Здесь наши - ты слышишь? - стучат в унисон сердца!

Никогда еще Родя так не любил бесплатную отечественную медицину, как сегодня. Соне поставили дежурство до самого вечера тридцать первого, на которое она благополучно укатила с раннего утра, оставив Эдика строгать ветчину на салаты и возиться с елкой. Конечно, не зная, что перед этим ее корзиночка обойдет пять чужих квартир, поздравит пять чужих семей и пять раз не откажется от чужих мандаринов на дорожку. Не догадываясь, что потом шумные корзиночкины друзья будут сидеть на ажурных вязаных салфетках кухонного дивана, пить плохое вино из тетрапака и гиенить над сомнительными пикабушными анекдотами. И уж абсолютно точно не представляя, что Родион Тозиеров, тот, который еще без царя в голове, выпроводив всех, останется с разомлевшей корзиночкой радостно валяться под елкой. Предполагалось, что они начнут ее наряжать. Для этого были созданы все условия: зеленый представитель царства базарных отдела год-простоит-берите-берите (одна штука), рабочие руки (четыре штуки), ватное одеяло, чтобы случайно упавшие хрупкие игрушки не побились (одна штука). Ну и коробка, собственно, игрушек. В итоге Эдик просто на это одеяло плюхнулся и широким хозяйским жестом предоставил Роде полную творческую свободу. Потому что для его домашней искусственной ели, мигающей на концах радугой, с уже приделанными шишечками и бубенчиками, необходимый украшательный максимум заключался во втыкании в розетку. Все. А душа художника требовала самовыражения. Так что именно Родя с бешеным энтузиазмом дюрасельного зайца прыгал вокруг елки, развешивая шары по оттенкам и закручивая мишуру в спирали. Пока равнодушный к искусству Эдик валялся на розовом одеяльце, совал Роде под ноги свои тощие лодыжки и хихикал, когда он об них запинался. Через полчаса выяснилось, что шуршаше-звенящая коробка практически опустела, а елка по-прежнему оставалась совершенно голой сзади. Это было предательство, и Родя его стерпеть не мог. Требовалось пересматривать весь концепт, убирать там, снимать тут, опять обдираться об иголки в попытке продеть подальше какую-нибудь упрямую снежинку. — Доделаешь попозже, — примирительно сказал Эдик, когда Родя закончил обругивать трехмерное пространство: нет, ну насколько стало бы проще, будь у елки только одна сторона. — Хватит мучаться. Родя задумчиво побренчал последним колокольчиком. — Потом я забуду, что я хотел. — Не забудешь. Сомнительное утверждение. Родя, например, объяснения Роберта Сергеевича обычно забывал сразу, как только тот закрывал рот, и затем напряженно потел, вспоминая, как найти ебаную область значения ебаной степенной функции. — Ну я же сам вызвался, как я могу бросить на полпути. Эдик закатил глаза. — Не бросить, а взять перерыв. За пять минут сюда не добежит Дед Мороз и не отпинает тебя за неуважение к традициям. — Отметелит, — Родя поднял указательный вверх палец. — Что? — Он же Дед Мороз, а это зима, а зимой метели, ну ты понял, игра слов. — Ты только что в нее проиграл, — фыркнул Эдик и перекатился на спину. Лениво сморгнул, подтянул к себе ногу, покачал голой коленкой. — Спускайся уже. Успеешь закончить, время до мамы еще есть. Родя грустно поглядел на лысый елкин бок. Ну чисто Вин Дизель от мира хвойных. Неодушевленный и ладно, с Дедом Морозом пиздиться — это одно, дед, все-таки, пусть и волшебный, радикулит настоящий явно, а вот со двухметровым оскорбленным деревом, наверное, ссориться не следовало. Зачем вообще Каспаровым такая махина Родя так и не догнал (Вин Дизель не догнал бы тоже, а у него, между прочим, было на чем). Хотя с сониной любовью к монументальности с нее сталось бы и Старый Тикко срубить и приткнуть в зале. Кстати, о Соне. — А когда она придет? В девять? — Ага. Коленка шлепнулась о неукрытый пол. — И раньше ее не отпустят в честь праздника? — Я бы уже знал, сотовые телефоны изобрели лет так сорок назад, — сообщил Эдик. Он все никак не мог устроиться удобно и переукладывался по-разному, возился, сминая под собой мелкие тканевые цветочки. — Мне нужно уйти в восемь, своим помочь, думаешь, хватит часа? Еще гирлянды повесить, это же они в пакете? — Господи, — вздохнул Эдик. — Родя, ты что, тупой? — Сам такой, — немедленно отреагировал Родя и швырнулся зажатой игрушкой. Ну да, может в алгебре он не сек, зато кое-кто списывал