Здесь наши - ты слышишь? - стучат в унисон сердца!

Когда Эдик впервые позвонил, Родя сидел на табуретке перед открытой дверцей холодильника, в трусах и футболке — родители на весь вечер ушли в гости — и ложками ел кабачковую икру из литровой банки. Чуть не подавился от внезапно прозвучавшего рингтона, метнулся в комнату, выдернул из розетки телефон и прямо так, с болтающейся зарядкой, приложил к уху. — Привет, — сказал Эдик. — Ага, — согласился Родя, вернулся в кухню и плюхнулся обратно, сунул ложку в банку, а потом в рот. Потрясающе. Благословен будь третий день создания мира, ибо именно в него боженька озаботился растениями и придумал семейство тыквенных. — Слушай, прости, пожалуйста, но я не смогу завтра прийти к тебе на день рождения. У Роди второй раз за последнюю минуту пережало диафрагму, дернуло в желудке. Класс, с такими неожиданностями он и сам на свой день рождения не придет: станет единственным человеком на свете, до смерти поперхнувшимся кабачком, патологоанатомы соберутся в кружок поорать над его телом, а потом разберут результаты вскрытия на мемы. — Ты охуел? — почти ласково переспросил он. У Роди же этот др, наконец, выпал на субботу. Самое оно, чтобы посидеть без временных рамок и дамоклова меча домашки. Он упросил мать с отцом потерпеть всю компанию пару часиков, выбил им целую одну бутылку шампанского («всего одну?» — «над твоим умением благодарить еще работать и работать, молодой человек!») и два «Эстерхази», на кровные, скопленные с летней подработки, выкупил всю середину пятого ряда на «Паранормальное явление» в качестве проставления и даже вытащил из недр шкафа отложеннные на Новый Год салюты — попускать на пустыре за домом. И, разумеется, он рассчитывал на грандиозный деньрожденческий слюнообмен с Эдиком. Долгий и вдумчивый, с задействованием верхних конечностей (обязательно) и нижних (опционально) и некоторых еще (помечтать-то можно). И тут: я не приду. Приплыли, называется. Не в Нью-Йорк, а в айсберг. Добро пожаловать на резную досочку, тоните, пожалуйста. — Просто… Мамина тетя позвонила, сказала, дедушка умер. Сердце. Завтра придется ехать с мамой на похороны, ее на три дня отпустили с работы. Там сутки примерно на поезде, в семь утра отходит. Хотели самолет, так погода нелетная, метели же. Прозвучало глухо, съеденно. Дошутился, блин, про трупы, Родя, молодец. — Дедушка, который Эдик? — зачем-то уточнил он, как будто у Эдика имелась армия разнокалиберных дедушек всех цветов и размеров, люксовых и эконом-класса. Отставил икру на стол, обнял руками коленку, поежился — стало холодно. — Ну да, — подтвердил Эдик. — Извини, ладно? — Да за что, ты же не виноват. — Испортил тебе настроение перед праздником. В этом плане Эдик был упорнее танка: очередная паранойяльная идея в его светлой головке могла засесть накрепко, так, что не выбить мухобойкой здравого смысла, и он носился с ней, культивировал, тетешкал всячески, делал сам себе какие-то выводы, самостоятельный, в общем, мальчик. Ну Родя тоже был не пальцем деланный, поэтому обозначил сразу: — Перестань, а. Я все понимаю, соболезную, давай, держись там. — Ок, — удивительно легко согласился Эдик. Наверное, еще не вник в ситуацию. — Отметьте там хорошенько без меня. — Ну как без тебя и хорошенько? — удивился Родя. Ерунда какая. В отсутствие Эдика работала только отрицательная математика: все делилось на два, отнималось частью. Они вдвоем шли по акции, как обмотанные желтым скотчем подарочные шампуни: один берешь, другой довеском. Как левая и правая палочки Твикс. Не разлей вода, мы с Тамарой ходим парой — вот это все. Лайфхак: делаешь лучшего друга еще и своим (как же ванильно звучит) парнем, получая на выходе сверхчеловека, с которым можно обсудить новый Фаллаут и биологичкино бешенство матки, или наставить ему засосов вокруг яремной впадинки, или совместить (всего разок же было, ну!). — Да не думай об этом. О себе позаботься. Хочешь поговорить? — Не сейчас, наверное. Надо еще собраться, мама лежит весь день никакая, пьет валерьянку. — Позвони утром, — попросил Родя. — Когда вы там отъезжаете, в семь? Вот тогда, значит. А то потом сеть пропадет до следующей станции. — Так рано. — Да и пофигу, — отмахнулся Родя. — Скажешь два слова, что сели, все нормально, ну, относительно, чтобы я знал. Договорились? — Договорились, — ответил Эдик. Это тихое, почти робкое соглашательство, желание за что-то повиниться, Родю напрягли: Эдик свои псевдоспокойные «да» использовал как заслонки, чтобы побыстрее свернуть диалог, пока сам был уже глубоко в личностном астрале — не пробиться. И черт знает, что там с ним рядом плескалось: какие сюжеты, какие мысли, ясно только, что не самые конструктивные и полезные для душевного равновесия. Расслабленную занеженную податливость он проявлял по-другому — Родя на эдиковых привычках собаку съел, и не какого-нибудь померанского шпица-задохлика, а здорового такого ньюфаундленда. И вот это все сейчас точно было отстраняющейся хуйней, отмашками, но что он мог сделать? Потормошил, будь рядом, но если его мать к сыновним отлучкам относилась философски-индифферентно (Родя ее понимал, он и сам от себя уставал иногда ужасно), то нелояльной Соне даже все седативные мира не помешали бы выставить заявившегося в ночь Родю вон. — Не забудешь? — Нет, — прошелестел Эдик. Какие еще слова нужно