All My Best Lies

      «Наверное, спит», — подумала Гермиона, накладывая кашу в свою миску. Ее взгляд устремился на пустынную скамью, которую обычно занимали Рон и Гарри. В конце концов, это была суббота и его день рождения — и она не обвиняла его в том, что он хотел поваляться в постели подольше сегодня.       Или, может быть, они пробрались в Хогсмид. У нее в голове возник Рон, оплакивающий отмененный несколько недель назад поход и раздраженный тем, что теперь у них есть только уроки трансгрессии. Это было бы абсолютно глупо, совершенно безрассудно — поход в деревню был отменен по весомой причине, и для Гарри было бы опасно ходить туда, где пожиратели смерти могли легко его найти — именно поэтому она подозревала, что Гарри и Рон вполне могли сделать именно это.       Гермиона посыпала кашу корицей, помешала и отправила ложку в рот, хотя и едва почувствовала ее вкус. Она вспомнила свой семнадцатый день рождения так же четко и ясно, как будто это случилось вчера: Рон, спящий на диване в гостиной, сладость мороженого на языке, треск шариков из сахара, когда он высыпал их в вазочку. И вот они здесь, ему семнадцать, и она даже не была уверена, увидит ли его.       Она ненадолго задумалась о подарке для него. Ничего слишком сложного, возможно, просто коробка с шоколадными лягушками или книга по шахматным стратегиям, которую она видела в каталоге «Флориш и Блоттс». Что-то небольшое, в качестве оливковой ветви, как способ показать, что даже если они больше и не были друзьями, это вовсе не означало, что она ненавидела его.       Но затем она наконец-то решила, что ему подарить, и все глупые незначительные идеи, которые казались хорошими еще в феврале, оказались неправильными. Их было либо слишком много, либо недостаточно. Она думала о миллионе подарков, которые он мог бы неверно истолковать. Единственная идея, которая ей действительно понравилась, — подарить ему вазочку с мороженым и баночку с разноцветными шариками из сахара, как он сделал для нее, но это было бы слишком похоже на притворство, будто они были на самом деле друзья, а было совершенно ясно, что это не так. У них не было общих шуток, ведь они не разговаривали уже два месяца.       Она помешала ложкой кашу, хотя у нее толком не было аппетита. Через несколько месяцев должны были пройти экзамены, и она почти могла слышать в голове голос Рона из прошлых лет, который настаивал на том, что ей нужно правильно питаться, иначе все ее обучение будет напрасным.       — Я думал, ты ждешь Джинни, — сказал Симус Дину, когда тот подошел к столу в одиночку. — Или она наконец-то бросила тебя?       Дин ничего не ответил на дразнящую усмешку Симуса.       — Я подождал… И когда мы шли сюда, Макгонагалл подошла к нам и сказала, что Джинни должна пойти с ней, потому что с Роном что-то случилось.       Голова Гермионы повернулась так быстро, что у нее на шее хрустнул сустав.       — Повтори снова, — потребовала она, наклонившись над столом к ним. — Что с ним случилось?       — Я не знаю, — повторил Дин, выглядя немного ошеломленным. — Я просто знаю, что он в больничным крыле…       — Ну, что она сказала?       — Немного, просто что Рон в больничном крыле, и Макгонагалл собиралась отправить сову их родителям.       Шестеренки быстро заработали в голове Гермионы, когда она сложила все вместе. Рону было сейчас семнадцать, что означало, что он был взрослым в глазах волшебного общества, а это, в свою очередь, означало, что он не обязан предупреждать своих родителей обо всем, что с ним происходит. Мадам Помфри чувствовала бы себя обязанной сделать это только в том случае, если бы ситуация была действительно ужасной, и именно это откровение заставило Гермиону соскочить со своего места, оставив свою сумку позади, и выбежать из Большого зала.       