Здесь наши - ты слышишь? - стучат в унисон сердца!

Обуться, упершись ногой в полочку под зеркалом в коридоре: раз ботинок - два ботинок, шнурки в носки, штаны сверху, готово. Куртка с крючка, мех еще после вчерашнего снегопада не высох, надо было отстегнуть капюшон и на батарею, но теперь-то что, ладно. Шапка, шарф в два слоя, декабрь все-таки, колюче-кусачий, антарктидный, толстые варежки. Телефон, наушники - запомнить, в какую сторону сгибать проводок, чтобы не фонило, что еще? Рюкзак, точно. Тяжелый, потому что родикова неделя таскать учебники. Мать выходит проводить, халат в шотландскую клеточку, полотенце на голове: удачи в школе, Родя, мелочь на проезд есть? Есть, полные карманы, я Центробанк, мама, меняю рубли на автобусные билеты, курс десять к одному, и убийственный взгляд кондукторши довеском. Звенят ключи, ригели выщелкиваются из пазов, дверь распахивается, на лестнице темно: на этаже вчера перегорела лампочка. Проскользнуть у матери под рукой, слететь вниз, барабаня пальцами по перилам, пролет, пролет, пролет, о, соседка с таксой под мышкой, здрасьте, да, на занятия, а кто это тут у нас, дай, Джим, на счастье лапу мне, хороший мальчик, ну ладно, я пойду, хорошо, передам. Бежать дальше, но уже с облизанным носом, тут же забывая про приветы, кому они, блин, нужны. В почтовом ящике торчит новая квитанция: колонки, столбики, цифры, где деньги, Лебовски, заплати за отопление и вывоз мусора, Лебовски. Подъезд, лохматый коврик, коляски в тамбуре, откуда столько, у всех дедлайны продолжения рода одновременно, что ли, гореть начали? Пальцем в кнопку. Внимание, входим в российскую зиму. Задраить люки, вжикнув молнией пуховика. Поднять шарфы до глаз. Пусть лучше очки запотеют, чем нос отвалится. Шагнуть через порог. На улице темно тоже, только фонари под козырьками светятся золотым, за ночь опять нападало, дворник успел расчистить только половину двора, идешь – проседаешь чуть, вон голый прямоугольник, не заметенный еще снегом, серый на белом, это след от отцовской Лады, он мог бы и Родю добросить, но Родя всегда отказывается, потому что типа хочет поспать лишние пятнадцать минут, а на самом деле, конечно, из-за Эдика. В школе там не до всего: дотянуть бы до большой перемены и не умереть от бессмысленно-информационного перегруза, да еще и люди-люди-люди кругом, и у них глаза жадные, свистливые рты, липкие мысли, короче, спасибо, не надо, а тут двадцать минут пустых дворов бок о бок, поговорить нормально, выяснить что, варежками зацепиться. Холод, конечно, собачий, но это и не Малибу, а Деринск, здесь зима с ноября по март, и немеющие постепенно пальцы – малая цена за витальную потребность в эдиковом утреннем бубнеже над ухом. Поэтому – автобус. То есть, остановка сначала: обогнуть дом, мимо мини-маркета, мимо аптеки, мимо булочной, а там только начинается жизнь: переворачиваются таблички, расшториваются витрины, нехотя включаются вывески, обмотанные гирляндами елочки в кадках возле цветочного перемигиваются красным, синим, зеленым, потом – вверх по улице. На фонарях праздничные растяжки сообщают, угрожая восклицательными знаками, как хорошеет город, видимо, какой-то другой. Завернуть, спуститься в переход, нежный запах перегара от инвалида на картонке, щербатая щель его кривой ухмылки, мутные гомеровские глаза, Боря бы заблагодетельствовался, золотая, блин, антилопа каждого местного нищего, ступеньки-ступеньки - локация для постапокалиптичного хоррора, и воняет, будто сгнили с десяток зомби, обогнать тетку в боярской шубе, ура, поверхность. Не тот троллейбус отходит со скрипом, надрывным, печальным: плач Ярославны по провинциальному автопрому, рядом бабушка везет крошечного пиздюка на санках, полозья скрежещут по песочку, от слияния звуков сводит