в таких случаях произносить Родя представления не имел, завинтил банку, поставил ее на полку рядом с полторашкой сока, пнул холодильник, не вставая, тот вздрогнул и закрылся с утробным чавком. У него никто никогда не умирал, нервные клетки, разве что: маминых родителей не стало давным-давно, Родя существовал тогда только в качестве умозрительной проекции, отцовы — жили через две остановки и стабильно поставляли свои бесконечные закрутки. Не покупную же икру Родя тут наворачивал тоннами, а бабулину. — В общем, я пойду. Я правда не хотел, чтобы так получилось. — Не загоняйся ты, ради бога. И я здесь, если что. — Ладно. В динамике щелкнуло — Эдик отсоединился. Родя посмотрел на свое отражение в облизанной ложке. Вздохнул, и оно вздохнуло. Бесполезное ты, Родион Тозиеров, существо. Что затыкаться, когда надо, не умеешь — это не секрет, говорить, когда надо, оказывается, не в состоянии тоже. Балабол, блин. Пиздабол. Не пытайся обмануть, что просто решил оставить Эдика в покое, у тебя в голове сверчковая симфония играла с начала разговора. Трости, чтобы по-есенински швырнуть ее в собственное искаженное алюминием лицо у Роди не было, так что он тупо кинул ложку в раковину, пронаблюдал, как одна ударяется об кран и с жалобным звяканьем улетает на пол. Заслужила потому что. Задвинул под стол табуретку, хлопнул по выключателю, прошлепал к себе в комнату, на полпути развернулся, сходил обратно до мойки и ложку-таки поднял. Часы на кухне показывали десять: время детское, особенно, когда завтра суббота. Дома никого — хоть подрубай на всю музыку и устраивай кавер-шоу под соседский батарейный бит. Только Родя не стал. Посидел сначала на кровати: локтями в колени, согнувшись, топорщась хребтом, как какой-нибудь стегозавр, растирая ладонями лицо, давя глаза под очками до цветных пятен, все стараясь ухватить за хвост безымянное чувство, щекотавшее горло, потом и вовсе лег. Эдикового дедушку он видел раза четыре: в Деринск он приезжал редко, а Родя у Каспаровых гостил еще реже. Тоже невысокий, с коротко стрижеными седыми волосами, прямой, как палка — армейская выучка. Соне всегда говорил «оставь ты пацана в покое», привез первый велик Эдику, желтый такой, со звоночком, и Родю называл Родей, а не замшелым Родионом каким-нибудь. Короче, нормальный был дед, но редкий, не выходной даже, а так, годовой. Еще звонки на важные даты. Стандартный набор иногороднего дальне-близкого родственника. В этом году, в смысле, в следующем уже, собирался тоже. Эдик как раз планировал вывалить на него наработки по поводу будущего, посоветоваться: другие знакомые взрослые вращались от их семейного круга на расстоянии Плутонов, а Соня впадала в истерику от любого упоминания переезда. То, что она вообще дала перерезать пуповину в роддоме и отделиться от младенца Эдички, Родя до сих пор считал восьмым чудом света. Эдик, вроде как, не успел к деду сильно за нечастые наезды прикипеть, уважал, всякое такое, на велике катался до тех пор, пока из колес спицы не стали вываливаться, но ведь там, за пределами многокилометровых телефонных шнуров, баек тридцатилетней выдержки, кодаковых негативов с синими улыбчатыми ртами существовало кое-что тонкое, зыбкое, извечное. Каким, блин, лотом измерить глубину чьего-то сожаления: типа вот до сюда — легкий сплин, а вот тут начинается отчаянье, а вот эта черта — линия подоконника? Вот Родя и лежал, смотрел в потолок, думал по кругу. Реально, был бы он не здесь. Но он был. Еще и день рождения. Веселье, закачаешься: пить шампунь, перекидываться попкорном в кино, пугать бомжей апокалипсисом, запуская фейерверки, пока грустный Эдик будет катить в плацкарте вместе с дембелями и плачущей мамкой навстречу похоронным венкам и чадящим свечкам. Замечательные семнадцать, то, что доктор прописал. Родители возвратились к одиннадцати, пошумели в прихожей, отец заглянул в щелку двери, постоял, Родя не шевелился, прикинулся спящим, и он отошел. Сказал что-то матери. Ладно. Не отменять же теперь все, да? И торты куда? Самому обожраться ими до гипергликемической комы? А кино? А месяц предвкушения? Тем более, Эдик позвонит. Позвонит, и что-то прояснится. Надо звук включить только. И поспать. Второй раз Эдик набрал, как и обещал, около семи. Родя просыпался в несколько заходов за ночь, бросался проверять время: все казалось, будто пропустил входящий, а Эдик не дозвонился и уехал ни с чем, не утешенный и растерянный, из одной зимы в другую. Последним на часах было пять двадцать, Родя накрылся одеялом с головой и снова поверхностно, мутно задремал, а потом громыхнуло летовское гитарное, и он подскочил, как ужаленный, ударился локтем об спинку, нащупал Нокию на полу, принял вызов. — Алло, — сказал Эдик. Сто ртов на фоне звали, кричали, объявляли, сливаясь в многоголосый гул. — Как ты и просил. — Ну наконец-то. Вы уже на вокзале? Рухнул обратно поперек матраса, уперевшись пятками в ковер, взял зачем-то очки с тумбочки: темноту разглядывать, что ли. — Да, наш поезд прибыл на путь, мама ушла купить воды, сейчас вернется и пойдем. Кстати, с днем рождения. — Спасибо. — Не успею тебе поздравительную речь зачитать. Но я готовился. Родя почесал под пупком, перекатился на живот, поджав ноги. Футболка перекрутилась и вдавилась в ребра, ну и фиг бы с ней. — Приедешь — лично расскажешь. Как ты? Ну в целом? Эдик