Здесь наши - ты слышишь? - стучат в унисон сердца!

Родя открыл глаза. Проморгался. Было темно, как в гробу, — комната у Эдика выходила на неосвещенный двор, — и только спустя утомительно долгую минуту стали медленно проступать очертания окна, комода, дверного прямоугольника. Тени набились по углам, тощие и черные, охочие до развлечений зрители, задаром пришедшие на Родю посмотреть. Такой ведь забавный человеческий мальчик: увидел во сне жуткую картинку про другого мальчика, подскочил, проснулся и теперь исходит потом и страхом, забыв свой первый новорожденный рефлекс — перебирает широким ртом воздух. Шарит вокруг руками. Садится, путаясь в одеяле. Уморительный, правда? Родя от них отвернулся. Насмешничающих. Зажмурился. И оно появилось снова: трухлявый дом на Нобелевской, сырая колодезная глубина, звериный, первобытный почти ужас, жабо в алых брызгах, печальная робкая улыбка на чужом-знакомом лице. Кровь из груди, из носа, на ладонях, крови так много, целый мир захлебывается в крови, целый мир: не тонущие Атлантиды, не рушащиеся Помпеи, не пылающие Хиросимы, целый мир кончается, прямо сейчас и здесь, внизу, в крике и боли, в отчаянии и ненависти, в крошечном антракте между двумя цирковыми номерами. Не взрыв, но всхлип. В общем, так стало только хуже. Родя растер лицо: от подрагивающего подбородка к влажным волосам у висков, надавил на глаза пальцами. На изнанке век замелькали роршаховские пятна, и все сплошь густо-красные, расплывающиеся, капающие. Дешифровать не нужно, спасибо. Почему ему опять это снилось? Из-за того разговора с Эдиком месячной давности, когда он еще к деду на похороны уезжал? Мозг, выходит, запомнил, поставил на паузу воспоминание, а сейчас проиграл? Или…? Но ведь ничего же не было. Никаких секретов. Родя разожмурился назад, неловко вытащил ноги из белого крахмального кома, расчесал бедро над краем шорт. Тогда, полтора года назад, он на нервах рассказал Эдику все, что давно хотел, но не мог, а сейчас-то что? Ладно. В любом случае, для начала следовало Эдика найти. Родя оглянулся. Левая половина кровати пустела смятой простынью. Родя перебрался к ней, потрогал ладонью — теплая. Значит, Эдик где-то здесь. Был, по крайней мере. В ушах еще звенело. Крик резонировал под куполом черепной коробки гулко и скорбно, как в церкви. Сорокоуст с одним-единственным именем. Родя лег щекой к нагретому, притерся, подтянул колени к груди. Ветер дунул в плохо затыканную щель рамы, лизнул голые плечи январской стынью — под Крещение холодало всегда: даже стекла выстудило до узорных восьмерок, а старые тополя на морозе трещали и щелкали суставами веток. И хорошо, освежало: у Роди горел лоб и уши, чесалось в подмышках и на затылке. Нужно было встать, проверить время, зажечь свет, понять, что и где, но он лежал и ждал, и тыкался взглядом в чуть колеблющуюся шторину: еще светлую в середине и сливающуюся с полом в единое черное в конце. Моргал через раз, осторожно - не хотелось снова видеть этот глупый ненужный конец, такой бесполезный, неизбывный такой. Потом скрипнула верхней петлей дверь. Родя перефокусировался с трудом: все плыло и слезилось, будто он смотрел на комнату через огромную увеличительную линзу. Эдик, шатаясь, подтягивая на ходу пижамные штаны, подошел к кровати, скинул тапки, встал коленом на матрас. — Мм? — тяжелым языком спросил он из своего полусна. — Родя? Ты что тут? Двинься. Родя откатился на спину, приподнялся и вытянул руки. Вслепую поймал Эдика за локти, привлек к себе, пощупал футболку, ну конечно, разумеется, сухую и целую. Родя же знал, что сны не сбываются, если бы сбывались, то на Земле давным-давно началась бы война с пупырчатыми пришельцами с Альдебарана, а Роберт Сергеевич оказался древней хтонической тварью. Но проверил все равно: успокоить оглушительную тревогу, убедиться, что реальность по-прежнему осязаема и неизменна. И самое большое зло в ней — отложенные на последний день каникул задачи по алгебре. Или внезапная, как третья мировая, Соня, которой из-за растущего количества специфически отпраздновавших граждан ставили одно дежурство за другим, а за это удовольствие явно полагалось когда-то кармически расплачиваться. Осоловелый Эдик послушно разрешил себя натрогать и по футболке и под ней, задержаться у стучащего ровно сердца, насчитать десятка два ударов, с