зубы. Перетоптаться, посмотреть вдаль, а, вон, на мосту, еле тащится, бочонок на колесах, можно время глянуть. Ага, нормально. Успевает. Эдик еще дома, слушает наставления Сони, сообщает, во сколько вернется, клюет в подставленную отвисшую щеку. Родя же как-то пошутил про непрямой поцелуй с его мамкой с Эдиком в качестве промежуточного звена, и закономерно получил по шее, и Эдик еще два дня не давался в руки, а потом не выдержал сам и запрет снял. Но Родя все равно теперь заветную мыслепапку с панчлайнами про мамаш при нем расчехляет крайне редко, мало ли. Все, автобус. Тормозит, моргает фарами, дверцы расхлопываются: одна человеческая единица вышла – другая вошла, мировой баланс восстановлен. Влезть в салон, протиснуться сквозь народ, обо всех рюкзаком обтереться, наступить на чью-то ногу, извините, я случайно, сиденье кондуктора в мишуре, под ним лужа – натекло от чужой обуви, вот, возьмите, пожалуйста, ссыпать мелочь в подставленную горсть, ждать, пока пересчитают и кивнут, получить билет, несчастливый, кстати, ну и ладно, счастливый на остановке ждет. Взяться за поручень, глядеть в отогретую кем-то дырку в заледенелом окне: верхние этажи домов, покатая крыша ТЮЗа, крестик дальнего храма, просвет, снова дома, нет, я на следующей, верхушки сосен в сквере, та крутая пятиэтажка с лепниной и маленькими балкончиками, стоп. Толкнули в спину, спасибо, блядь, от души. Поддернуть рюкзак, нарочито неспешно сойти вниз, а вот нечего было торопить, ждите, но все равно сорваться и выпрыгнуть, выдернуть наушники, прости-прости, Васильев Саша, потом допоешь, покрутиться на месте, поправить очки, задрожать желудком, ну где, где, а. Эдик. Стоит. Слева от людей, у обклеенного объявлениями столба. Видно одни глаза: сверху шапка, снизу шарф, и завитушка у виска торчит, маленькое такое темное колечко, мягкое, пружинистое, Роде ли не знать. Подойти, обнять взглядом, потрогать варежкой за рукав: привет! – привет, пошли? – пошли. И идти. До светофора рассказывать про свои дела, до трансформаторной будки на углу - спрашивать про его. Ничего, нормально, бла-бла про маму, бла-бла про погоду, бла-бла про родиковы грядущие семнадцать, ты меня даже не слушаешь, а я о твоем празднике говорю вообще-то, алло, прием. Развернуться, пойти спиной вперед, ответить, что слушаешь, просто что тут придумывать, пускай все у него на выходных собираются на тихое тортоедство, потом можно в кино или погулять, хз, короче, времени еще два дня, а денег на грандиозную вечеринку нет, американский двоюродный дед-мультимиллионер вряд ли появится, чтобы сделать бездей внука действительно хэппи, да не врежусь я никуда, спокойно, ты же мне не дашь упасть, ну Эдик, ну хорошо, пойду нормально, доволен, зануда, давай, шевели ластами, звонок в восемь тридцать. Смириться и подстроиться под чужой черепаший шаг, ухнуть в начавшиеся дворы, мир вокруг - гжель сплошная: рассветные сумерки покрасили в густой синий дома, гаражи, машины, тополя с метастазами вороньих гнезд, обожаемый младшеклашками канцелярский ларек, переполненные мусорки, только снег остался белым, матовым, будто подсвеченным изнутри, новый и чистый. Специально свернуть к нехоженому и следить вьющейся цепочкой отпечатков, оглянуться, у Эдика улыбаются глаза, протянуть к нему руку, прохожих нет, подождать, пока возьмется, через две варежки не ощущаются пальцы, что ж, вести так. Дернуть за ближнюю ветку, маленький сугроб осыпается бенгальскими искрами на голову и плечи, отфыркнуться. Ну что ты делаешь, Родя, блин, ты теперь как ебаный йети, стой спокойно, я отряхну. Подходит, ботинками в ботинки, задирает подбородок, счищает снег деловито, подъездная дверь пиликает, появляется мужик с зевающей дочкой, портфель с котиком на широкой спине: не спи, опоздаем, не