В спешке и бешенстве она едва могла вспомнить, куда идти. Гермиона снова почувствовала себя первокурсницей, когда все коридоры выглядели одинаково. Она встала на лестницу только для того, чтобы обнаружить, что та вот-вот отсоединится от стены. Ничего другого она не видела: Гермиона сделала прыжок, преодолев расширяющийся промежуток, затем поспешила вниз по коридору, минуя повороты и игнорируя недоуменные крики портретов на стенах. В конце самого длинного коридора — всегда ли замок был таким большим? — Гарри и Джинни стояли у входа в больничное крыло, и Гермиона ускорилась, как бегун на финальном отрезке.       — Что произошло?! — она задыхалась, когда они смотрели на нее. — Он в порядке? Что случилось?       — Яд, — просто сказала Джинни, ее лицо было бледным.       — Яд? — Гермиона повернулась к Гарри, адреналин захватил ее тело с такой силой, что она дрожала. — Как он попал… Или это была какая-то глупая шутка с днем рождения?       Гарри отпрянул. — Шутка? Ты в своем уме?       — Ну, что случилось потом? Я только что слышала, как Дин говорил об этом…       — О, хорошо, — насмехалась Джинни, хотя она все еще выглядела очень подавленной. — Рада, что это уже превратилось в сплетни.       — Я тоже, иначе я никогда бы не узнала! Так что, кто-то просто скажет мне, что случилось? — потребовала Гермиона снова.       — В общем… — Гарри сглотнул. — По сути, он случайно съел шоколадные котелки, в которых было любовное зелье.       — Что?       — Ромильда Вейн дала их мне несколько месяцев назад, возможно, потому что хотела, чтобы я привел ее на ту чертову вечеринку. Только я никогда не ел их. Это длинная история, но я отвел Рона в кабинет Слизнорта, чтобы получить противоядие. Рон был совершенно не в себе, он даже ударил меня, — он указал на ухо, которое выглядело довольно красным, — но в любом случае Слизнорт дал ему противоядие, и Рон пришел в себя, а затем Слизнорт подумал, что мы должны выпить медовуху, которая у него была, так как у Рона день рождения и все такое… — Гарри замолчал, на его лице отразилось горе. — И Рон выпил это первым, и это было… Он рухнул и начал задыхаться, и синеть, и… И я побежал за безоаром, и это, похоже, сработало, а Слизнорт пошел за помощью, и… И они еще пока не пускают нас увидеть его.       Ноги Гермионы ослабли, и вовсе не от долгого бега.       — Боже мой, — тихо сказала она, прислонившись к стене для поддержки. — Так… Он будет в порядке?       Гарри беспомощно пожал плечами. Его зеленые глаза подозрительно заблестели. — Я не знаю.       — Почему Слизнорт хотел причинить ему боль?       — Я не думаю, что это так, я думаю… Я не знаю. Я не знаю, что я думаю. Я ничего не знаю.       Гарри опустился на пол, прислонившись спиной к стене, и Гермиона последовала его примеру. Горячие слезы текли по щекам, но она не удосужилась стереть их.       Рон должен быть в порядке. Должен. Другого варианта нет, потому что если он не будет… Если бы существовал мир, который продолжал бы вращаться без Рона Уизли в нем… Сама мысль об этом приводила в отчаяние. Все может закончиться так, что он никогда не узнает, как много он для нее значит, и что, несмотря на все это, он все еще остается ее самым любимым человеком во всем мире. И что их последний разговор был коротким, злым и холодным.       Снаружи шла война. Настоящая война. Та, которая пробиралась сквозь стены замка и угрожала каждой вещи, которую они знали и любили… А другие вещи, которые вбивали клин между ними, такие как квиддич и долг старосты, были настолько тривиальными и мелочными, что Гермиона могла бы смеяться, если бы ее мучение не было таким сильным. Самая умная ведьма своего курса не могла поверить, какой глупой она была.       