у него все литературные анализы и таблицы с датами госпереворотов, так что нечего тут. — Почему? Эдик уклонился от метящего ему в нос колокольчика и приподнялся на локтях. — Потому что я тебе русским языком говорю: отвлекись от своей, моей, вообще-то, елки, и иди уже сюда. Могу на английском, хочешь? — Хочу, — кивнул Родя. Так вот про что были сакраментальные размахивания коленками! — Сит даун, пожалуйста, виз ми, пут е хэндс он май лэгс энд кисс ми вот в этот мауф. Ю андестенд, блин? Родя андестенд максимально. Поэтому выбрался из тапок, хлопнулся на одеяло всем собой сразу, сел на пятки, склонив голову, посмотрел как Эдик сдувает с лица темную завитушку, отводит в сторону согнутую левую ногу — к елке прямо, под свисающую золотистую бахрому. Красиво. Родя сглотнул сухо и громко, но еще не двинулся, подождал, пока теряющий терпение Эдик боднет его правой ступней в бедро и только тогда, нарочито неспешно, полез на четвереньках через одеяльные волны. Ведя параллельно пальцами от эдиковой лодыжки вверх. Закончил у края шорт (тех самых, ядерно-красных), оставил там ладонь, сжав горстью мягкую кожу, замер, устроившись между эдиковыми раскиданными ногами, поднял взгляд. — Я добрался, — сообщил он. — Я Одиссей. Распускай свой ковер, Пенелопа. — И двадцати лет не прошло, — улыбнулся Эдик, закрыл глаза и подставил под поцелуй рот. Которого не случилось, потому что Родя был хитрым (и весьма коварным), и у него только что возник План. Поэтому он взял Эдика под подбородком, повернул в профиль, как орла на рубле, наклонился, тронул губами за ухом, и ниже, у острого угла челюсти. — Ну эй, — начал Эдик. — Тебе опять что-то не нравится? — поинтересовался Родя. Вернулся к ушам обратно. К правому, точнее. К краснеющему завитку над мочкой, если совсем детально. Лизнул его: кожа как кожа на вкус. Чистая, никакой химической отдушки, а ведь Эдик наверняка после обычной ванны принимал ванну с раствором хлоргексидина ради геноцида любой случайной бактерии. — Мы договаривались не так. — Ну мы вообще никак не договаривались, окей? — напомнил Родя. В любом случае, затея была бы бесполезная, с вот этими вот ушами да коленками. Эдик двинул ему кулаком по плечу, потом распрямил ладонь, вмялся пальцами, но Родя никуда и не собирался, он приводил в исполнение План: поцеловал у козелка, в скулу, у глаза, у виска, над бровью частой, мелкой россыпью, и Эдик заерзал под руками, надломился локтями, но не падал, Родя приложился губами к его лбу, будто причащал, прощая чужую вертлявость и беспокойность, а дальше сменил тактику и двинулся уже с большими промежутками. Раз — у переносицы, и Эдик беспомощно щурится. Два — в ямку над обкусанным ртом, и Эдик свистливо втягивает воздух. Три — отмотать назад, легко прикусить зубами ушной хрящ, потрепать туда-сюда по-щенячьи — цель достигнута, Эдик устает себя держать, шлепается вниз, спиной на покрывало, издает звук потрясающей частоты. Родя обрушился следом, потому что Эдик его так и не отпустил. Растряс упавшие волосы, подобрался, но встать не успел, потому что толкнули в грудь. Теперь распластанным оказался уже он. Круто. Эдик победоносно навалился поперек, животом на живот, так резко и сильно, у Роди аж воздух из легких выбило, заслезилось в ресницах. Он вскинулся бедрами, но хрен там: Эдик, даром, что мелкий, утяжелялся упрямством и на попытки себя скинуть реагировал равнодушной неизменностью позы. Все-таки монолитность в каспаровской семье была наследственной. — Отпусти меня, я тебе пригожусь, — попросил Родя. — В чем? — Во всем. Я мультизадачный, сверхталантливый и очень скромный. Хочешь, адронный коллайдер из кастрюль соберу? Или че там, квантовый компьютер, все будут как лохи в ГТА рубиться, а ты фотоны считать? Эдик поболтал пятками в воздухе. — Ну даже не знаю. А если я захочу сладких апельсинов? — Отберу у убитых соседей, не переживай. Ошибкой Эдика стало то, что он начал смеяться и бдительность потерял. Родя просунул под чужую футболку руку и защекотал у ребер. Эдик взвился моментально, принялся крутиться, уворачиваясь от касаний, так что Родя его с себя скинул. Одеяло превратилось в татами окончательно. Полминуты спустя переставший вздрагивать Эдик ухватился ему щиколотку, дернул к себе, Родя не дался, перекатился, как заправский ниндзя, подальше, к краю, проверил