Здесь наши - ты слышишь? - стучат в унисон сердца!

Сначала было слово. — Пидор. Это Гена рявкнул. И Родя застыл, заморгал под очками часто — раз-два-три, раз-два-три, полонез, блядь, Огнинского — и кулак не донес, а желудок будто кипятком обварили, и стало горячо в висках. Время запустилось через секунду, только уже зря: Гена прицельно пнул тяжелым говнодавом под коленку, стоящий сбоку Петька повел ноздрями, как учуявшая запах крови акула, и оскалился также, ухватил Родю за волосы — нестриженые, примятые, и все кольцами, кольцами вокруг ушей, — вместе с шапкой, дернул вверх и назад до натянутого лба. Родя крутанулся на месте, заплясал под чужой рукой, арлекин на ниточках, ага, но вывернуться не смог, — держал Петька крепко и сильно, и тонко паскудно ржал, а потом Гене надоел зашкольный этот цирк. Он кивнул, а Петька понял: запрокинул родикову голову к себе, и Родя увидел январское небо: голубое-голубое, чистое до невозможности, с самолетным исчезающим росчерком, и кроме него — ничего. Гена ударил молча. В нос, в живот, без «три», точно и скупо, военным маршем. Под такой, наверное, его отцу торжественно крепили вторую звездочку на дерюжный погон, с опаской жали сомкнутые пальцы, и желали всяческих успехов в деле защиты прав и свобод человеческих. Родя захлебнулся морозным утром, отмелькали обратно небо — колючие сосенки — рыжие кирпичи расстрельной стенки — тупые мыски гениных ботинок, неприятно хрустнул хрящ прав и хлынула свобода, алая, соленая, и потекла по губам и подбородку, а дальше Петька разжал кулак, толкнул в плечо, и Родя упал в снег боком. Под расстегнутую куртку тут же набилось холодное, захоженное, завернулась к груди толстовка, Родя вскинулся и оглянулся: ну вон, оставшиеся дуболомы затыкали Бене рот шарфом с кисточками, а он сквозь него мычал, рвался и багровел пятнисто и страшно. Ради этого печального задыхающегося воя Родя кое-как встал на четвереньки, уперевшись ладонным мякишем в вытоптанную дорожку — дрожало в локтях, в ресницах и где-то под пупком. Вытер рукавом набежавшее с носа. Уебки, блядь. Задрал подбородок: сверху Гена хмурился, а Петька улыбался. Тащился от происходящего, у него аж в глазах блестело от предвкушения, мутно и масляно, и было ясно, что лет через десять этот плывущий взгляд станет главной ориентировкой всем постам на оттиске фоторобота. Родя сообразил, что отмашку от Гены он получил, но подняться все равно попытался. — Ну ты куда? — поинтересовался Петька. — Тебе с нами не нравится? — Пошел нахуй, — честно признался Родя. — Маньячина. Как тебя из дурки выпустили? Санитаров покусал? За это ему наступили ботинком на пальцы. Надавили подошвой, повозили каблуком, но тут Родя успел, отдернулся, вытащил, только грязный след на костяшках остался. Гена зашел сбоку, Петька — спереди, специально громко и настойчиво топая. Родя подобрался и попробовал встать снова, оскальзываясь, отбрасывая с лица мокрые волосы. Даже почти сел на колени. Проснувшийся ветер дунул за шиворот, швырнулся горстью поземки, выстудил по хребту до самого копчика. — Лупатая сука, — бросил Гена, прежде чем еще раз заехать у ребер. Бенин отчаянный крик прорвался через шерстяную вязку и тут же кончился на полу-звуке. — Вечно что-то пиздишь, самому не надоело? Знакомая территория, ойкумена. Родя почувствовал неуместное облегчение: заминку после «пидора» никто не заметил, оскорбления вернулись привычные, обкатанные, Гена и близко ничего такого не подозревал, ляпнул просто сходу, с рывка, в