помолчал. Далекая роботическая женщина напомнила, что стоянка поезда «Новый Уренгой — Москва» через пятнадцать минут закончится вот прямо насовсем, торопитесь, кожаные мешки, за беляши с сальмонеллой на следующей станции поторгуетесь. — Не знаю. Как-то не успел понять: слишком все быстро. Вчера я во столько же в школу встал, а сегодня второй раз в жизни покидаю Деринск. Дедушка, наверное, также: вчера с утра встал кофе сварить, а сегодня ему уже гроб выбирают. Ситуация. Родя подтянул колени к груди. Словарный запас резко сократился до междометий. Господи, какой он тупой. И сонный. И как утешать собрался, подышать в трубку? Эдик же не хрен с горы, а Эдик. Родикова, блин, левая твиксовая палочка. Долгое эхо, звездная память, единица в быстром наборе. У всех пожарная или скорая, а Родя сначала Эдику отзвонится, типа как дела, че делаешь, а-а, читаешь, а я вот тут угораю маленько, буквально, как чучело на Масленицу, в общем, учебники придется тебе потаскать в одного, мамке привет. — И сколько ему было? Семьдесят восемь? — Почти, девять. В августе справил. Нас звал, но ты же знаешь маму, она принципиально невыездная. Мы как семь лет назад скатались, так и все, ачивка достигнута, хотя вроде не так далеко. А я и не настаивал особо, может, зря. Родя бездумно разгладил морщинки на простыне. — Ты же не мог предвидеть, ты не оракул какой. Тем более, он сам приезжал. — Да теперь уже что, исправлять больше нечего, — бросил Эдик. Горечь просочилась сквозь подложку белого шума — Родя услышал, его обдало. Он перелег на бок, лицом к стене. От непрекращающейся возни в центре кровати промялось гнездо. — Блин, так неприятно эти вещи тебе в день рождения говорить. Вот почему все так не вовремя, так уродски? — Эдик, я… — Все же было хорошо, дед пил свой магний, гулял с шагомером, не курил никогда, откуда что повылазило? Ебаные, блядь, болезни. Прихватило сердце, дома никого, упал и не поднялся. Света, ну, мамина тетя, говорит, пришла с работы, а там кофе везде валяется, весь пол в зернышко. Господи. Извини. Плохая была идея звонить — с самого утра гружу тебя тленом. Опять понеслось. Старые песни о главном. Бла-бла, мне так жаль, а вот Родю, конечно, не жаль, лучше бы он тут один маялся в неизвестности и бился об стенку, как бык на корриде. — Слушай, я сам попросил, ок? Я что, по-твоему, кусок камня, и мне насрать, что тебе плохо? Давай вот без этого, мои семнадцать никуда не денутся, состарюсь, как полагается. То есть, повзрослею, конечно. Да ебаный в рот. Родя постучал себя запястьем по лбу. Вот как можно было такое ляпнуть? Любая моральная конституция законодательно запрещала напоминать о старости людям, у которых вчера умерли дедушки, но Родя же анархист диванный, ему виднее. Эдик почистил горло. В динамике зашуршало, Сонин голос буром ввинтился в родиков висок. «Эдичка, зайка, побежали быстрее, с кем ты там говоришь?» — Обещай, что не будешь из-за меня загоняться и нормально отпразднуешь? Как хотел. Я хотел тебя — подумал Родя, утыкаясь коленом в обойный стык: в этом месте края рулонов накладывались друг на друга, образуя одну широкую зеленую полоску посреди частокола тонких. — Чтобы доедать весь жирный крем, который ты соскоблишь со своего куска торта, терпеть дерганье за уши и щекотать на жутких моментах фильма. Эгоистично, но честно. А недавно же обсуждали будущее, и Родя пообещал себе свыкнуться с тем, что Эдик уедет, и они, возможно, не смогут видеться нонстопом, а теперь нужно было отпускать его, пусть ненадолго, в чужую смерть, ладанную, воронью, кладбищенско-рябинную, в летальный исход болезни, а ведь Эдика пугали не Лавкрафт с Кингом, а «Большой медицинский словарь» в синей тисненой обложке. К некрозным сердцам и литургии поездных гудков Родя оказался не готов. — Нет, — ответил он. — Как я могу на такое забить? — Пожалуйста, — скороговоркой попросил Эдик под мелкую картечь своих, очевидно, шагов. — Я уже выхожу на платформу. Родя, ну. — Ты серьезно? «Эдичка, заскакивай скорее, через минуту тронемся» — «Мам, секунду». — Я ебнусь думать, что твой др испортился из-за меня. Тебе так сложно пообещать? Вообще-то, да! Нет, Родя во всяких движах по жизни участвовал, но чтобы отправлять кого-то (Эдика) на похороны, а самому параллельно готовиться к вечеринке по случаю семнадцатилетия? Извините, такое они в школе не проходили. И в пастах на Дваче о таком не писали. И Коламбия Пикчерз никогда такого не представляла. «Эдик, ну ради бога, тебе что, совсем меня не жалко? С кем так необходимо сейчас общаться?» — «Да все-все, захожу». — Родя, быстрее, в поезде связь пропадет. — Ну ладно, ладно, — согласился Родя. Это вот сейчас, интересно, какой был стул: с пиками или хуями? — Буду чиллить и подливать Стасу газировку вместо шампуня. Позвони мне вечером с какой-нибудь станции. Что-то шарахнуло, лязгнуло, Эдик, очевидно, окончательно загрузился в вагон, потому что Соня прекратила истошно орать. Зато забарахлила слышимость. — Я постараюсь, — исчезая, произнес Эдик. Стук стал чаще, громче, ритмично-аритимичнее. Тудум-тудум. Тудум-тудум. Родя сжал ладонь — ногти врезались в мякоть, ударил костяшками по толстой линии на стене, распрямил ноги, согнул снова, скрестив в лодыжках, умялся щекой к наволочке, в общем, совершил последовательность маленьких бессмысленных действий, потому что большие и важные