что?       — Я не видела его на платформе, — не то чтобы она искала, но его никогда не было трудно разглядеть в толпе. — Гарри Поттер остался с ним на каникулах, поэтому они могут вернуться по-другому.       — О, хорошо. Ну, это не имеет большого значения, ты можешь передать ему информацию, не так ли?       — Да, конечно, — сказала она, уже решая, что будет использовать Гарри в качестве посланника.       — Отлично, тогда мы увидимся через несколько минут.       Он снова улыбнулся ей и пошел дальше в поисках других старост. Гермиона заглянула в корзину Живоглота и обнаружила, что он все еще мирно дремлет, и его хвост в виде щетки для бутылок обвился вокруг его тела, щекоча кончиком нос. Она встала со своего места. По крайней мере, встреча займет какое-то время.       Она была второй старостой, присоединившейся к остальным в купе: только Ханна Аббот прибыла раньше, чем она. Ханна поприветствовала Гермиону с ее обычной жизнерадостностью, спрашивая ее о каникулах. По мере того как остальные постепенно заходили в купе — Энтони Голдштейн, Эрни Макмиллан, Падма Патил — Эдди раздавал листы пергамента с графиками патрулирования на предстоящий январь.       — Пожалуйста, взгляните на это, — сказал Эдди, — и дайте мне знать, если у вас есть какие-либо конфликты с расписанием. Я отодвинул время начала на час, чтобы попытаться приспособить такие вещи, как квиддич и клуб заклинаний, но если что-то нужно менять, мне нужно знать сразу…       Гермиона перестала слушать; ее живот упал вниз. На пергаменте было написано ее имя для завтрашнего дежурства — прямо рядом с Роном.       Она знала, что не должна была удивляться, и на самом деле она не была удивлена — ей приходилось дежурить со всеми, за заметным исключением Драко Малфоя (который, когда ее назначили с ним, даже не пришел) — но она не ожидала, что это будет так скоро. Она все еще приходила в себя, уклоняясь от вопросов и выдумывая истории о нем для своей семьи, и теперь ей придется провести ночь, гуляя с ним по школе. Наедине. С теми последними несколькими неделями, которые висят в воздухе между ними.       Но тогда они не были в расписании вместе еще два месяца, так что, возможно, было лучше покончить с этим всем сейчас.       Как будто могло стать еще хуже.

***

      — Это сложно описать, — сказал Гарри группе студентов в общей комнате на следующую ночь. Появление записки на доске объявлений, рекламировавшей уроки трансгрессии, вызвало волнение у шестикурсников, и объявление Рона во время их урока заклинаний о том, что Гарри уже трансгрессировал вместе с Дамблдором, сделало Гарри предметом непрекращающихся допросов, которые продолжались даже после обеда. — Это просто странно. Я не знаю.       — Но как странно? — Симус упал на свое место перед очагом рядом с Дином и Джинни. — Больно?       Несмотря на то, что этот разговор с Гарри уже был несколько месяцев назад, когда они впервые узнали об этом, Гермиона не могла не слушать. Она прочитала все о трансгрессии, она прекрасно поняла теорию и уже сдала свои двенадцать галеонов профессору Макгонагалл, чтобы записаться на курс, но всегда было полезно услышать рассказ из первых уст.       Единственная проблема заключалась в том, что Рон со своими ярко-голубыми глазами и большими веснушчатыми руками находился на своем обычном месте рядом с Гарри на диване — он стал еще выше после рождественских праздников? — все внутри нее пылало ощущениями, которые она не могла определить. Возможно, вина. Тоска, безусловно.       — Нет, это не больно, просто у тебя кружится голова.       — Как портал? — спросил с надеждой Невилл.       — Не совсем, — сказал Гарри, нахмурив брови. — Потому что вы не приземляетесь или падаете, вы просто как бы, знаете, внезапно появляетесь…. — он взглянул на свои часы. — Мне нужно идти, я… Я должен вернуть книгу в библиотеку, прежде чем она закроется.       Вставая со своего места, он поднял рюкзак с пола и направился к портретному проему. Болтовня среди студентов переключилась на содержание уроков трансгрессии. По словам Парвати Патил, они не начнут пытаться сразу же трансгрессировать, так как риск расщепа был слишком велик. И если бы кто-то думал, что это немного не в стиле Гарри спешить в библиотеку в это время ночи, то никто не упомянул об этом. Даже у Рона было идеальное непроницаемое выражение лица, хотя Гермиона знала, что он, вероятно, умирает от любопытства, чтобы узнать содержание последнего урока с Дамблдором.       Во всяком случае, она подозревала. Раньше она думала, что может читать его как книгу, но прошлой осенью она все неправильно поняла, и, может быть, подумала Гермиона, она на самом деле совсем его плохо понимала.       Ровно за одну минуту до восьми она поднялась со своего стола и подошла к нему, надеясь, что ее шаги были устойчивы, хотя ее колени дрожали. Он сосредоточил свое внимание на праздничном выпуске журнала «Квиддич», на обложке которого было изображение охотника «Пушек Педдл» Драгомира Горговича, и не поднял глаза, пока Гермиона не прочистила горло.       — Что такое? — спросил он, его выражение лица было все еще довольно нейтральным.       — У нас дежурство, — сказала она ему, — ты готов?       Он пожал плечами, глядя на журнал.       — Ты можешь просто пойти, — сказал он, — я уверен, что буду просто помехой на пути.       Гнев охватил ее:       — Ты не можешь просто пропустить дежурство! Если Макгонагалл узнает, у тебя будет много проблем.       Он открыл рот, сделал паузу, а затем снова закрыл его. Бросив журнал на пол (Горгович на обложке выглядел довольно оскорбленным из-за этого резкого движения), он поднялся с дивана. Гермиона не могла себе этого представить: он стал выше за каникулы, и она обнаружила, что смотрит прямо на красно-золотой узел его галстука, прямо у основания его горла.       — Хорошо, — коротко сказал он, обойдя ее, чтобы пробраться к портретному проему. — Пошли.       В коридорах царила смертельная тишина, когда они начали свой обычный путь к подземельям. Каждое их движение, каждый шаг, каждый вздох отскакивали от стен, подчеркивая гнетущую напряженную тишину между ними. Раньше они постоянно болтали во время дежурств: было ли это беспокойство о Гарри или какая-то смешная история из детства Рона. Теперь она смотрела на него, и внутри нее кипело так много слов, так много вещей, которые она хотела сказать, что она не могла выбрать правильные слова для начала.       Внизу, в подземельях, воздух был холодным и влажным от зимнего холода, и Гермиона стянула рукава своей мантии, чтобы прикрыть руки. Должно быть, именно это — а определенно не ее присутствие — заставило Рона ускорить свои шаги, его длинный шаг плавно нёс его по коридорам. Потому что их дружба, возможно, не могла ухудшиться до такой степени, что даже просто существовать в одном и том же пространстве было невыносимо. Она не вернется в сентябрь своего первого курса; она не могла даже вынести эту мысль.       — Здесь не будет никого, — сказал Рон, словно читая ее мысли. — Давай просто вернемся наверх.       Гермиона согласилась. Она никогда не призналась бы ему в этом вслух, но мракоборцы, патрулировавшие замок, делали дежурства старост почти бесполезными. После нападения на Кэти Белл у профессоров было гораздо больше проблем, чем придурки, пробирающиеся на кухню, и эти проблемы, в любом случае, лучше всего решали мракоборцы.       — Нам нужно хотя бы остановиться на каждом этаже, — рассуждала Гермиона. — Таким образом, мы можем сказать, что закончили.       — Ты действительно ожидаешь, что тебя спросят об этом?       — Я просто говорю, что сбегать с дежурств — это серьезно, и тебя могут за это выгнать из команды по квиддичу…       Рон усмехнулся:       — Это может быть к лучшему.       — Я уверена, что Гарри так не думает.       — Все остальные, вероятно, думают.       Рон поднимался по ступенькам на первый этаж, а затем ждал на площадке, пока Гермиона не догонит его.       — Ты думаешь, что они предпочли бы Кормака? — скептически спросила Гермиона, когда они проходили мимо входа в большой зал.       — Если он может блокировать мячи, то вероятно да, — его взгляд устремился на невидимую точку впереди них, он вытащил палочку из одного из глубоких боковых карманов на мантии и лениво повернул ее в одной руке. — Говоря о…       — Говоря о чем?       — Он не беспокоил тебя у Слизнорта?       Гермиона твердо сказала себе, что здесь нет никаких намеков. Это была простая человеческая порядочность — хотеть убедиться, что она в безопасности. Это не означало, что его чувства распространялись дальше, чем обычная вежливость.       — Нет, — сказала Гермиона вскоре, когда они свернули за угол и чуть не прошли прямо сквозь Серую Даму. — Я думаю, что он забыл, что я была там.       Рон кивнул:       — Когда я его увидел, он был совершенно не в себе.       — Примерно так и было.       — Ну, тогда хорошо, — добавил он, обходя другого призрака и подбрасывая палочку из правой руки в левую. — Звучит так, будто он тебя побеспокоил.       — Полагаю, что так, — сказала Гермиона, боясь выдать ком, образовавшийся в ее горле. — То есть ты можешь… Я имею в виду, тебе не нужно… Больше беспокоиться об этом.       — Беспокоиться… Беспокоиться о чем? — спросил Рон.       — Ну, просто, со мной и… И всем этим. Я имею в виду, он явно пережил это, так что я… Я в порядке, — соврала она. Она задавалась вопросом, когда она могла бы начать говорить это и фактически иметь в виду это. — Ты больше не на крючке, ты… Теперь ты можешь быть свободным парнем. Ты можешь делать все, что захочешь.       — Да, — ответил он кратко. — Понял, — он прочистил горло и сунул палочку обратно в карман. — Послушай, это пустая трата времени. Я возвращаюсь в гостиную. Мне все равно, что ты скажешь Макгонагалл. И он убежал, оставив Гермиону, застывшую на месте.

