Здесь наши - ты слышишь? - стучат в унисон сердца!

— Ты знал, — начал Родя, — в интернетах пишут, что святой Валентин венчал римских легионеров не только с их невестами, но и друг с другом? — На заборе тоже пишут, — пожал плечами Эдик и натянул шарф до носа — у реки всегда дуло по-особенному сильно и яростно. — Романтики в тебе, конечно, ни хрена. — Тогда что я здесь делаю, м? Крыть было нечем. За мостом уже маячила покатая крыша ресторана, подсвеченная круглыми фонарями под козырьком, и в этом-то нисходящем золотисто-райском свете стояло и ждало их дерево. Не библейская яблоня, а металлический такой куст метра два в высоту с цветными ленточками и железными замочками — очень мило. Эдик вообще удивительно легко согласился, как будто всю жизнь ждал, что четырнадцатого февраля Родя подойдет к нему после физики, хлопнет по плечу и скажет «погнали вечером наши имена на дерево с набережной вешать, память, хули». Даже домой не зашел, посидел у Роди до темноты, пообедал, поделал домашку и даже поговорил немножко — вежливо и по-гостовски — с родиковой мамой (из всех друзей Роди очень кстати только Эдика и помнившей, примелькался, наверное), и быстро и нервно по телефону — со своей. А в семь часов они собрались и пошли. Вот так просто. Родя взял замок, спиртовой маркер, который вонючий и несмываемый, а еще штрих. Эдик долил в свою термокружку чай (термочай) и надел родиковы шерстяные носки на носки, пообещав потом вернуть — Родя разрешил их оставить. Туда решили ехать, а обратно — тоже ехать, но каждый к себе. Высадились возле набережной — вымершей и вымерзшей — и трамвай побежал по кольцу дальше. Деринск никогда ничего не отмечал. Только если день города, да и то центром, окраины помнить-не помнили, что какому-то задроту времен царской России поручили продолжать расширяться на север, поэтому однажды он гордо воткнул флагшток в эту печальную стылую землю. Елка перед администрацией стояла две недели, победный салют слабо плевался стандартным сигнально-красным — вечный зов о помощи, мартовские тюльпанчики подгнивали в типовых пластиковых вазах. Дыра — дырой — вздыхал Эдик. К Деринску и другие слова на «д» подходили: декаданс и депрессия, например, но еще детство и дружба. В дне святого Валентина «д» была всего одна, еще меньше, чем в дне Победы, так что про него помнили только школьники и канцелярские киоски с открытками. Только Родя вместо картонного сердечка придумал штуку понадежнее и поважнее. Эдик слету сказал «давай» — снова на «д», кстати, — привычное, простое «давай», и Родя удивился и почти весь обрадовался, а еще… Да ничего, он своим планом две недели горел сознательно, в глубинно и неосязаемо — сколько? С переклеенного, наверное, детсадовского выгоревшего львенка. Боря позвал Бажену в кино. Родя собрался увековечить их с Эдиком имена замком на скульптурном дереве парочек. И знал — это другой уровень. И каждое утро до четырнадцатого подмигивал охуительно умному себе в зеркало, пока чистил зубы. Билеты — истреплются, блестки — рассыплются, железо — все стерпит. Защелкнется — не расцепится, не обещание — клятва. Клятва — ну это навсегда. И у Эдика такое было светлое лицо, когда кивнул — будто прожектор навели. И он улыбнулся — и Родя улыбнулся ему в ответ. А вздрогнул — случайно. Речка остановилась еще в ноябре. В январе трещал от мороза лед, в феврале появились глубокие оспины полыньи. Родя смотрел на спокойную черную воду сквозь решетки перил. Ветер дул сильный и хлесткий, а она даже не рябила — удивительно. Эдик шел чуть быстрее: боялся высоты и что случайно надломятся сваи. Родя тронул его за варежку, и Эдик вывернул ладонь, давая за нее удобно взяться. Впереди и позади никого не было, словно все население Деринска — или планеты — сосредоточилось в них двоих и редких, пролетающих мимо машинах. — Какой-то бесконечный мост, — придвинулся Эдик, — мы как будто тысячу лет идем. Роде так не казалось, поэтому он смолчал. В голове почему-то не осталось больше ни единого факта про святого Валентина. Исходя из соображений логики, святым он стал после канонизации, а канонизировали его после очевидной мучительной казни затейников-римлян — стоило ли такое озвучивать вообще? О чем и стоило думать сейчас, сжимая в одной руке ребристый замок, а в другой — эдикову руку, так это о любви, не о смерти — праздник обязывал. Объеденная луна висела точно над рестораном. Не желтая, а какая-то белая, как тарелка со сколом, и с каждым новым шагом поднималась все выше. Ради красивого момента могла бы и постараться — Родя первый — и