Профессор Дамблдор подошел к ним. Его голубые глаза мерцали за стеклами очков. Он кивнул в знак признательности всем троим и использовал свою палочку, чтобы открыть двойные двери. Когда он вошел внутрь, Джинни встала на цыпочки, пытаясь заглянуть через него.       — Видно что-нибудь? — прошептал Гарри.       — Нет, — печально сказала Джинни, сев и скрестив ноги рядом с ним на каменном полу. — Он слишком быстро закрыл дверь. Наверное, он не хочет, чтобы мы видели.       — Но он все еще там? Он не в Мунго?       — Я не знаю. Я не могу сказать, — Джинни тяжело вздохнула и положила руки на бедра. — Я просто не понимаю, почему Слизнорт отравил медовуху.       — Не знаю, — сказал Гарри. — Он сказал что-то о том, что хранил ее на Рождество… Или, может, он получил ее на Рождество… Может, это было предназначено для него?       Гермионе не хватило сил присоединиться к дискуссии. Их слова пролетели мимо нее; она могла думать только о Роне. Маленькие воспоминания, которые она не так долго старалась забыть, пробрались к ее разуму. Например, на четвертом курсе, когда Живоглот — к изумлению и немедленному подозрению Рона — свернулся калачиком на его коленях, когда они помогали Гарри изучать защитные заклинания. Или то, как он играл с рычагом на тостере Грейнджеров на следующее утро после свадьбы Фреи и Дэвида, не понимая, почему тост должен был вот так выпрыгивать: «Разве вы не можете просто посмотреть на него и попросить?» Как он все время взлохмачивал свои волосы, чтобы они выглядели так, будто их растрепал ветер, после того, как Гриффиндор выиграл кубок по квиддичу на пятом курсе. То, как он сказал холодным ноябрьским утром в одиннадцать лет: «Мне очень жаль, что я сказал, что ты кошмар. Я не это имел в виду».       Этого не могло быть. Этого не может быть.       Примерно в полдень профессор Макгонагалл принесла их маленькой группе поднос с сэндвичами и кувшин воды, а затем вошла в больничное крыло. Джинни снова попыталась мельком увидеть происходящее внутри, но была разочарована.       — Это хороший знак, — сказал Гарри разумно. — Это значит, что он все еще здесь, а не в Мунго.       — Да, — согласилась Джинни, — но тогда почему они не позволят нам увидеть его?       И время потекло дальше. Бутерброды так и лежали нетронутыми — Джинни взяла кусок хлеба, а затем бросила его обратно на поднос — и разговор между ней и Гарри стал повторяющимся. Максимум, к чему им удалось прийти, это то, что отравление Рона было несчастным случаем, что не могло устроить любого из них.       Небо снаружи потемнело и стало темно-синим, когда прибыли мистер и миссис Уизли. У взрослых едва было время, чтобы заключить их в объятия и попытаться ободрить их (что только усиливало чувство вины Гермионы — почему они пытались ее утешить? В конце концов, Рон был их сыном), прежде чем их отвели в кабинет Дамблдора.       — Они бы сказали нам, верно? — сказала Джинни, наблюдая, как ее родители идут по коридору. — Если бы все было действительно плохо?       — Нет новостей — это хорошие новости, — сказал Гарри пытаясь быть оптимистичным.       Наступила ночь, когда двойные двери наконец распахнулись, столкнув блюдо сэндвичей на пол, и мадам Помфри высунула голову.       — Он все еще спит, — любезно сказала она, — но вы можете войти и увидеть его сейчас.       Облегчение так сильно захлестнуло Гермиону, что по ее лицу снова потекли слезы. Рядом с ней Гарри встал и протянул руку, чтобы помочь ей встать на ноги, и все трое вошли в комнату. У дальней стены была занята только одна кровать, куда и повела их мадам Помфри.       Если бы не бледность лица Рона и множества бутылочек с зельем, установленных на столе рядом с ним, можно было подумать, что он просто спит. Он выглядел умиротворенным и спокойным. Подумать только, что несколько часов назад он задыхался на полу в кабинете Слизнорта — Гермиона заглушила эту мысль в своей голове. Он был жив, и на этом она хотела сосредоточиться. Размеренные вдохи и выдохи, случайное подергивание руки на простыне, периодически трепетавшие веки.       