***

      Рон не смотрел никому в глаза, когда вернулся в гостиную. Он проигнорировал Симуса, зовущего его, проигнорировал любопытный взгляд Джинни, проигнорировал маленького первокурсника, который бросился к нему, чтобы удостовериться, что он не забыл свою экземпляр «Квиддича», и направился прямо в свою комнату, где плюхнулся на кровать, не удосужившись переодеться.       «Теперь ты можешь быть свободным парнем. Ты можешь делать все, что захочешь».       Она имела в виду Лаванду? Она, вероятно, думала, что он пошел с ней на рождественскую вечеринку, потому что он действительно хотел, а не потому, что она спросила, а он не хотел быть грубым, отказывая ей, и потому, что он действительно хотел проверить и удостовериться, что Маклагген держался подальше от Гермионы.       В глубине его сознания было что-то, что не давало ему покоя. То, что продолжало появляться в такие мрачные моменты, как этот. Например, в те ночи, когда он не спал в своей маленькой кровати в доме своих родителей и слушал, как храпит Гарри. Что-то, что он сказал летом, когда вся эта история с Гермионой была еще свежей, новой и веселой в ее глазах. Они говорили только о квиддиче и книгах, действительно глупых вещах, но он имел в виду то, что говорил. Что если сразу не полюбил что-либо, то это легко потом отпустить.       И Гермиона отпустила его. Просто так.       «Ты можешь делать все, что захочешь».       Но он не мог. Не тогда, когда больше всего в мире он хотел, чтобы она вернулась в его жизнь. Он не мог смотреть на то, что когда-то сильная дружба ускользает, и они становятся почти незнакомцами… Но она дала понять, что он это уже потерял.       В детстве он научился не хотеть многого. Это всегда заканчивалось разочарованием. Но с ней он поскользнулся. Он позволил себе хотеть ее, позволил себе нуждаться в ней, позволил себе глупо поверить, что, может быть, это может произойти с ним… И он подумал с болью, которая пронзила настолько глубоко, чем что-либо еще, что он должен был знать лучше. Теперь он знал, что вообразил это, сфабриковал, как и все их отношения.       Щелчок открывающейся двери комнаты побудил Рона сесть, будто бы он не лежал на своей кровати в унынии, потому что Мерлин знал, как долго это было… Но это был всего лишь Гарри, который выглядел взволнованным.       — О, ты уже вернулся? — сказал он Рону, стягивая мантию через голову и позволяя ей упасть рядом с его сундуком.       — Да, я… — Рон не мог заставить себя задуматься о своей беседе — если можно так назвать — с Гермионой. — Как дела у Дамблдора?       Гарри бегло огляделся в пустой комнате, как будто не вполне доверял ее относительной приватности, и бросил «Оглохни» на них двоих.       — Он хочет, чтобы я получил воспоминания Слизнорта…       Рон слушал, восхищенный и безмерно благодарный за отвлечение внимания, пока Гарри объяснял содержание последнего воспоминания, которое он видел у Дамблдора в Омуте памяти, и чего-то под названием «Крестражи», и что только Гарри был единственным человеком, у кого есть шанс получить неисправленную версию разговора Слизнорта с подростком Томом Реддлом.       — Это будет легко, — уверенно сказал Рон. — Он любит тебя, он даст тебе все, что ты захочешь.       — Я не знаю, — ответил Гарри. — Похоже, ему действительно стыдно за то, что на самом деле произошло. Мне придется подумать о том, как это сделать… В любом случае. Как прошло дежурство?       — Как прошло дежурство?       — Прекрати, я знаю, что ты был с Гермионой… Она заставила меня дать тебе этот график, помнишь?       — Верно.       — Как все прошло?       — Хм… — Рон взял конец галстука, возясь с шелковистой тканью. В воспоминаниях мелькнуло, как шесть месяцев назад на кухне Гермиона была так близко, а ее маленькие руки завязывали галстук на его шее, их разговор был игривым и легким. Это было похоже на другую жизнь. — Позволь мне выразить это так: я думаю, что теперь ты будешь рассказывать эти истории дважды.       Гарри сочувственно поморщился.       — Мне жаль, друг.       — Да. Мне тоже.