подтекстах — ярость, глухая звериность — в подстрочниках, и это было хорошо, насколько вообще могло быть хорошо щекой в снегу с наливающимися болью синяками, потому что значило, что до Эдика им не дотянуться. И до того, что между Эдиком и ним — тоже. Не распотрошить, не вывалить на общее обозрение, как вырезки на рынке, — подходи, бери, трогай, чтобы реально подходили, брали, трогали, еще приценялись, еще мяли до кровавого хлюпанья, еще брезгливо внюхивались в мясной дух. Они оказались слепыми. Абсолютно. И бешеный Гена, и его ручной Петька-психопат, и Витя с нежным кукольным личиком, и еще какой-то безымянный прыщавый шкаф, вцепившийся Бене в локоть. Бельма вместо зрачков, стеклянные шарики склер. Слава богу, слава. Свою желчную иррациональную радость Родя схаркнул пенистой розовой слюной Гене на ботинок. Плевок растекся по черному вычищенному глянцу длинным, похожим на кривой хуй, пятном, потому что Родя действительно хуй на всех тут собравшихся клал, большой и толстый, не свой, в общем. Кроме Бени, конечно, за него он сюда и полез, за него и получает, зато никто ему теперь не угрожает вырезать «Геннадий» на пузе — восемь букв — и сколько стыда, и боли сколько, и будущих швов, и если уж носить такое имя на теле, то только в честь лампового продавца обувного. Родя отвлекать умел. Вчера, например, сунулся Эдику под локоть, когда делали у Роди домашку, боднул макушкой в грудь, погладил пяткой лодыжку под носком, и Эдика хватило на пять минут и два судорожных вздоха, прежде чем он захлопнул задачник, развернулся и поймал ртом рот. И они целовались до самого зовущего домой сониного звонка, перемешавшись ногами в кровати, и никакую геометрию не решили, естественно, и Эдик потом долго приглаживал растрепанную челку в прихожей, а Родя взял его за ладонь и засунул к себе под футболку, туда, где жглась свежая, круглая, зализанная отметина, — Гена ее не заметил тоже, хотя Родя тут ужом на земле вился, — и у Эдика загорелись концами уши. — Охуел? — лаконично спросил Гена. — Мордой своей щас вытирать будешь. Петька хихикнул. Зрелищ хотел, ага. Беня пролопотал что-то явно обидное, но непонятное нисколько. Гена склонился, похрустел фалангами и за родиковы волосы теперь ухватился сам, только сначала шапку откинул, чтобы было поболючее. Намотал на кулак, — а Эдик их мог долго чесать пальцами, от затылка к вискам, против роста, знал, как Родя от такого тащился, и вчера вот нагладил до статического потрескивания и до телесной ватности, — и ткнул вниз. Родя отбрыкнулся, вырвался, Гена догнал одним стремительным гепаржьим выпадом и вцепился в капюшон, надавил им на шею, прижимая к земле, Родя отвернулся от приближающегося уродского говнодава, начал спешно выворачиваться из куртки, а с носа уже побежало под толстовку, а руки закостенели от холода и висели как плети, а потом Бажена. Ее голос: — Да-да, они за школой, я уверена, только пойдемте быстрее, Татьяна Алексеевна. Ну да, какая вечеринка без завуча. — Папане твоему позвонят, — ухмыльнулся Родя, замерев подбородком над ботинком. — У него сюда вызовов больше, чем на работу. Гена от неожиданности ногу убрал. Про их с отцом отношения в школе не сплетничал только ленивый. Гена никогда не переодевался на физру. Армейские ременные пряжки были жутко тяжелыми. Родя его не жалел — себе дороже. Что из Гены выбить — гниль черную да стервенелую животность? Бесполезно, оно-то навсегда, а больше в нем ничего не имелось, не проросло: ни любви, ни тоски, не жалости. — Завали