нажимом провести по стыку ребер. Происходящее он улавливал смутно, то и дело проваливаясь в ленивую ватную дрему, но к родиковым ладоням жался на каком-то интуитивном, наверное, уровне. — Все нормально? — спросил, выплыв из очередного микрозабытья, зевая сладким газировочным духом, не перебитым зубной мятой. — Я же просто отлить сходил. И с трудом выпростал руку, погладил слабыми пальцами Родю по щеке. Потом привалился к его плечу, причмокнул губами, сощурился, мягкий и разморенный, горячий и совсем сонный. — Порядок, — кивнул Родя, отвел чужую встрепанную завитушку за ухо. — Спи спокойно. Подтолкнул Эдика обратно, к левой половине кровати, в продавленное и теплое, распутал завязки на пижаме, набросил одеяла, вгляделся. Эдик перевернулся набок, скрутился, сунулся носом в подушку, зажал под подбородком угол одеяла: он всегда спал в зародышевой позе, компактно, это Родя разбрасывался во всю ширь и в редкие совместные ночевки неосознанно выгонял Эдика балансировать на край. Наклонился. Эдик вздохнул, но глаза упорно не прикрывал, мутно пялился в ответ, как будто пытался что-то в Роде выловить, вытащить крючком наружу, только Родя уже все засунул поглубже и обмотал красно-белыми ленточками. Опасность. Никому не приближаться. Пусть лучше тени смотрят, смеются: им что, у них и жизни-то нет, так, сумеречные отголоски, а Эдику не надо. Ну кому понравится слушать про кошмары, где ты умираешь и умираешь, еще и всегда одинаково? Несчастливый, уставший, так и не дотянувшийся до шанса? Родя железно решил, что оставит это с собой. Как Кощей, у которого утка в зайце, яйцо — в утке, а иголочка — в яйце. Только Кощей свою смерть прятал, а Родя чужую. Плохая какая-то сказка на ночь. Эдик похлопал по простыне рядом. Снова широко зевнул, губами вовнутрь, сморщив нос. — Полежишь со мной? Родя молча подпихнул рядом свою подушку, залез под одеяла. Под ними было жарко, как в тропической оранжерее, самое оно для мерзлявого Эдика. Повертелся с бока на бок, не зная, как удачнее устроиться, потом все-таки замер лицом к чужому лицу. Эдик придвинулся, съехал вниз, уткнулся лбом Роде в грудь, поджатой коленкой — в живот, протянул какую-то мирную мяукающую ноту, умащиваясь. Поцеловал через майку — просто приложился ртом где-то над правым соском до влажного слюноследа, и у Роди отчего-то перехватило горло. Без привычной дневной нервозности и суетливости засыпающий Эдик становился плюшевым и тихим. Расслабленным. Родя положил ему ладонь на макушку, поворошил волосы. Это сон все. Дурной сон. Случайная пасхалка бессознательного. Ночь пройдет, наступит утро раннее, и далее по тексту. Только неминучее счастье. Никаких домов-могильников. Никаких издевательских взвизгов. Никаких последних улыбок. Голодные тени разочарованно уползут корчиться за шкаф или под кровать. Эдик ничего никогда не узнает. Родя начнет пить теплое молоко с медом ежевечерне. Все будет хорошо. — Конечно, — уверил Эдик. Он почему-то до сих пор не заснул заново, а еще научился читать мысли. Либо Родя все-таки произнес последнюю фразу вслух. Ее можно. Как заклинание. — Не пойдем завтра к Боре, побудем у тебя, пока твоя мать не вернется, ладно? Устроим собственный киномарафон. — Ладно, — покладисто согласился Эдик. Перекинул руку через родиково бедро, поерзал, навалился теснее, ближе, вжался лицом и затих. Родя провел ему от затылка до лопаток, задержался, вдавил между ними растопыренные пальцы, как печать поставил. Вот так. Эдик останется здесь. И пошли вы нахуй, а. — Только надо сгонять взять какой-нибудь вредной еды и скачать всего «Властелина Колец» на твой комп, наши вроде его собрались пересматривать. Кстати, я купил набор шаров, ну, вместо тех, побитых. В рюкзаке лежат. На старый Новый Год повесите. Они, конечно, не такие красивые, но лучше, чем голые ветки. А потом можно в парк погулять. Который ближний, я вчера шел, там доделали такие елки ледяные, гирляндами деревья обмотали, мэр, наверное, насмотрелся красивых картинок в гугле и давай инновациями баловаться. Или на каток? Хочешь на каток? Эдик? Эдик дышал размеренно и шумно, укрытый одеялом и Родей практически полностью, не торчащий ни пятками, ни темечком, убаюканный, пригревшийся, свернувшийся калачиком в уютном кроватном нутре. Он спал. И не боялся. Родя решил, что это хороший пример, и закрыл глаза.