совершить не мог. — Я тоже, — наконец, сказал Родя. — Ты держись. Ты справишься. Ты… — Не слышу, — перебил Эдик, — связь не ловится. Не знаю, ты еще там или нет, но я позвоню, как получится. Пока. Пока. Родя полежал еще с теплой трубкой у уха, а когда колкая нервная энергия зачесалась совсем сильно, сел. Задницей в продавленную ямку, а хули. Пощелкал пальцами: левый указательный не хрустнул, и Родя стучал по нему правой ладонью до тех пор, пока он не сдался. Одеяло успело стечь на пол красивым драпировочным изгибом. Зима пялилась сквозь стекло семиутренним сумеречным глазом с тускло желтеющим лунозрачком и увещевала поспать еще. Даже метель включила, и та загудела, перебирая провода, низко и однонотно. Колыбельно. Родя не поддался. Его будто наэлектризовало, и тело утратило способность находиться в одном положении дольше пяти секунд. Пришлось встать, добрести от угла к углу, растревожив тени, замереть у кровати, закинув на нее одеяло, расшториться, захлопнуть дверцу шкафа, поискать тапки под стулом, прошаркать в ванную умываться. А что ж еще делать. Взбить щеткой пену под языком, сплюнуть белое трехочковым в слив, поднять глаза на зеркало. Так вот вы какие, семнадцать лет. В третий раз Летов успел допеть до конца припева (одиночные пространства, бесприметные глубины), прежде чем Родя вытер о полотенце жирные мокрые руки и отыскал телефон среди пустых упаковок и грязных, окольцованных чаем кружек. — Привет, — шепотом произнес Эдик. — Ты занят? Родя выдохнул впервые за бесконечный день, оперся бедром о столешницу. Поглядел на циферный кружочек на стене: ну точно, шестнадцать часов прошло. Световые годы и те короче длятся. — И тебе привет. Нет, конечно. Почему мы шепчем? — Потому что я в тамбуре в туалете, свет потушили, и все спят, только два мужика в конце вагона в дурака играют. — А, — глубокомысленно выдал Родя, снова вернулся к раковине, повернул вентили, вода ударила в вавилонскую башню тарелок. Ту заебанную тетку из рекламы, которая женщина, а не посудомойка, он сейчас понимал на всех уровнях. — Где стоите? — Поселок какой-то. У них вокзал меньше «Роспечати», лес кругом, зато стоянка самая длинная за весь день: девятнадцать минут проводница объявила. — А мать че? — Тоже спит, нам сходить в четыре утра. Ладно, как прошло? Родя помял губку, вылил на нее полгаллона химозно-оранжевого «фейри», взял первую тарелку из огромной кучи. Как прошло? Могло быть и лучше. Если бы МЧС вовремя устроило рассылку о циклоне, и Родя перебронил бы билеты на другой день, потому что транспорт встал, а кинотеатр, разумеется, находился в центре. А так они дружно решили не ехать, чтобы ветер северный не унес их нахуй к воротам владимирского централа, но именинная скидка сгорела и энтузиазм тоже. Если бы салюты не отменились, потому что при такой видимости можно было с тем же успехом выстрелить себе в глаз. Если бы оглядываясь через плечо, чтобы погиенить с Эдиком над тупящим Стасом, Родя бы кого-то там обнаруживал. — Ничего, посидели, как пенсион… Блядь. Захотелось запихать губку себе в рот. Ну в самом деле, язык без костей. До Киева не доведет, но до нервного срыва точно. — Успокойся, я не совершу прыжок веры под колеса, если ты скажешь слово «пенсионер». Родя намылил очередное блюдце, пристроил на мойку, достал следующее, липкое: его подставили под неудачно открытую «фанту». — Ладно, но я хочу, — тарелка с размазанным безе, — тебе чем-то помочь, но не знаю как, — красный губной отпечаток у ручки чашки, — я не умею — опять блюдце, — одни какие-то банальности — ложка, ложка, ложка, — лезут. — Просто расскажи про сегодня, — попросил Эдик. Родя убавил воду до тоненькой струйки, чтобы его нормально слышать. — Как тебе наш подарок? — Как вы угадали? — Как мы угадали, что человеку с восемью гигами памяти на Нокии нужен плеер, чтобы обмазываться всей своей золотой коллекцией русского рока? Родя повозил кулаком в кружке. — Спасибо. Боря снял на видео мой четырехминутный благодарственный тост и скинул в нашу конфу. Мне кажется, все прослезились. Папа зашел как раз, когда я стоял на стуле, размахивая бутылкой. Наверное, в тот момент он мечтал вернуться на семнадцать лет назад в седьмое декабря и сказать себе «заправляй хуй в штаны обратно, попробуешь в следующем месяце, может, козерог окажется лучше». Эдик посмеялся: не голосом — носом, насколько секунд сдавленного хыканья, пока Родя натирал одну и ту же кружку до блеска, и чувствовал, что это кто-то другой открывает его рот и шутит, пока настоящий он сам болтается в холодном черном нигде внутри собственного тела. Рекурсия Разъебавшегося Родиона. Новое явление в мире математических наук, Роберт Сергеевич слюной изойдет от счастья. — Наушники остались за мной, не переживай, — прошептал Эдик, подышав. — Комплект полный. За это Родя не переживал вообще. Беспокойство на репите транслировалось ему прямо в мозг, минуя всякие там гарнитуры, то интенсивнее, то слабее, но без пауз. Он заглянул в кружку. Ну да, точно, на стенке слева осталась здоровая серая царапина. Соскобленная железной стороной губки. Мелкое бытовое хулиганство, мать, если заметит, выпишет штраф по шее. Но заметит вряд ли. Живем (пока можем). — Не молчи, а, — тихо сказал Эдик. Шепот скрадывал интонацию, и Родя не понимал как ему там: терпимо или жмет ненужная, непрошенная реальность, и