ебальник, — нервно зашипел Гена. Петька прекратил лыбиться, как по щелчку, потеребил завязку куртки, перетоптался кроссами. Гена к нему обернулся, сбросив с родиковой шеи ладонь, и опять кивнул. Баженин упрашивающий голос зазвучал совсем рядом. Прыщавый оттолкнул Беню в сугроб, показал глазами вправо. Витя захлопал ресницами, ну чисто Барби-принцесса из пластикового детскомировского гробика, и бросился вглубь двора первым. Дикая охота завершилась, накладывайте звуки ералашного «фюить-ха». — Скажешь, подрались со своим жирным, не поделили чья очередь сегодня с вашей общей на всех телкой, ты понял? Иначе вам пизда в следующий раз. Родя молча дал ему в ухо: за это и за все хорошее, за давалку, за недожженного еврейчика, за чурку, за свинью, за б-б-бедного ч-ч-чмошника, за мелкую истеричку, за себя, суку лупатую, за всю их лучшую дримтим на свете — Гене и с его шавками не снилось. Вышло смазано: кулаки сгибались плохо, от резкого подъема закружилась голова, и получилось больше как пощечина, чем полновесный удар, но Гена вздрогнул и сдавленно охнул, прищурился, и Родя не успел застабилизировать бешено вращающийся мир, как снова лежал задницей на обледенелом насте. Без продолжения: Петька ткнул Гену в спину, мол, давай, двигай, и Гена помахал напоследок факом, а потом побежал тоже. Родя откинулся затылком назад. Кровь подсыхала и стягивала кожу вокруг рта, в носу гудело, и цветные мушки никак не смаргивались — профилактика внутричерепного канала, Родя раскинул руки — кольнуло в отбитом правом боку — зачем-то зачерпнул целые пригоршни снега, а он был рыхлым и не слипался, и полез месивом между немеющими пальцами, и Родя глубоко вздохнул, до самого аж живота, адреналин схлынул, оставляя по себе странное тихое умиротворение во всем теле, и впереди снова не оказалось ничего, кроме всеобъятного неба, не Аустерлица, а вполне себе Деринска. Через минуту его закрыла собой Бажена. Рыжее на лазоревом — ярко. — Купились? — спросила она, придерживая у горла пуховик. — Ага, — легко отозвался Родя. — Съебали в обход. Ты лучшая, это факт. Бажена улыбнулась. — Я видела, как ты Гене врезал. Впечатляюще. — Ну так, на троечку. — Не прибедняйся, — нарочито строго сказала Бажена. — Очень даже здорово. Не знаю, что за прием, но ты его запомни. — Тайдзюцу для редкостных мудозвонов, — доверительно сообщил Родя. — Ладно, великий шиноби, поднимайся, а то эти придурки сейчас просекут, что никакой Татьяны Алексеевны нет и решат вернуться. Вам бы с Беней сходить умыться для начала. Она протянула руку. Родя кое-как поднял свою и отбил ей пять. — Вы идите, а я еще полежу. Бажена поддернула сползающую куртку. — У тебя нездоровая тяга к валянию в снегу, ты в курсе? И к менингиту. — В тебя вселился Эдик, да? Беня загородил небо с другого края. — Ты как, больно? — участливо узнал он. — Извини, что тебе из-за меня досталось, правда. Мне очень жаль, очень. — Не особо, — перевел взгляд Родя. — Только в ушах звенит. А насчет Гены не думай, я сам тебя в ларек за кириешками позвал, кто ж знал, что они здесь собрались. Сам-то нормально? — Весь язык в шерсти, — пожаловался Беня. — А ты вставай уже, заболеешь реально. Родя посмотрел в голубой, подергиваемый дымкой близкой метели, просвет между двумя головами: вставать не хотелось категорически. — Нет, буду делать ангела. Бажена хмыкнула и отступила. Через минуту подошла обратно с родиковой шапкой в руках, стрясла с нее иней, распушила помпон, села на корточки. Родя приподнял шею, Бажена