последний — раз в жизни собрался вешать замок, не велосипедный, а навечный. И не с кем-то — с Эдиком. С Эдиком. Родя оглянулся: прошли чуть больше половины моста. Потратили минут где-то десять — опять «д» — еще столько же до размытого пятна света впереди. Отсюда железное дерево казалось темным, а тень его — тонкой и длинной, похожей на часовую стрелку. — Миша к себе завтра звал поиграть, все равно выходной. Я могу ненадолго, ты как? — спросил Эдик. — Завтра? — Родя и забыл, что завтра обещало быть: мир для него пока заканчивался сегодняшним вечером. — Ну да, суббота же. — Ладно, — сказал Родя. — Норм идея. Эдик повернулся на ходу. — Ты замерз? — А что? — У тебя пальцы дрожат. Эдик разжал ладонь, Родя глянул вниз: и правда. Он и не заметил. Вроде не так было и холодно: градусов шестнадцать, даже Эдик не успел пожаловаться. — Значит, да. — Будешь чай? Чай Родя не очень хотел, но, вообще-то, он только что не догадывался, что замерз, типа ему ли спорить. — Давай тогда постоим. Эдик притормозил и вжикнул молнией рюкзака. Родя прижался грудью к перилам, уперся локтями и подождал. Позади проехала машина, взвизгнув резиной на скользком съезде, и стало снова тихо-тихо. Эдик встал рядом, спиной к воде, Родя забрал у него термокружку, хлопнул крышкой и отглотнул, стараясь не трогать край ртом. Кипяток ошпарил нёбо и стек по горлу вниз — плескаться в желудке бергамотом и еще какой травяной приблудью, зато изнутри потеплело. Река тянулась до самого горизонтного стыка, постепенно сужаясь и тыкаясь в небо. В детстве Родя представлял, что в ее густых прибрежных кустах живут люди: какое-нибудь дикое и нецивилизованное племя, уцелевшее с каменного века, но в реальности там не жили даже бомжи — слишком отлого. На набережной и домов-то почти не было: только серые трехэтажки на второй линии, городская больница и — внезапно — ресторан. Какой-то очень странный жизненный цикл. Рождаться — лечиться — и иногда, если повезет, если накопишь — и чаще всего не денег — радоваться. Так Роде не нравилось, а Деринску — да. Эдик поднял голову, и у него сползла со лба шапка. Он стоял с закрытыми глазами, замотанный до самого носа и ужасно красивый. Родя подумал, что ровное наклонное «э» с хвостиком на конце, которое старательный Эдик нарисует на замке, будет таким же красивым, и от этой мысли захотелось почему-то чая. Еще одна машина лениво пошарила фарами по мосту, и у Эдика загорелось ярким оранжевым, нездешним, далеким неподвижное лицо, а потом он проморгался и недовольно сощурился, смахнул настойчивую люминесценцию с щек, поймал родиков взгляд. — А? — Да ничего, — отмахнулся Родя. Помолчал. Смахнул с парапета тут же рассеявшийся в вечере липкий снег. Под ним, под мелкой пристывшей крупой, на хлопьях отходящей краски проступали полустертые буквы. Местная наскальная — намостная — живопись. Хроника Деринска: кто и когда здесь был, с кем и зачем, и кого любил, и кому мечтал позвонить. Чужие имена и даты. Эдик подошел ближе, положил подбородок на плечо — Родя его сразу же опустил для удобства — и заглянул, слюбопытничал. — Что пишут? Писали всякое. — Это же почти как на заборе, — поддел Родя, но честно прочитал. — Июнь две тысячи восьмого вот, выпуск одиннадцатого «а». Хочу замуж за Антошу Лиссова и смайлик. Вот номер чьей-то аськи. А это вообще две тысячи шестой, плохо видно. Привет из Череповца. Как их сюда вообще занесло только? Дэ любит эл, интересно, кто из них девушка? — Может обе. Просто подружки типа, — предположил Эдик. От его дыхания у Роди нагревалось левое ухо даже под шапкой. — Так-то мы тоже друзья, привет. Самая старая надпись была от две тысячи пятого, до этого — Родя вспомнил — мост красили к городскому юбилею. Тоже инициалы: размашистая исчезающая «р», угадываемая больше по очертаниям, и ровная печатная «е» — настоящий оттиск, и облупившееся по краям выцветшее сердце. — Не дошли до дерева, — прокомментировал Эдик. — Смысл портить мосты, каждые пять лет тут все замазывают. Родя потрогал варежкой «р». Слишком много букв за сегодня, а одну, почти такую же, он скоро нарисует сам. — Наверное, просто хотели запечатлеть момент. — Я понимаю, но оно же исчезнет, — Эдик склонил голову, теперь его макушка упиралась Роде куда-то в челюсть. — Все исчезнет, — напомнил Родя. — Да, но кое-что будет исчезать долго, — хмыкнул Эдик. — И останется после. Родя подумал: и правда, билеты и блестки. И процарапанные ручкой слова. Никто даже не попытался написать их глубже, обвести, выбрать им другое надежное место. Срок годности: пять лет, а потом