тихо злился. — Говори еще. Что родители подарили? — Как обычно конвертик. Теперь все вместе можем сходить в настоящий ресторан. И сделать все, чтобы нас оттуда за непристойное поведение выгнали. Полная, блядь, хуйня! Не то и не так, как кубик рубика в треморных руках: не складывались квадратики в одноцветный квадрат, как не прилаживай. Родя покрутил оставленное напоследок блюдо в руках: ореховая посыпка от торта разлетелась по всей раковине, и на кафель попало. Бросил обратно, оно зазвенело и покачалось на донце, потом шлепнулось в воду, накрыло собой слив. — Из школы же за столько лет не выгнали. — Ну заключенных тоже из концлагерей не выгоняли, — отпарировал Родя. Блюдо утопилось, вода медленно и неотвратимо прибывала, крошки всплыли и беспорядочно завертелись в мыльной мути. — А ребята что? Налил Стасу газировки? — Ага, он глотков пять пытался въехать, какого хрена происходит, и почему все глядят ему в рот и орут. А еще похлопал по плечу, уходя последним, и не возражал, что родиков телефон, болтающийся на столе, постоянно оказывался практически в его тарелке. Великий, блин, чтец душ. Родю с его тонколедными панчами сегодня вообще затыкали через очень ленивый раз и не только из-за уважения к имениннику: привыкли, наверное, что этим богоугодным делом всегда занимается Эдик, у которого моральный компас не сбоил. Ну только если в сторону гомогейства, но тут уж ничего не попишешь. Голубая ленточка, которой при выписке обмотали два с половиной килограмма орущего младенца, оказалась пророческой. И имя. Дедушкино. Родя очнулся и понял, что вода плещется у самых бортиков и вот-вот перехлынет на столешницу. — И что… — начал Эдик. Вопросы сыпались с него, как с волшебного горшочка. Какой-то сюрреалистичный полуфинал «Самого умного» у Роди на кухне, а он стоит с капающей на пол губкой, неудобно зажимает телефон плечом и ухом, и все разошлись, и родители смотрят телевизор в зале, и снова наступила ночь, и вьюга сует холодные пальцы в оконные щели и смеется с ведьмовским свистом, и Деринск замело по пороги, и звоночек на старом желтом велике давно сломался, и ему только что натикало семнадцать лет. Вот так как-то. Закрутил кран. — Хватит уже, как ты? — перебил. Эдик запнулся на половине слова. — Лучше о тебе. — Нет, не лучше, — сказал Родя. Поднял блюдо с низа раковины, чтобы вода начала сходить, взял за бока скользкими пальцами, потому что ставить его, мокрое и грязное, было некуда. — Не лучше. Я тоже хочу, чтобы ты со мной поговорил. — Мне не о чем, — ответил Эдик. — А об этом не хочу я. — Ну почему не о чем, да хоть про соседей можешь, — попробовал Родя, потому что эта игра в одни ворота буквально тянула из него жилы. — Кто там рядом едет? — Женщина с дочкой. — И? — И все, — поставил точку Эдик. И как у него так шепотом веско и гранитно получалось? Профессионализм. На Роде, кстати, и наработанный. — А кто вас встретит на вокзале? — с другой стороны заехал Родя. — Таксист. Ну ясно. — И ты так и будешь мне отвечать одним словом, пока я не отстану? — Да, — сказал Эдик. Птица, блин, говорун, отличается умом, сообразительностью и невероятным упрямством. Родя закончил полоскать блюдо и пристроил его обтекать к остальной посуде. Размотал полметра бумажных полотенец, насухо вытер ладони, открыл шкафчик под раковиной, достал рулон мусорных пакетов, оторвал один, раздергал. — И что, сколько осталось? — Еще четыре минуты. Родя сунул в мешок продавленную бутылку «фанты». — Ладно, хочешь послушать про штуку, которую мы придумали для этого Нового Года. — Очень, — быстро прошептал Эдик. В другой жизни Родя бы такому воодушевлению обрадовался. В этой Родя прокашлялся. — Зайти к каждому где-то полчаса. Ну, кроме Бажены, там сам понимаешь: ее папаша нам всем бубенчики консервным ножом перепилит и на елку повесит. Начнем с Бори, там Стас близко, потом к Бене через мост, ко мне, к тебе, если получится, там до Миши доберемся. На ночь все равно не получится собраться: кого-то не отпустят, к кому-то родственники приедут, и свободных хат нет, а так, получается, отпразднуем у всех понемногу. Я считаю, гениально. — Я посмотрю, что у мамы по дежурствам. — Это не обязательно, может, и не выгорит вообще, — заверил Родя, смахивая комки салфеток в раззявленную пакетную пасть. Вот только героического вымученного веселья ему не хватало, ага. Чтобы Эдик таскался с ними из чувства солидарности, вздыхая, как кентервильское привидение, и тоскливо ждал, когда можно будет съебаться с этого цирка и получить обратно потраченное впустую время. — Но я все равно посмотрю. Ну что за человек! Родя смял коробки от торта, и они мерзко пластиково заскрипели, брошенные к уже успевшему накопится мусору. Гадство какое. — Вагоны закрывают, — очень тихо проинформировал Эдик. — Скоро двинемся. Еще раз с днем рождения. Я… Я тебе все по-человечески скажу, когда вернусь, ладно, но ты просто знай, что, ну, я рад, что ты у меня есть. Так. Родя сел на табуретку, сунув под перекладины ноги, положил пакет на колени и уперся локтем в стол. Сказал: — Спасибо. И: — Ага, я тоже. А еще: — Позвони, когда сможешь. В трубке прогрохотало. Туалетная, видимо, дверь. Наверное, какому-то воспитанному лифтами Маугли срочно понадобилось отлить. Эдик ответил невнятно: ладонью рот прикрывал, что ли. — Я позвоню. Не знаю когда, правда. — Ну я всегда