***

      «Тебе больше не нужно беспокоиться об этом».       Но она не беспокоилась. Никогда, с того момента, как началась их дружба. Он хотел беспокоиться о ней; он всегда чувствовал, что это было то, в чем он был лучшим. Он всегда был тем, кто следил, чтобы она не изматывалась во время экзамена, и он был единственным, кто заметил, что что-то не так, когда она использовала маховик времени, чтобы ходить на слишком большое количество уроков. Но он думал, что знает, что она на самом деле имела в виду, когда сказала ему не беспокоиться о своих проблемах; Гермиона просто хотела, чтобы он оставил ее в покое.       Тем не менее, он не мог не заметить — хотя теперь это было проблематично — что она сидела одна в Большом зале каждый раз, каждый день, неделя за неделей. Он был определенно единственным, кто заботился о том, что она так взволнована, пытаясь приготовить противоядие от зелий, что она фактически окунула часть своих собственных волос в котел. Он хотел беспокоиться о ней. Он хотел заботиться о ней; но он не мог помочь.       Гермиона не хотела, чтобы он заботился о ней — не как настоящий парень, не как фальшивый парень, не как друг… Вовсе нет.       — С днём рождения, Рон! — сказал Гарри, когда Симус и Дин, шумно покинувшие спальню, направляясь на завтрак, разбудили их в первый день марта. — Держи подарок.       Гарри бросил коробку на край кровати Рона, где она упала на небольшую кучу празднично завернутых свертков. Сидя и протирая глаза, Рон быстро просматривал коробки, проводя инвентаризацию. Конечно, один будет от его родителей — и он задавался вопросом, будут ли это традиционные часы, которые дарят совершеннолетнему волшебнику, потому что после двенадцати галеонов для его уроков трансгрессии он не был уверен, сколько у них осталось на подарок для него… Тот, завернутый в ярко-оранжевую бумагу Пушек, вероятно, был от Джинни, или, возможно, от близнецов…       Когда Гарри, как всегда отвлеченный своими теориями заговора о Малфое, начал копаться в своем сундуке, Рон начал разбирать подарки. Он знал, что его семнадцатилетие было большим событием, но он все еще не ожидал такого улова: набор кожаных перчаток вратаря от Гарри; заколдованная бритва от Билла и Флер; компас для метлы от Джинни; коробка румынских сладостей от Чарли; и от его родителей — тяжелые золотые часы с рунами, выгравированными на краю, и крошечными движущимися звездами на его поверхности. Он уставился на них, осторожно держа часы в руках, как будто любое внезапное движение могло заставить их исчезнуть. На часах не было ни царапины, ни даже отпечатка пальца; они все еще были в шикарной маленькой коробке от «Твиллфит и Таттинг».       — Смотри, что мама и папа подарили мне, — взволнованно сказал Рон Гарри, держа часы вверху. — Ух ты, а через год меня ещё и совершеннолетие ждёт…       Гарри бросил на него быстрый взгляд, пробормотав «круто» в ответ, продолжая копошиться вокруг своего сундука.       Счастье Рона немного угасло, но не из-за вялой реакции Гарри. Он открыл все, кроме коробки от тети Мюриэль (он не хотел знать, что там за пассивно-агрессивное оскорбление, маскирующееся под подарок), но было глупо надеяться на то, что будет что-нибудь от Гермионы. Не то чтобы он чего-то ожидал. Он сказал себе, когда ложился спать прошлой ночью, что она, вероятно, даже не заметит, что это был его день рождения. Но, по глупости, он надеялся.       Аккуратно закрепив часы на своем запястье, он встал с кровати, чтобы переодеться на завтрак, и увидел коробку с шоколадными котелками, лежащими на полу перед кроватью. На них не было записки, но, возможно, они были с другим подарком, или другие парни в его комнате объединились, чтобы купить их. Или, может быть, карточка потерялась… Он открыл крышку и сунул один котелок в рот, жуя, когда заглянул под свою кровать. Он не мог не думать, что Гермиона знала, как сильно он любит шоколад.       