целостность очков, занял боевую позицию на корточках, выставив вперед руки. Одна еловая лапа уперлась под лопатку, другая царапнула по шее. И вот как, блядь, как этап банального декорирования перерос в такую вакханалию? Родя отодвинулся от ветки, Эдик с противоположной стороны напряженно проследил взглядом траекторию его движения. — Да не буду я тебя больше щекотать, успокойся. — Верится с трудом, — хмыкнул Эдик. Родя схватился за сердце. — Ты мне не доверяешь? Ты жестокий человек, Эдуард. Не удивляйся, когда я решу уйти к твоей мамке. Она, по крайней мере, с первого дня нашего знакомства ни разу не усомнилась, что у меня лишняя хромосома. Эдик сел, потом встал, одернул завернувшиеся шорты. Шагнул к Роде с нечитаемым лицом. Все матери мира могли спать спокойно, имея такой щит между собой и скабрезными о них шутками. Родя не понял, нужно ему обороняться или капитулировать, отполз подальше в хвою на всякий случай. Позади все еще была не Москва — ель. Со смещенным, кстати, центром тяжести из-за родикового сбитого глазомера. Конечно, она зашаталась, когда Родя врезался в нее спиной. Это не очень обнадеживало. Отплевался от полезшей в рот мишуры. Колючая лапа настойчиво постучала по макушке. Следовало выбираться из елки, пока у них не образовался симбиотический союз. Родя так и сделал: выпростал ноги и потянул за ними себя. Приставучая елка потянулась тоже. Бумажные цветные тентакли каким-то неведомым образом зацепились за футболку: не надо все-таки было так низко их вешать. — Она сейчас может упасть, — взволнованно предупредил Эдик. — Не двигайся, я крестовину поправлю. Родя особо активничать и не собирался. Елка кренилась сильнее и сильнее и налегла на плечи. Эдик зашел сбоку, наклонился, пошерудил возле ствола, Родя оглянулся посмотреть на его инженерный гений сквозь ветки. Чего-то все-таки задел, поворачиваясь. Основательно так, потому что в следующий момент посыпались игрушки. Первый шар раскокнулся сразу же. Сиреневый такой, дутый, просвистел над ухом, отскочил от паркета и рассыпался блестящими осколками. Дальше пошли жестяные звездочки — они просто бессильно повалились на пол, еще шары: розовый и синий, и тоже всмятку, у витой сосульки отбился кончик, из очередного расколотого шара полез пенопластовый снег, и Родя забыл, что умеет шевелиться, и застыл, прижмурившись, пока вокруг одновременно летело, звенело, билось, а потом Эдик, наконец, схватился за ветки и докрутил расшатанные болты крестовины. Елка отдачей качнулась в обратную сторону и встала, не тыкаясь больше Роде в спину. — Пиздец. Теперь я точно останусь с тобой, твоя мать меня убьет за то, сколько я вам имущества перепортил. Извини. Родя потер лицо, открыл, наконец, глаза, чтобы воочию увидеть масштаб разрушения. Скомканное одеяло, разумеется, ничего не спасло: цветное стеклянное крошево разбросалось вокруг него серпантином. Уцелевших игрушек теперь реально хватало только на один елочный бок. С новым, блин, годом, начните его с насильного принятия концепции минимализма. — Да и хрен с ним, ты не поцарапался? Родя помотал головой. Удивительно, но нет, ни одна часть его тела от бомбардировки праздничными снарядами не пострадала. В рубашке, наверное, родился. В смирительной, ага. — Ну и хорошо, — кивнул Эдик. Сел перед Родей на корточки. Покрутил липкими от смолы ладонями, не зная, обо что их вытереть. — У нас еще гирлянды есть. — И дождик! — вспомнил Родя. — Им что угодно завесить можно. Универсальная вещь. Было плохо — стало плохо, но сияюще. — Вот и решили. Теперь надо это все срочно убрать, а то будем как индийские йоги по стеклу ходить, маме скажу, что само упало. Сейчас пойду отмоюсь, ты тогда… Родя взял его за щеки, наклонил к себе и поцеловал. Нормально, в смысле, как надо. Ртом ко рту. Эдик пингвиньи захлопал бесполезными руками, неловко перемялся тапками, стараясь не наступить на битое, Родя притянул его за футболку и заставил упасть себе на колени, коснулся пальцами у шеи сзади, погладил от затылка к выступу позвонка, и ниже, и ниже, слитной линией до самого копчика, обхватил над резинкой шорт, обнимая, и Эдик тут же растекся, расслабился, подался под троганья, свой и ласковый, неизменный: пепел в шампанском, двенадцатый удар курантов, письмо в Великий Устюг — загадывать его снова и снова. И знать, что сбудется.