забудь сегодня сменку. Разжать ладони, Эдик вздыхает, пора пилить дальше. Вглубь и вглубь, вот и спортплощадка, лопнувший на углах асфальт – корни в расщелинах, не споткнуться бы, растянутые сетки футбольных ворот хлопают по ветру, вон об те Родя в прошлом году приложился головой, увлекся, пропустили два гола, мяч близко, а штанга ближе, не ушибся, но очки треснули, пространство размылось, координаты сбились, где я, ау-ау, все незнакомое, дезориентация завтраком лезла наружу, и Стас вел его, зажмуренного, до остановки - сдать матери, Эдик шел рядом, держал за локоть и сообщал, где именно они идут, заправский джипиэс, блин. Пересечь, наконец, это поле, русское, но из экспериментов в нем – четвертные километровые нормативы на время, когда язык на плече, стартуешь человеком – добегаешь Буратино, деревянным, разболтанным в коленных стыках, почини меня четверкой в журнале, физрук Карло, иначе я щас развалюсь на полешки и привет. Впереди зеленая решетка, раззявленные рты калиток ждут опаздывающих, время проглатываться системой образования, ей пережевываться до двух дня, переглядываться бесполезно, полу-спать, полу-мечтать съебаться, перепрыгивать генины подножки, есть каменные столовские булки, пояснять за демократию на истории, страдать на геометрии, закрашивать листы шашечками, ну, погнали. Замирает. Обернуться к нему, Эдь, резче, остальные уже пришли, или тебя на руках донести, как китайского мандарина. Качает подбородком, нет, значит. Ну а что тогда. Опускает шарф, как забрало: давай не пойдем. Приплыли. Спросить почему - узнать, что не хочется, нет, не болеет, нет, никто не обидел, нет, домашка готова, нет, нет, нет, Родя, ну просто, надоело, не знаю, не могу объяснить. Вытащить телефон, до звонка три минуты, поднажать – успеете, кто-то задевает плечом, жадный, очевидно, до знаний, беги-беги вдогонку, так, ладно, не хочешь, значит, учиться сегодня? Не хочет. Пошли назад. В смысле че, сам сказал: желания нет, я только за, да, вот так просто, я что, похож на человека, который тебя потащит ломать зубы о гранит науки, очень смешно, хотя мог бы раньше сказать – не брал бы книжки, так, если на телефоне есть деньги, скинь смску Боре, пусть сочинитель сочинит байку классухе, мама, мы все тяжело больны, у нас обострение аллергии на хуйню, иди здесь, там скользко. Отмотать обратно: реверсные решетки, поле, ворота, тропинка с их же следами, посеревшие дворы, уже не керамика – гранит, будка, светофор. Говори, куда дальше. В центр так в центр, зачем автобус, на марике быстрее, точно, у тебя же проездной, я свой так и не нашел, прикинь, надо новый взять у завуча, этот не наш, он до вокзала, а это наш, о господи, как мы все туда влезем, короче, иди первый, занимай место, ты мелкий, протиснешься, да хорош меня бить, это констатация факта, а не обвинение, кто из нас будущий Кони, ну беги. Пробраться следом, протереть запотевшие очки, аутентично российское дежавю: опять быть сельдью в бочке, усталые лица, острые локти, Кай здесь сможет собрать из морщин на чужих лбах только слово «блядь», зато алые шарики на поручнях, снежинки из фольги на ручке люка, новый год, хули, Эдик возле окна, тянет шею, надо к нему, бабка опережает, неужели превращение в ниндзя – побочка от корвалола, эх, постоим рядом. Снять капюшон, отдать рюкзак, Эдик кладет на колени к своему, смотрит снизу вверх, скосить взгляд, пожать плечами, что я сделаю, отворачивается, дышит в окно, но не трогает – грязно, иней влажнеет, скапывает под резиновый ободок стекла, получается прорубь, в ней ловится заснеженный город. Механический голос: уважаемые пассажиры, будьте взаимно вежливы, да ладно, будьте платежеспособны и хватит с вас, бабка на поворотах заваливается на Эдика, он хмурится. Двинуться ближе, вжаться своими