натянула ему шапку до самых бровей, похлопала по темечку сверху. Стало потеплее, хотя, вообще-то, и было не холодно, только если пальцам — опять дома оставил варежки. — Даю пять минут на героическую ебанутость, а дальше мы с Беней берем тебя за ноги и тащим в туалет. Нос у тебя вряд ли сломан, конечно, но посмотреть надо. Родя покивал. Бажена перегнулась через него и перевязала Бене шарф по-нормальному, что-то спросила — Родя не вслушивался, — Беня что-то ответил — Родя уловил только восхищенный блеск его глаз, — да-да, чувак, понимаю, мы тут все немного влюблены в Бажену, типа, это же Бажена — которая как свобода с картины про французскую революцию, только одетая, конечно, но такая же смелая и честная, а потом переносицу кольнуло остро-холодным, и Родя выключил звуки: и голоса, и ветер, и шум в висках, и сорочье щелканье с ели, и даже шепот начавшегося снегопада, и остался в своем вакууме, сощурился так, чтобы через ресничный частокол видеть исключительно зыбкую светлую синь, потянулся, разбросал ноги и руки. Головы над ним исчезли. Бажена упала справа, Беня слева — как стояли. Родя все же глянул на них мельком: Беня еще пристраивался поудобнее, проваливаясь локтями и пятками, рдея мягкими добрыми щеками, Бажена уже лежала и медленно, как во сне, гладила широким размахом ладоней снег: крылья ее ангела замыкались над головой в идеальный круг. Ну надо же. И никуда не пошли. Гена-то ведь и правда может просечь наебку и метнуться назад. А они тут ангелочками балуются. Родя-то ладно, он по жизни слегка угашенный бродит, как только из мамки выпрыгнул, а вот эти двое — дело другое. Хотя впрочем… Родя снова прижмурился, прочертил дугу ботинками — чуть-чуть не врезался своими в бенины. Взмахнул руками и повел их вниз, вниз, вниз, потом вверх снова, мелкие хлопья забивались в приоткрытый рот, цеплялись за нижнее веко, таяли на подбородке, самолетный шрам на небе выцвел, в углу стало видно белесую луну — боженькин зрачок, и что-то там было дальше и глубже, за экзосферой, неузнанное и огромное, — почему Родя вообще об этом подумал, — всеобъемлющее, незримое, вечное, а Родя лежал здесь, за школой, с расшибленным носом, с ноющими синяками, сразившийся, но не сраженный, сберегший целой ниточку важнейшего секрета, рядом с охуительными людьми, король на свой земле, и делал ангела в январском снегу, и кажется, все-таки получил сотрясение мозга. Кто-то прохрустел шагами совсем рядом. Родя с трудом заставил себя очнуться от единения с космосом. — Вы нормальные? — спросил запыхавшийся Эдик. — Вы чем занимаетесь? — Отдыхаем, — ответила Бажена. — У нас была трудная неделя. У Роди так точно. Эдик развернулся. Родя приготовился к красноречивой тираде: Эдик всегда бесился, если Родя подставлялся, будто это он сам, мазохист проклятый, только и мечтал, как бы нарваться на очередную драку и схлопотать по лицу. Но Эдик просто перелез между ним и Баженой, присел на пятки сменочных кед и посмотрел на Родю цепко и пристально, пока ему заметало колени, плечи и нависающий козырьком край капюшона. Достал из кармана оригами бумажного платка, стер все свеженатекшее у Роди под носом и на подбородке, скатал в шарик и сунул обратно в куртку. — Привет, — шепотом поздоровался Родя. — Сам привет, — выдохнул Эдик. Снял перчатки и взял горячими ладонями Родю за щеки, наклонился, тыкнулся лбом в лоб и замер. — Ну ты что? — дернул ртом Родя. — Ничего, — сказал Эдик, — просто. — Если Гена… Если Петька, если Витя, если тот как там его, если