на связи, если че, — напомнил Родя. — Иди спи, тебе четыре часа осталось. И ни о чем не думай. — Спокойной ночи, — пожелал Эдик. — Спокойной. И ничего. Ну типа Эдик не отключался, и Родя не отключался тоже, и крутил завязки на пакете, и раскачивался на стуле, и смотрел на зеркальную заоконнную кухню, зависшую в воздухе и состоящую из одного только желтого цвета. Прямо вангоговская репродукция, не меньше. Снова бабахнуло дверью. Родя аж подскочил, даром что находился за сотни километров. Шампанское в мешке звякнуло, проскрежетали распрямляющиеся упаковки. — Ладно, я реально пойду тогда, — сказал Эдик, завершая их обоюдную телефонно-дыхательную гимнастику. — Хорошо. — Я еще наберу. — Ну я жду, — уверил Родя. Диалог скрутился в ленту мебиуса. Еще две-три фразы, и они вернутся к его началу и пространственно-временной континуум порвется к чертовой матери, и все астрофизики мира останутся без работы, да и все люди в целом, потому что вселенная схлопнется и день рождения Роди завершится Армагеддоном. Неплохая, в общем-то, альтернатива салютам, эпичнее точно. — Тогда пока. — Давай. Эдик помолчал с секунду, и на этот раз действительно отсоединился. И спас мир, потому что Родя был в шаге от того, чтобы послать все измерения нахуй и прокручивать разговор до тех пор, пока не удастся считать эдиково настроение. Отложил телефон, снял с колен пакет, затянул края, выставил в прихожую, вернулся, вытер стол, проверил, как там кусок торта в холодильнике, взял тетрапак с психоделически подмигивающим апельсином, ткнул выключатель, подошел к окну. Все по канонам: ночь, улица, фонарь, аптека подвела только. Отглотнул от сока: теплый и от того приторный. Вот так. Потом вспомнил, нашел в темноте Нокию на ощупь, включил, сощурился от яркого неона экрана, настучал смску Боре, что у Эдика все более-менее. Про то, что Эдик забаррикадировался в своих эмоциональных замках Родя тактично умолчал. Заодно чекнул время: без пятнадцати воскресенье. Еще пятнадцать деньрожденческих минут. В минуту на земле умирает около сотни человек, а рождается примерно двести пятьдесят — это Родя на каком-то форуме читал. Бесполезная, в сущности, статистика, если ты не Минздрав. И не Харон, пытающийся втиснуть хоть куда-то свой обеденный перерыв. Тысячи человек умрут и родятся, пока Родя допьет свой сок, пока прочитает ответное «держи в курсе» от Бори, пока задернет шторы, крикнет родителям, что идет мыться и спать, получит последнее поздравление, потыкает каждую кнопку на новом плеере, и, стоя на одной ноге на холодном кафеле, откроет в телефоне мутную, перефотканную с компа фотку расписания движения поездов. У кого еще может быть вот такое семнадцатилетие? Экзистенциально-трагикомичное, домашне-вагонное, тепловьюжное, протянувшееся между двумя входящими? Что ж, — подумал Родя, всовывая лейку душа в разболтанную держалку, — зато никогда не забудется. Вообще никогда. Четвертый раз Эдик позвонил через сутки. Снова вечером, пунктик у него, что ли, такой был — набирать Роде в самые глухие темные часы. К этому времени Родя, конечно, уже ходил на ушах. За воскресенье он успел: поесть, покатать в Колду, дочитать «Мцыри» для завтрашней литры, вынести мусор, поваляться, отгенералить свою комнату, забить плеер песнями до отказа и известись. Нокию таскал с собой даже в туалет. Чуть не наебнулся в ванной, потому что за шумом воды услышал рингтон, дернулся, вырубил воду, а оказалось, что это баг мятущегося сознания, очень, блин, круто. Поэтому когда Эдик, наконец, реально позвонил, Родя был как пионер, который всегда готов, и виртуозно кувыркнулся в кровати, подцепил телефон пальцами за щель в корпусе, нажал на зеленую трубку и дакнул максимально спокойным голосом. — Это я. Ну да, эдикова улыбающаяся фотка в смешной котячьей шапке на заставке контакта у Роди просто так стояла. Он ее на все подряд номера прикручивал по умолчанию. — Я понял, — поделился откровением Родя. И очень быстро, пока Эдик снова не начал задавать тактические отвлекающие вопросы, задал свой первым. — Ты в порядке? Типа. Ты стоял в лабиринте оградок, среди сотен крапчатых камней, среди сотен пялящихся из овальных рамочек черных глаз, среди сотен подземных колыбелек в заиндевевшей земле, в которых все, что осталось — плесень и липовый мед, да еще рассохшееся дерево, ты в порядке? Ты глядел на знакомое истончившееся восковое лицо, торчащее носом, впавшее серыми щеками, разгладившееся упрямым лбом, ты в порядке? Вокруг всхлипывала полузнакомая родня с кровавыми поникшими гвоздичками в руках, ты в порядке? — Было холодно, — сказал Эдик. — На кладбище в смысле. Снег, и ветер жуткий, я думал, что это никогда не кончится. Часа два, как приехали назад к тете маминой, сейчас все сидят в кухне поминают, а я тут, в комнате. Родя выщипнул нитку из пододеяльника, намотал на мизинец до белого следа. — А вообще? Эдик замялся. — Странно. — Что именно? — уточнил Родя. Смерть всегда стояла на том конце пути. Люди замораживали себя в криокамерах и оцифровывали мозги для дивного нового кибер-мира, но бег в обратную сторону все равно приводил к финишу, потому что был бегом по кольцу. Допустим, Родя не очень хотел думать об этом еще лет тридцать, но хрен там плавал, пришлось. — Знаешь, почему я тебе ничего не мог рассказать вчера? Ну кроме того, что ты праздновал день рождения. Нитка