коленями в его, потерпи, ладно. Передняя площадка, передаем за проезд, взять эдиков проездной, помахать, заплатить за себя, остановки мелькают, дверцы припадочно дергаются, бабка сползает с кресла, спасибо богу и Иисусу и Христу, плюхнуться на сиденье, почувствовать, как тут же жмется плечо к плечу, вот так хорошо. Дать наушник, нажать на кнопку, откинуться на спинку, ничего не играет, класс, пережать провод, все, слышно, Сплины про красные маки и рисовые зерна, Эдик шлепает по запястью, что такое, нормальная же песня, а, ну ладно, подари, эти совсем сломались, спасибо, ты следишь, кстати, где мы едем, молодец, тогда я посплю, лег поздно, что делал – ну угадай, мечтал о твоей мамаш…в смысле, в комп залипал, конечно, а ты о чем подумал, как это ни о чем, в следующий раз чтобы подумал о самом неприличном, ты понял, ок, я заткнулся. Съехать затылком, закрыть глаза, громкость побольше, вакуум, чужой теплый бок, еще и печка под сидушкой жарит, но сквозняк шастает по ногам, сырой оттаявший шарф, даже не движемся, неужели пробка, в Деринске машин столько нет, реально встали, пиздец. Песня за песней, белый шум голосов, чьи-то вкусные духи рядом, недовольные гудки, подбородок бьется о грудь, не разлепить ресницы. Резко подкидывает. Проморгаться осоловело, подобрать вытянутые ноги, Эдик - щекой на предплечье, рот приоткрыт, а обещал следить за маршрутом, обнимает рюкзаки, не столкнуть, пусть дремлет, выглядите, как ноль на шкале гетеросексуальности, только народ схлынул и вокруг никого, кондуктор в кроссворде, затор кончился, а был ли вообще. Смотать наушники, сунуть в карман, послушать остановку, растрясти Эдика, хоть и жалко, тоже же невыспанный. Зевает, притирается лицом, вспоминает, отдергивается, не пугайся, никто не видел. Забрать рюкзак, накинуть капюшон, выскочить в проход, дождаться Эдика, и года не прошло, добрались. Обойти слипшиеся киоски, срезать по парку, тенистая от сосен аллея, расклеванные шишки, дедушка Ленин с постамента рассказывает голубям про диктатуру пролетариата, оставшийся со дня города помост - зрелища без хлеба, репродуктор доносит музыку, три белых коня, куда мы без классики, ботинки проваливаются, рюкзак хлопает по заднице, Эдик сонно перебирает ртом, детский захлебывающийся восторгом визг воронкой ввысь, ангелы затыкают уши крыльями. Главная площадь. Контраст, все светлое: куча снега и вкрапления людей, утро разбавилось днем до бледной лазури, воздух хрусткий, ледяная Снегурочка с отломанной косой, фонари погасили, две горки с бортиками, разноцветные ватрушки, о, погнали скорей. Тебе что, пять лет – спрашивает, - на чем кататься собрался, отморозишь жопу, новую не пришьют, еще придавишь чье-то дитятко, местные яжмамаши скальп с тебя снимут. Закатить глаза. А тебе все пятьсот, душнила, бог дал горку – даст и картонку, ни один пиздюк не пострадает, на рюкзак, на телефон, начинай завидовать, один раз живем. Пошариться между лавок, реально отыскать днище коробки, использованное уже, накатанное, отлично, добежать до крайней горки, очередь поменьше, мелких штук шесть, пихаются, матери рядом, как на войну провожают, не крестят только, а Эдик – нет, стучит по виску пальцем, жестокий человек, ну Родя ему сейчас покажет капре диам по самое не могу, с ветерком помчится, отсосите, все Формулы-один. Взобраться наверх, девочка впереди сошла с дистанции, путь свободен, втиснуться на картонку, задвинуть сильнее дужки очков, как там было-то: он сказал «поехали», он взмахнул рукой, взмахнуть тоже, а хули. Машет в ответ с самым ехидным бесячим лицом. Такой Эдик. Толкнуться и вниз. Набрать скорость, волосы по щекам, уши заложило, все сливается в монохром, сторон нет, пространства нет, полое тело, а мог бы киснуть на физике, сдавило в ребрах, еще