Но он не нашел записку. Беспокоясь, он сел на пол и откусил еще один кусок. Они были более сладкими, чем раньше, словно начинка отличалась от обычной, но он пожал плечами и предложил Гарри. Гарри отмахнулся и продолжал копаться в его сундуке.       Он попытался встать, но его голова немного поплыла, и он смутно удивился, почему сидел на полу, прежде чем воспоминание вернулось к нему. Он искал записку от Гермионы… Но почему? Он встал, щурясь от вращения комнаты — сахар из пирожных явно ударил в голову — и отклонил приглашение Гарри на завтрак. Все его чувство голода прошло, а чье-то лицо продолжало плыть в первых рядах его разума. Кто-то с кучей черных блестящих волос и темными блестящими глазами… Ромильда Вейн, вот кто это был. Мерлин, она была прекрасна, как он никогда раньше этого не замечал? Ему нужно было поговорить с ней, ему нужно было увидеть ее… Почему Гарри не мог понять? Это было намного важнее, чем завтрак. Это было важнее всего, даже важнее неясности в его мозгу и странной боли в правой руке — о, он ударил Гарри по уху, вот в чем проблема. Ну, он сказал что-то плохое о Ромильде, поэтому он, вероятно, это заслужил…       Но нет. Он не мог пойти на встречу с Ромильдой в пижаме, это так унизительно… Но ведь они были родственными душами, не так ли, поэтому она не стала бы возражать. Он не мог дождаться, чтобы поговорить с ней. Возможно, она могла бы закончить свой дополнительный урок зелий пораньше и провести с ним остаток дня, недели и года, может быть, всю оставшуюся жизнь. Она могла прийти в Нору и встретиться с его семьей, она могла пойти в качестве его пары на свадьбу Билла и Флер, а затем у них могла быть их собственная свадьба и множество маленьких рыжеволосых детей. Или темноволосые дети. Они были бы красивее, если бы были похожи на нее.       Слизнорт был не так уж и плох. Успокоительное для нервов, это было мило с его стороны. Он не мог думать о милой, прекрасной Ромильде, без дикого трепетания в животе, поэтому выпил его, и все за один раз.       Ой. Ой.       Со стоном Рон опустился на потрепанный диван Слизнорта и спрятал лицо в ладони. Когда он осмелился поднять глаза, он увидел, что Гарри улыбается ему.       — Готов вернуться к нормальной жизни?       Пока Слизнорт развлекался, болтал о Роне и рылся в своих запасах — для профессора он действительно держал слишком много спиртного в своем кабинете — Рон снова опустился на подушки и молился за свой живот, чтобы тот прекратил урчать.       — Извини, что ударил тебя, — сказал Рон, глубоко вздохнув, пытаясь сдержать рвотные позывы, чтобы не испачкать весь ковер Слизнорта.       — Не беспокойся об этом, — сказал Гарри, все еще улыбаясь. — Ты был не в своем уме.       — Да, это точно.       — Я думаю, что ты собирался жениться.       — Так и было, — признался Рон с мрачным смехом на фоне безумия всего этого. — Какой день рождения, а?       — Все еще может стать лучше, — сказал разумно Гарри, в тот самый момент, когда Слизнорт подошел к ним с бутылкой медовухи и тремя бокалами.       — Всё, что ему требуется, это немного встряхнуться, — радостно сказал Слизнорт. — Вот вы где.       Рон изучал янтарную жидкость в своем стакане. Ему было семнадцать, в конце концов, это не было незаконно (Гарри был под вопросом, но Гарри был вне правил в глазах Слизнорта), и таким способом начать свой первый день как совершеннолетний по закону…       — Ну, — добавил Слизнорт, поднимая свой бокал, словно произносил тост, — с днем рождения, Ральф…       Закатив глаза — профессор до сих пор не удосужился узнать его имя — Рон сделал большой глоток из кубка.