Гермиона и Джинни сели по обе стороны кровати, Гермиона — слева. На его запястье поблескивали золотые часы с маленькими звездами, сверкающими по всему ободку: подарок на день рождения от родителей, наверное. Они выглядели совершенно новыми, и ее горло сжалось при мысли о том, насколько он, наверное, был взволнован.       В десять минут девятого вошли близнецы с ярким подарком в руках Джорджа. Они, как и все остальные, хотели услышать историю о том, как все произошло, и Гарри пришлось вновь повторить все. Это привело к той же дискуссии, которую Гарри и Джинни вели в коридоре весь день. Гермиона наполовину слушала, наполовину смотрела на Рона, сопротивляясь желанию взять его за руку.       — Целью отравителя вполне мог быть Дамблдор, — сказала Джинни, вероятно, в десятый раз за день.       — Тогда отравитель не очень хорошо знал Слизнорта, — вздохнула Гермиона, измученная их размышлениями. Ее голос был хриплым и низким, когда она говорила. — Всякий, кто знает его, знает и то, что такую вкуснятину он, скорее всего, оставит себе. Рон зашевелился на кровати, и все глаза уставились на него.       — Ер-ми-наа, — прохрипел он, наклонив голову на подушку и пробормотав неразборчиво, а затем захрапел.       Гермиона уставилась на него, едва замечая, как распахнулись двойные двери, и Хагрид ворвался внутрь, оставив после себя огромные грязные следы. «Глупо над этим думать», — сказала она себе. Не было уверенности, что он на самом деле пытался назвать ее имя. Он просто бормотал во сне, как и все люди, и, скорее всего, это было просто совпадение, что он пробормотал некоторые слоги, которые, будучи соединенными вместе, звучали как ее имя… Ее невероятно необычное имя, в тот самый момент, когда она впервые за несколько часов заговорила…       Но она никогда не верила в совпадения и подумала, когда мадам Помфри вывела их всех из больничного крыла через несколько минут, что не стоит и начинать.

***

      — Фу-у, — простонала Джинни на следующее утро за завтраком, и кусочек тоста с маслом замер на полпути к ее рту. — Серьезно, Маклагген? Ты шутишь, верно?       — Хотелось бы, — мрачно сказал Гарри. — Он загнал меня в угол прошлой ночью и сказал: «Не мог не заметить, что твой лучший друг чуть не умер сегодня, так что тебе понадобится новый вратарь, да?» — он с отвращением бросил вилку на свою тарелку.       — Просто проведи новый отбор, — Гермиона попыталась рассуждать с места рядом с Джинни. — Он не сможет утверждать, что это несправедливо. Или, возможно, он так и сделает, но будет неправ.       — Нет времени, — посетовал Гарри. — Матч состоится в субботу, сегодня вечером мы должны тренироваться. Кроме того, он был вторым после Рона, когда я впервые проводил отбор в команду.       — Но он та еще задница, — заметила Джинни.       — Я знаю, но это только на один матч.       — Может быть, ты мог бы сыграть за вратаря, а я буду ловцом, и мы найдем запасного охотника…       — Я ужасен как вратарь, — сказал Гарри, — и правила гласят, что в любом случае мы не можем менять так много игроков…       Гермиона перестала их слушать. Ее разум сосредоточился на вечерней квиддичной тренировке, которая займет у Гарри и Джинни как минимум пару часов. Они хотели тренироваться, пока еще было светло, что означало, что тренировка будет проходить до комендантского часа… Что, в свою очередь, означало, что больничное крыло все еще будет открыто.       