немного, шлеп, занесло. Подняться, отряхнуться, показать Эдику «окей», схватить картонку, увернуться от пищащей кегли в розовом комбинезоне, замкнуть круг, снова встать в очередь. Быть Гулливером, пропустить всех лилипутов, снова вниз, уже до конца, до снежного нескользящего настила, хорошечно, прямо как надо, опять оббежать горку, пристроиться последним. Скатиться еще, и еще, и еще, и правильно интерпретировать скрещенные на груди эдиковы руки, подойти, спотыкаясь, попробуй и ты, блин, тыщу лет не был на горках, ну как тыщу, с прошлой зимы, так классно, смотри, и жопа при мне, целенькая, да почему нет, всего раз, а один раз, как говорится, не…блядь, на нас этот аргумент не работает, сдаюсь. Выбирается из-под сплетения лямок, тянет на себя картонку, зажимает варежкой: ладно-ладно, посмотрим, что там такого невъебенного, развлечения, блин, интеллектуалов, отбивать копчик на глазах трехлеток, как я раньше без этого жил, не урони вещи, сейчас вернусь, жди. Встать на край ледовой дорожки, вмяться в снег, перекинуть оба рюкзака за спину, вглядеться: Эдик пробирается сквозь детей, серьезный, сосредоточенный, маленький Наполеон, девочка его пропускает, кладет картонку, садится, прямой и спокойный, раскидывает ноги, рывком бросает себя вперед, едет и едет, без заломов, без заячьих петляний, по-читерски идеально, это вообще законно, латентный, блин, бобслеист, ему же в роддоме вместо бирки пожизненное освобождение от физры выдали, сейчас еще и пафосно притормозит в миллиметре от родиковых ботинок, ага. Не тормозит. Оказаться подбитым, обрушиться, как карандашный колодец, рассыпать рюкзаки, уткнуться в стылое, перекатиться влево, зацепить за куртку встающего с коленок Эдика, нет, а что он думает, все можно, что ли, потянуть назад, уронить, посмотреть на его беззащитное лицо, придавить своим весом, сдунуть снежиночную крупу с очков, вот ты и попался, кто из нас теперь великий завоеватель, не брыкайся, не слезу, не простудишься, у тебя четыре свитера под пуховиком и термобелье, инфа сотка. Наклониться. Снег на ресницах - красиво, отвести волосы с чужого лба, утолкать под резинку шапки, облизывает губы, влажный розовый, киноварь, глаза распахнутые, оленячьи, гипнотическая тьма зрачка, бездна бездну призывает, ну как тут не провалиться. Знать, что нельзя, и все равно думать: надо его поцеловать, в лучших традициях говномелодрам на России-один, очень срочно, вот прямо щас, именно тут, чтобы ужаснувшиеся мамаши побежали закрывать своим детенышам лупалки, не смотри, Иванушка, пидором станешь, чтобы жирный батюшка с золотыми атлантиками под рясой потом медоточиво увещевал покаяться и жить по заповедям, чтобы Деринск вспыхнул и сгорел к хуям, осыпавшись радиоактивным пеплом под светом нового черного солнца. Эдик, конечно, должен что-нибудь с этим сделать - взвешиватель рисков, параноик и рациональная умница, планы в тисненом ежедневнике, тридцать три способа сказать «нет», хроническая переборчивость и неавантюрность, но он, как назло, лежит, раскинув руки, и ничего, вообще, ничего не делает. Дышит. Пялится. Ждет. Опереться ладонью у головы. Надвинуться. Услышать нечеловеческий вой: двое мелких борются за ледянку, стряхнуть наваждение, слезть с Эдика, разогнуться, оглянуться, не найти никого, бегущего с факелами и вилами навстречу, подать ладонь, поймать последний ускользающий топкий темный взгляд, поставить мысленную галочку подрочить на это вечером, помочь Эдику подняться, откопать рюкзаки, выбить из боковых карманов снег, надеть свой, пожевать язык, подтянуть шарф, хоть и жарко, ну, блин, короче, ладно, слушай, эм, как тебе горка? Трет шею, ага, тоже неловко, раскручивает запутавшиеся лямки, неплохо, наверное, складывает картонку на скамейку, еще послужит кому-то. Сгладить ситуацию