раскрутилась назад, Родя скатал ее шариком и положил на стул, наощупь нашел тот же шов и принялся вытягивать вторую. — Тебе не хотелось об этом говорить? — Мне не о чем было говорить. Я не… Нет. У Эдика надломился голос, тонко так, по срезу букв. — Чего нет-то сразу? — третье ниточное ядрышко присоединилось к остальным. — Продолжай, раз начал, я здесь, и тебя слушаю. — Это звучит хуево. С точки зрения Роди так все звучало еще с первого разговора. Естественность смерти не обнуляла ее общую хуевость. — Тут никого кроме меня нет, а уж я последний человек, который тебе будет читать морали. — Ладно, просто… Я знаю, что мне грустно, но не ощущаю. Дедушка же заботился обо мне, звонил, приезжал, наверное, я его любил, когда он был, но сегодня все плакали и прощались, даже какие-то пятиюродные сестры, а я, единственный внук, не плакал и попрощался, как остальные, типа как домашку скатал, и вообще замерз и хотел вернуться. И вчера ты, наверное, беспокоился, что мне плохо, а мне не плохо, мне, ну, ничего. Я признал, что он умер, и остановился. Родя вырвал нитку с мясом: еще одно маленькое домашнее преступление, главное, чтобы дырка не разошлась. Потом принялся подбирать слова, нанизывать одно за одним, как бусины. В детстве он так случайно порвал материн янтарь, и она заставила его собрать и продеть каждый круглый камушек сквозь леску, Родя целый день с этим просидел, и чуть не ебнулся. С его-то концентрацией внимания проще, казалось, испанский сапожок вынести или дыбу. Слова Родя рассыпал до сих пор: фильтр между мозгом и ртом у него стоял очень условный, а Эдик был как Восток — делом тонким. — Не думаю, что это плохо. Все-таки ты видел дедушку достаточно редко. Ты привык, что его почти нет. — Значит, можно на него забить? Помер дед Максим, да и хуй с ним. Не Максим, правда, ну дед же. Может, со мной что-то не то, раз я не переживаю. Родя почесал нос под очками, там, где вдавливались в кожу упоры. Эдик, блядь. Хлебом не корми, только дай приписать себе очередную болячку. — Да все с тобой то, разве ты виноват, что вы жили в разных городах и мало общались? Ну да, он тебе звонил, подарки присылал, но ты что, теперь обязан посыпать голову пеплом и биться в истерике? Оно так не работает. Ты переживаешь по-своему, ок? Эдик цокнул языком. — Я еще подумал, ну в зале этом, где гроб стоял, типа если бы там была мама. Я же ее люблю, хоть и ненавижу иногда ужасно, то там бы меня реально прижало до боли. Или не мама, а кто-то из…другой. — Кто-то из наших, — закончил Родя, прежде чем успел подумать, и все снова посыпалось. — Я, например. — Закрой рот, — предупредил Эдик. Тон у него снова подскочил, как вагонетка на американских горках, сорвался куда-то в звон. — Нет, серьезно, не говори такое никогда, ты понял меня? Блядь, ты… Господи! Родя, ну нахуя? Я же специально не стал озвучивать. — Это просто пример. — Это крайне уебищный пример, — ну вот теперь он злился. Потрясающе. — Да послушай, я имел в виду, что ты не можешь скорбеть о каждом окружающем человеке одинаково, кто-то тебе ближе, кому-то ты сочувствуешь сильнее, а кому-то нет. Ты не ненормальный и не бесчувственный, и то, что ты не мучаешься, не значит, что ты не любил своего деда. — Это ты так считаешь, — фыркнул Эдик. — А че, плакатели на поминках все суперискренние по-твоему? Я не говорю про ближайших родственников. Седьмая вода на киселе, которая даже отчество твоего дедушки первый раз на памятнике увидела. Кому станет легче, если бы ты фальшиво страдал? — Может, так было бы правильно, ну, легче. Родя аж с кровати встал. — Притворяться? Круто. — Откуда ты, блядь, знаешь? — глухо сказал Эдик. — Как надо? У тебя никто не умирал. — Ну извините, мне, наверное, нужно ебаным фестралом стать, чтобы иметь право высказаться. Поговори тогда с Мишей, у него родители сгорели, такого достаточно, чтобы советовать тебе? Ну конечно, звонок оборвался. Родя так и не понял, кто именно сбросил. Одновременно, наверное, родственные души, хули. Может, Эдик тоже отшвырнул свою самсунговую раскладушку куда-то там. Главное, чтобы не на Луну, потому что Родя телефон через секунду поднял, хлопнулся на одеяло и ткнул в крайний звонок в контактах. Эдик же был его левой палочкой (твиксовой, не туберкулезной, ага), и после азарта любой перепалки у Роди всегда начинался жуткий рефлективный отходняк. Прошлого ему хватило надолго, спасибо, он не голодный. Оказалось занято. В общем, пятый раз Эдик позвонил через секунд сорок после разъединения. Родя догадался отключиться и подождать, чтобы состыковаться линиями по-человечески. — Короче, я кусок говна, и ругаться мы не будем, — сходу сообщил Эдик. — А я в таком случае говноед, приятно познакомиться, — ответил Родя. Ну правда же родственные души! — Извини за то, что я сказал. Я не хочу, чтобы с твоей семьей что-то произошло. — А я зря сравнил нас с твоим дедушкой, ляпнул, не сообразив, — Родя сполз по кровати вниз, на пол, прислонился к матрасу спиной, вытянул по ковру ноги. В густой комнатной темноте они почти светились, как джедайские мечи, только белым. — И ты больше так не скажешь? — Не скажу, — согласился Родя. После адреналинового выброса он превратился в человеческое желе. — Я знаю, как это страшно представлять. Он знал. Был один сон. Целая их неделя, точнее. Позапрошлой осенью, еще до них с Эдиком. Заброшенный