одноклассник, если продавец ларька, если биологичка, если завуч, если директор, если министр образования, если мэр, если президент, если Соня, если родители, если рандомный случайный прохожий, если, если, если, перманентное каленое если: ходи — оглядывайся, отрежь язык, следи за черными тенями, будь шахматной пешкой: только вперед и прямо, шаг вправо — нарушение, шаг влево — нарушение, ты — нарушение, а все потому что, блядь, если. — Я знаю, — и все-то он знал, — секунду, ок? Эдик прикрыл глаза, огладил от подбородка к ушам, осторожно, медленно, не касаясь носа, поддел ртом торчащую из-под родиковой шапки завитушку, тронул под ней губами, разожмурился обратно и неохотно, трудно отстранился. Родя глянул по сторонам: Бажена подняла вверх руки и завороженно наблюдала, как падает снег между ее растопыренных пальцев, откатившийся подальше к сосне Беня запрокинул голову до торчащего кадыка, будто надеялся охватить взглядом сразу все пространство по дуге горизонта, пока оно еще угадывалось сквозь белый зимний шум. — Давно так не мело, — сказал Эдик. — Последний раз на твой день рождения. Настоящая вьюга, сказочная. Про дедушку он смолчал, и Родя смолчал тоже, только нашел его теплую ладонь и сжал своей, лягушачье-ледяной и влажной. — Красиво, да? Эдик опустил колени на землю и устроился рядом, надел назад перчатки, тоже посмотрел, вскинувшись подбородком, туда, в мутное уже, посеревшее высоко, которое казалось летящим навстречу. — Очень. — Еще бы северное сияние сюда. Как из видоса на ютубе: полярная ночь и огни света типа слоями, потрясающе. — Мы вместе это видео смотрели так-то, — напомнил Эдик. — А потом еще и еще, пока тебя не отпустило. Ну да, спасибо богу за автовоспроизведение, Родя полчаса мотал один ролик за другим, потому что пытался понять как могло само по себе создаться что-то прекрасное настолько, удивительное, высокое в каждом из смыслов. Вроде элементарная нерукотворная физика, и вместе с тем круче любого выставочного образца. — Вот бы нас замело. — Зачем? — повернулся Эдик. — Да так. Мы бы остались как те ледяные фигуры, помнишь, такие были во дворце у Колдуньи в Нарнии, а потом отмерзли сразу весной. Родя помахал крыльями. — Ты и так скоро ледышкой станешь, столько лежать на морозе. — Тогда почему мы не уходим? — Потому что вы ебанулись, логично же? — И ты? Родя поймал губами особенно крупную снежинку, прожевал, и талая вода захолодила язык, как ментоловая жвачка. — И я, — согласился Эдик. — Я же здесь. Свалил с геометрии. Там сейчас разбирают гиашные задачи как раз. Боря с Мишей и Стасом за нас отдуваются. — Страдают за грехи человеческие, точно, — хмыкнул Родя, и они замолчали. Небо надвинулось совсем низко. То ли оно падало на Родю, то ли Родя в него. А может быть, мир перевернулся, и Родя стал выше неба, далеко-далеко над ним, и снег на самом деле возвращался домой обратно и там собирался в большие пушистые тучи. — Объективно самый нормальный ангел будет у Бени, — сообщил через минуту Эдик. — Вы с Баженой просто валяетесь, а он старается, творит искусство, я уверен, даже не видя. — А необъективно? — Тоже он. — Вообще-то, ты должен был выбрать меня, — Родя ткнул его кулаком в бедро. — Чисто для поддержания моего морального духа после схватки с самым мерзким финальным боссом. — Ну в какой-то степени я и выбрал, — усмехнулся Эдик и ткнул в ответ. — А вообще я уже ног не чувствую. Это так, кстати. — И молчишь? — удивился Родя. — Ты сегодня странный, пожалуйста, расскажи мне про ужасы