решительным: пошли пожрем в «Ростиксе», пока мы в центре. Приготовиться к лекции про канцерогены, холестерин и жарку на прогорклом масле, сочинить тупую шутку про отжарить без масла, подавиться ей, осознав, что понятия, блядь, не имеешь – как, удаленные из истории браузера сайты не в счет, теории и в школе хватает, перезагрузиться, поставить на долгосрочную паузу последние пять минут размышлений, вынырнуть в реальность, прикинуть, как будет ближе: опять через парк или перебежать перекресток без зебры, сосчитать в уме деньги, оценить степень голода, дойти до края площади, обнаружить, что Эдик уже замолчал, поинтересоваться с чего бы вдруг, аппетит сам собой не отобьется. Охуеть, услышав, что он должен и сам про все это знать, без рекомендаций, и Эдик не его лечащий врач, че ты ржешь, это правда, и вообще, когда они еще в следующий раз выберутся в город, так что ладно, пойдем приближать инсульт, и нет, это не влияние магнитных бурь, нет, в лесу ничего не сдохло, только твое чувство юмора, Родя, и нет, мы найдем переход, а не самоубьемся под колесами, да стой, да блядь, да что ты делаешь, да мы не успеем, да у них поворотники включены, они все сюда, да серьезно что ли. Схватить чужой рукав, оценить обстановку: одни едут, одни пропускают, там далеко, там поближе, но притормозят же, а до пешеходного как до Луны пешком, стартануть, оглушиться клаксонами, споткнуться на середине, отследить Эдика, да, рядом, ускориться, вау, покруче горки, шины скрипят, рэпчик из таза, бордюр, можно остановиться. Получить тычок в грудь: ты нормальный, кто так делает, жить надоело, в следующий раз побежишь один, я такой хуйней страдать не буду. Не ловить на лжи, раздышаться, покрутить головой, ясно, сейчас направо, завернуть за угол, пройти позади единственного на Деринск торгового центра, расплыться в синих зеркальных стеклах, внюхаться в фастфудный запах, рассечь парковку, обстучать ноги о порожек, дернуть дверь. Дзынькнуть колокольчиком, упасть в тепло, гомон, смех, яркую желтизну, Эдик выбирает столик у окна, кладет рюкзак на спинку стула, выворачивается из куртки, всовывает шарф в шапку, снимает варежки, песочный свитер, широкая вязка, откидывает взмокшие волосы, впервые за сегодня увидеть его полностью, ничем не спеленутого, не отгороженного, сесть напротив, уловить телефонное трезвучие, это у тебя, о, Стас, чего пишет, где мы, на свидании, блин, в ресторане. Быстрого питания, правда, но не суть, щас будем стрипс есть с двух сторон как Леди и Бродяга, погоди, ты реально так и отправил, он же будет нас этим троллить даже в загробной жизни, твой инстинкт самосохранения тоже сломался, ладно, иди мой руки, я пока все закажу. Да-да, и двойную порцию влажных салфеток и колу с антисептиком. Сходить до кассы. Обе заняты. Занять стратегическую позицию у стойки, намычать въедливый «ласт кристмас», бегущий по телику мерцающими строчками, расстегнуть молнию верхней кофты, покрутить кошелек в руках, протереть очки от разводов, потрогать языком дырку в зубе – когда-то придется сказать отцу, наметить следующую точку маршрута – побродить по тц, сопоставить с временем, когда Эдик должен быть дома, кивнуть самому себе, пол-одиннадцатого только, полет нормальный, поставить этому дню пятерку с плюсом, оглянуться. Вернувшийся Эдик подпирает кулаком щеку, качает положенной на коленку лодыжкой, оранжевый пушистый носок из-под джинсов, ямка у рта, румянец остаточный, бледный, замечает взгляд, дергает подбородком, мол, что, подойти? Помотать головой, что не надо, улыбнуться и увидеть улыбку в ответ, почувствовать, как растет и ширится воздушным шаром сердце: надуваются клапаны, увеличиваются желудочки, разбухает аорта. Про счастливые инфаркты Эдик никогда ничего не рассказывал. Очень, кстати, зря.