дом на Нобелевской, они всей неудачной компанией исследовали его пару раз пока Эдик однажды неудачно не упал с трухлявой балки и не сломал руку. Во сне было сперва также: приходили, суетились чего-то, бегали, падали-вставали, обычный сюр уставшего за день мозга, а потом начиналось оно: ебаный ад с желтыми огоньками, хлопающие двери, а потом оп! Эдик. Ну такой весь с непонятной сквозной дыркой в груди. Родя даже описать не мог, как он выглядел, просто понимал, что это Эдик, и он, блядь, все. Совсем все, на целую долгую бесполезную родикову жизнь. Навсегда, навечно. Лежал со слабыми, вверх дернутыми губами и кровил. Незнакомая футболка намокала алым, джинсы у пояса тоже, и у Роди от ужаса перекрывало горло, и он шлепал губами, как рыба, и молчал, как рыба тоже, а дальше дом падал крышей вовнутрь, сжимался, складывался, и опять оп! Родя сидел в ржавой пыли за рабицей с чужими руками на плечах, наблюдал, как доски рушатся на доски и проваливаются куда-то к центру земли, и медленно думал, как же из такой огромной ямы выберется Эдик, он же лазать не умеет, а затем думал еще раз и понимал. И просыпался от крика в ушах. В первый раз после кошмара его реально стошнило всей торопливо выпитой водой, вот пиздец. Дальше Родя уже наловчился и тупо подушку сырой стороной вниз переворачивал, доставал телефон и играл в какую-нибудь головоломку до будильника. А через несколько дней — как отрезало, никаких тебе кровавых рек и мертвых улыбок, подсознание перестало лихорадить, и все снова стало нормально, но когда Эдик загнал его в угол бориной кухни и спросил, чего это Родя какой месяц от него бегает и даже сидеть рядом перестал, Родя посмотрел на эти брови нахмуренные, щелкающие перед лицом пальцы, целую футболку, оп! и внезапно вывалил все. Ну про недружбу и так далее, что стыдливо хранилось под семью печатями и озвучиваться не предполагалось. И все стало хорошо, но отпечаток сна все равно где-то у Роди на подкорке болтался, не девался никуда. — Знаешь? — подозрительно переспросил Эдик. — Неважно, потом расскажу, — успокоил Родя. Никогда он не расскажет, конечно. О таком нельзя словами через рот, а то боженька еще услышит, да и Эдику вряд ли приятно будет узнать, что он умирал не в стерильной больничной палате благообразным стариком в окружении спасенных им от банкротства газпромовских директоров, а в ужасно грязной развалюхе от уродливой грудной пробоины. — Завтра вечером мы домой, — невпопад выдал Эдик. — Десятого вечером уже в Деринске. В шесть, что ли. — Придешь ко мне в среду вместо школы? Моих не будет. Я тебе даже кусок торта оставил. Родя уронил затылок назад, на подтолканное одеяло, и подтянул к себе ноги. — Ему уже третий день. Он мумифицируется, как минимум. — И? — Приду, конечно, — отозвался Эдик. — Я позвоню тебе как доеду, мне просто надо подумать. — В смысле загнаться и параноить? Что удивительно, Эдик посмеялся. И даже не беззвучно, а почти по-нормальному, правда, тихо и грустно. — Как обычно, ага. Мое агрегатное состояние. — Твой дедушка был бы рад увидеть, что ты не винишь себя за отсутствие мазохизма. И справляешься, как лучше для тебя, не закапываясь в фейковые страдания, не вымучивая терзания и не отказываясь жить. Ну, Эдик, я же прав? Я не слышу. — Возможно. Вот что у Эдика точно было, так это хроническое упрямство. И прямо сейчас Родя обеспечивал ему вакцинацию здравым смыслом, чтобы купировать приступ самоедства. — Не считается. Давай, докажи мне, обратное. Что надо расстроиться из-за того, что не соответствуешь своему же шаблону о безутешности. Твой, блин, эмоциональный диапазон с Юпитер размером, ты чуткий и всякое такое, типа я тебя знаю сколько? Лет с четырех. У тебя на шкафчике в садике был лев, а у меня куст, помнишь, куст, блядь, веточки-палочки, днище полное, и когда я тебе начал жаловаться, ты его оторвал, и мне переклеил. И не надо своих беспочвенных угрызений. Молчишь? Вот видишь, значит, я дело говорю. Крыть тебе нечем. Эдик пошуршал чем-то в трубке, шмыгнул носом. — Еще одно слово, и мне понадобится ингалятор. Ладно, на такой финал своей душещипательной патетической микроречи Родя не рассчитывал. Ни в коем случае. — Намек понят. Прибережем трогательные истории про детсад для будущего маразма. Дыши, ок? Эдик и правда подышал: носом и ртом, так близко, будто был в комнате. Потом смилостивился: — Можешь рассказать одну, когда я буду есть твой замшелый торт. Родя снял очки, сложил на стул, поднялся, раскатал одеяло. — Ту, в которой я спрятался за шкафом во время тихого часа и заставил искать себя два часа или ту, где я пытался поссать в два горшка одновременно? — Просто отвратительно. — Я старался. Упал на кровать, растянулся животом вниз, зевнул. — Спать? — спросил Эдик. — Можем еще поговорить, если хочешь, у тебя все равно на два часа меньше. Подложил согнутую подушку под подбородок. — Лучше иди спи. Хотя нет, не иди пока. Родя закатил глаза. Эдик. И они действительно говорили: про завтра, про вчера, про нестихающую метель, про вороньи крики, про желтый велик, про неудобные верхние полки, про ряд в кино, про грядущий круглый красивый год, про общепраздничный сбор, про свечные пятна, про световые тоннели, про разное важное-неважное, ненадолго прервались, на два с небольшим дня, всего-то, а потом Эдик позвонил в шестой раз. И Родя пошел открывать.