воспаления легких, чтобы я убедился, что ты — по-прежнему ты. Эдик снова перевел взгляд в вихрящееся ничего, Родя только сейчас заметил, как он медленно, почти невидно, раскачивался вперед-назад. — Какое-то настроение…не могу объяснить, — и улыбнулся, блаженно и тихо. Гипнотическая сила стремительно падающего снега, превращающего мир в сплошное белое марево, не иначе. Сосны уже обмело поверх лап, заиндевело заднее бетонное крыльцо, забор сбоку вообще казался еле угадываемым смутно-решетчатым пятном. Родя сел и отряхнулся. Привалился к эдикову плечу. Все равно в такую погоду максимум, кто мог прийти, это какая-нибудь Снежная Королева: Гена с компанией явно заняли облюбованное место в малолюдном коридоре на третьем этаже теплой школы и ставили эксперименты над пожарной сигнализацией. Рядом зашевелилась двумя цветными вспышками — алой от волос и лиловой от пуховика — Бажена, выныривая из своей нирваны и переползая поближе. Уронила голову Эдику на свободный рукав и растерла лицо ладонями: нос у нее был красный, а вот губы и щеки наоборот, совсем бледными и прозрачными, Родя протянул ей конец своего шарфа, но Бажена только отмахнулась и вжалась пониже в воротник. — Мы как будто попали в шторм, да? — задумчиво сказала она. — И дрейфуем на огромной льдине посреди Ледовитого океана. — Как мамонтенок? — уточнил Родя. — Только не пойте, — попросил Эдик. — Ради бога, эту песню нужно осудить законодательно по статье «доведение до самоубийства», ну серьезно, каждый ребенок России был ей травмирован. — Я про Умку, успокойся. Ложкой снег мешая, ну ты понял. — Однажды Гринпис запретит советские мультики, животные в них постоянно теряются и страдают, — вздохнул Родя. — Беня должен вернуться за нами, давайте ждать. — Мы можем найти его сами, тут шагов пять…. — начал Эдик. — А, извините, забыл про наш план. Снег пошел совсем густой и быстрый, словно включенный на перемотку, и пока Бажена вспоминала слова колыбельной мамы-медведицы, дирижируя варежкой снежиночному ансамблю, Эдик наблюдал за ней, широко распахнув глаза, а затем Родя сунулся щекой к его щеке, и Эдик развернулся, и они неудобно стукнулись носами, и Родя зашипел от подзабытой уже боли, Эдик открыл рот, видимо, чтобы спросить, но тут, наконец, из вихря и свиста выступил Беня с меховым ореолом капюшона вокруг лица. Где-то вдали, кажется, заиграли арфы и запели свои хоралы маленькие толстенькие серафимы. — Кажется, я даже немного заблудился. Может, пойдем назад? — с надеждой предложил он. — Не знаю сколько времени, но на русский мы еще успеваем. А Роде, наверное, лучше домой, как умоется, чтобы классная не орала. — А вы потащите меня за ноги? — жалобно свел брови Родя. — Ну пожалуйста, потащите, я же ранен. Бажена вздохнула. — Мы его разбаловали, но желание победителя — закон. — Только до поворота, идет? — Эдик кое-как выбрался из-под двух жмущихся к нему с боков тел. Хотя он-то, как раз, вообще ничего не обещал. — И застегни нормально куртку, снега нагребешь. Родя попытался нашарить болтающуюся где-то собачку, но замерзшие пальцы не слушались, и Бажена сама вжикнула ему молнией до самого горла, прежде чем встать. Небо совсем провисло, как большое пуховое одеяло. Оно было сверху и снизу, слева и справа, смешиваясь с земным пространством, превращаясь в кокон однородной снежно-облачной массы. Родя снова закрыл глаза, и почувствовал, как Эдик с Беней подхватили перчатками его под лодыжки. — Все? — спросила Бажена. Родя кивнул. Конечно, все. Вообще — все.