Она провела день в библиотеке, помогая Джинни подготовиться к предстоящему экзамену по истории магии, пока Гарри пробирался на кухню, намереваясь переправить выпечку в больничное крыло. Наконец, когда часы пробили пять, Джинни сунула экземпляр «Истории магии» в свой рюкзак.       — Ты можешь прийти посмотреть на тренировку, если хочешь, — сказала Джинни, вставая и вытягивая руки над головой. — Это будет катастрофа, но ты все равно можешь посмотреть.       — Нет, спасибо, — ответила Гермиона, тоже поднимаясь. — Я думала, что схожу в больничное крыло.       — Ой, — Джинни заметно повеселела от этой новости. — Хорошо, это… Это здорово.       Гермиона кивнула:       — Это просто дружеский визит.       — Ну, — продолжила Джинни, — спасибо за твою помощь. Войны великанов все еще скучны, но…       — Но это не так, — возмутилась Гермиона, — не тогда, когда думаешь о воздействии, которое они оказали на разделение земель в северных горных хребтах — некоторые из этих споров все еще продолжаются…       — О боже, — простонала Джинни, перебрасывая сумку через плечо, — пожалуйста, не начинай снова. Мне пора.       Джинни, махнув длинным хвостом, в который были собраны ее волосы, поспешила покинуть библиотеку. Гермиона подождала, пока не раздался стук большой дубовой двери, затем собрала свои вещи и направилась в коридор. Известие об отравлении Рона распространилось среди студентов, но не вызвало той паники, которая была после проклятия над Кэти Белл. Вероятно так произошло потому, что ужас отравления был смягчен фактом, что Рон был на пути к полному выздоровлению. В результате замок был в меру занят студентами, посещающими различные клубы и встречи, и, хотя Гермиона изо всех сил пыталась понять это — несмотря на положительный результат, Рон все еще находился в серьезной опасности — вся эта деятельность сменила удушающую тишину.       Ее сердце билось чуть быстрее, чем обычно, когда она открыла дверь в больничное крыло и направилась к дальней кровати. Мадам Помфри ухаживала за парой первокурсников, которым каким-то образом удалось поменять уши с руками, и те хныкали в кроватях, ближайших к двери. Мысленно извинившись перед ними, она подумала, что ей это было на руку; Гермиона предпочитала, чтобы их не прерывали.       Рон спал, когда Гермиона шагнула за ширму, окружавшую его кровать, поэтому она села на то же кресло, которое занимала прошлой ночью, и начала его осматривать. Румянец вернулся к его щекам, и его лицо было не таким бледным, как было раньше. Эти признаки выздоровления помогли Гермионе успокоиться. Она неуверенно протянула руку и погладила его усеянную веснушками кожу. В прошлом она так много раз держала его за руку, но так никогда не было. Так она сдерживала себя раньше… Но не сейчас.       Он пошевелился, один глаз раскрылся:       — Эй, — прохрипел он голосом слегка громче шепота.       — Привет, — сказала Гермиона, так же тихо. — Прости, я не хотела тебя разбудить.       — Все в порядке, — свободной рукой он помог себе принять сидячее положение. — Я должен принимать настой руты примерно каждые два часа, и он вызывает сонливость. Я спал полдня.       Его рука все еще была в ее, так что их ладони оказались соединены.       — Как ты себя чувствуешь?       Рон слегка пожал плечами, его губы дернулись: — Бывало и хуже.       — Да?       — Я не знаю, — сказал он, теперь улыбаясь, — это просто то, что ты говоришь, не так ли?       — Вообще-то, я не думаю, что это так, — ответила Гермиона, и теперь она тоже улыбалась.       — Ах, хорошо. Печенье? — предложил он, наклоняя голову к тумбочке, где на тарелке лежали несколько пряников.       — Нет, спасибо. Значит, Гарри был здесь?       — Да, недолго. Я не… — Рон еще немного приподнялся, хотя усилие заставило его поморщиться. — Я не думал, что ты зайдешь.       И вот оно. Легкое настроение быстро сменилось воспоминаниями о напряженности последних нескольких месяцев.       — О… — сказала Гермиона, — ну, мне не нужно оставаться, если ты не хочешь, чтобы я…       — Нет, — пальцы Рона сжались вокруг ее. — Нет, ты не знаешь, как я рад тебя видеть… Мне показалось, что я услышал твой голос прошлой ночью, но потом проснулся, и здесь никого не было, и я подумал, что мне это приснилось.       — Тебе это не приснилось.       — Послушай, Гермиона, — сказал Рон, его глаза, теперь большие и яркие, устремились прямо на нее, — я не знаю, как в последнее время мы так запутались, но… — он, казалось, успокаивался. — Быть на грани смерти действительно заставляет тебя подумать — и я так по тебе скучаю, — он посмотрел на нее умоляющими глазами. — Я знаю, что это было… Я имею в виду, этот год был сумасшедшим, но… Я просто хочу снова стать друзьями. Можем ли мы просто вернуться к этому?       Сейчас или никогда. И если она сдержится, если она не разрушит стены и никогда не скажет ему, что она на самом деле себя чувствует, или чего она действительно хочет, у нее никогда не будет другого шанса.       — Можем, — неуверенно сказала она, — но это не совсем то, чего я хочу… Нет, послушай, — добавила она, когда разочарование отразилось на его лице. — Я знаю, что я не всегда хороша в том, чтобы быть честной со всеми в моей жизни. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо, но я хочу изменить это, и я хочу быть честной с тобой, и… — она быстро моргнула, возводя глаза к потолку, вызывая особую храбрость, которая потребовалась для этого признания. — И я хочу большего с тобой. В прошлом году, все время, когда мы притворялись, я… Я не притворялась. Я хотела, чтобы это было так реально, очень сильно…       — Мы оба такие глупые, — сказал Рон с удивлением.       Гермиона снова моргнула; из любого ответа, который он мог дать, это был последний ответ, которого она ожидала.       — Что?       — Я тоже хотел, чтобы это было по-настоящему, — сказал он, его голос становился все яснее, сильнее. — Раньше… Это было глупо, но раньше я привык воображать, что так оно и было, реально. Просто я ни разу за миллион лет не подумал бы, что ты…       Каждая клетка в теле Гермионы словно вибрировала; у нее никогда не было такого адреналина.       — Я тоже.       — Как и я, — рука Рона дрожала вокруг ее. — Значит, это значит…       — Что мы можем сделать это по-настоящему.       Теперь он сиял, глядя на нее, кончики его ушей покраснели.       — Можем сделать, да.       Они могли продолжать идти вперед и назад. Они могли продолжать болтать, передавая мяч обратно на площадку друг друга… Но теперь они никуда от этого не спрячутся. Прежде чем Гермиона смогла задуматься, она наклонилась к нему, ее свободная рука была прижата к краю кровати, и она крепко прижалась своими губами к его.       Их губы идеально сочетались друг с другом; его губы мягкие, нежные и с оттенком корицы от печенья, и Гермиона вздохнула, забыв о том, где они находятся, ничего не чувствуя, кроме него и его теплых пальцев, ласкающих ее… Но он слишком рано отстранился от нее, тяжело дыша.       — Извини, — выдохнул он, — я не должен… — он слегка рассмеялся, — ускорять свой пульс прямо сейчас.       — Ой, извини…       — Нет, не надо, — он слегка потянул ее за руку. — Это того стоит, иди сюда.       Она снова приблизилась к нему, мягко целуя его губы, едва ли способная поверить, что это действительно происходит в ее жизни.       — Это… — его лицо было все еще так близко к ее, что она могла видеть серебряные пятна в его радужках. — Это по-настоящему, верно? Правда?       — Правда.       — Я не собираюсь завтра проснуться и узнать, что мне это приснилось!       — Я могу ущипнуть тебя, если хочешь.       — Нет, — он наклонил лицо, чтобы еще раз дотронуться до ее губ. — Я знаю, что это реально.