дядька в сигнальном рыжем жилете похоронит все волшебство шпателем и валиком. Они с Эдиком будут умнее — железный замок на железном дереве. Же-лез-но. Это десятки лет, даже если дерево спилят и переплавят, или выкинут на свалку, или запустят в космос посланием иным цивилизациям, дольше человеческого века. Пиздец. Родя растер варежками предплечья: свитер собрался складками под пуховиком. Всего-то и надо: повесить замок на искусственную яблоню в смешной финтифлюшечный праздник, и носить самому — всегда. Несложно ведь, да. — Так мы идем? — спросил Эдик. Родя повернулся, отогнул ему шарф до курточной собачки и поцеловал. Мост, валентинов день, полу-луна, блуждающие огни на той стороне, судьба — все в лучших традициях то ли опереток, то ли романов. Эдик только начал приоткрывать рот, а Родя уже отстранился и посмотрел на него — такого — снова. Ну Эдик же. Родя подхватывал его, сонного, на остановке по утрам, и отбывал с ним по полдня в школе, потом тащил к себе или тащился к нему или к кому-то еще, без разницы, просто чтобы сидеть рядом и подлазить под локти, трогать губами-пальцами, говорить о калейдоскопном множестве вещей, которых постоянно набиралась уйма — некуда девать, а дальше провожал до дома, а он возвращался к Роде ночными смсками и уплывающим в сон шепотом. Когда Эдик сломал руку в том склепе на Нобелевской, и Соня не выпускала его из квартиры неделю, пока он не рассорился с ней и сбежал, Родя чувствовал себя плохо за двоих сразу, еще не понимая даже, о чем звенела внутренняя пустота, еще не сложив в истинный образ зыбкие пугливые мысли. Было только простое, инстинктивное убеждение дефолтного уровня, что-то вроде дышать носом и завязывать шнурки на кроссовках — держаться с Эдиком. Мир, конечно, Эдиком не заканчивался, но продолжался — им. А значит все правильно. Эдик надел шарф обратно. И снова остались только глаза и лоб с неистребимо вьющейся кучеряшкой. Родя видел, как менялось это лицо. Так должно быть и дальше. Элементарно, как электрон, очевидно, как дважды два. Разве не это ему от будущего нужно? — Какой ты внезапный, господи. — Странно, что ты еще не привык, — ответил Родя, сунул в карманы руки. И они пошли снова. Белела река — темнело небо, лязгали под ногами листы настила. Мимо бесшумно проскользнули тени в пушистых шубах — кто-то собирался на ту сторону наступающей ночи. Родя вел варежкой по столбикам перил до самой лестницы, так что в конце пути загудели пальцы. Эдик спустился первым, боком ступая на каждую леденелую ступеньку, и замер внизу. Родя машинально пересчитал ступеньки: двадцать три. Шестая самая скользкая, семнадцатая — с щербинкой. Очень ценная информация, правда, Гретелем он не был, и куда шел — знал. Окна ресторана бледно светились прямоугольниками на снегу. Родя наступил на каждый из них зачем-то, пока Эдик всматривался в силуэты за шторками гирлянд. — Интересно? — узнал Родя. — Не особо, — пожаловался Эдик, — ничего не видно. Надеюсь, им там весело. Хоть кто-то в Деринске может что-то праздновать. Он обернулся к Роде, и за его плечом — левым — вытянулось витыми посеребренными ветками к луне то самое железное дерево. Вот и добрались. Световых прямоугольников больше не было: семь шагов — весь день сосредоточился в каких-то символах — пришлось делать по скучному вытоптанному снегу. Ничего почти не изменилось: знакомые замки висели, где положено, добавились только пара новых, речной ветер не развязал ни одну линялую ленточку. В этом году Родя до сюда доходил только раз: когда на каникулах гуляли все вместе и шли пешком от самого центра с кино. Месяц назад. Тогда дерево было просто деревом, вечер — вечером, а Стас просил перестать шутить про ремонт синагоги и сорок лет. Замок жег ладонь. Родя снял его с жестяного ящичка «Красный октябрь», который бесполезно валялся в кухонном шкафу и хранил только пыль и сувенирные ложки. Эдик дома одобрительно повертел замок в руках и сказал: нормально. Ключ болтался в кармане: Родя хотел его потом сразу выкинуть, потому что зачем. Если делать, то без полумер, щелчком определить будущее, дужкой в сердечник — неизменность. Эдик стащил варежки, Родя тоже. Достал замок, ключ и уронил под ботинки. Сел на корточки и завис. Замок упал тут же, рядом, а ключ провалился куда-то в искристый снег. Теперь надо было их поднять — простое движение, Родя простроил его траекторию в мозгу, но почему-то не осуществил. Замок лежал прямо перед ним, так близко, а Родя не мог достать, как будто находился на другом берегу. Но они же перешли мост, да? — Дай-ка я, — сказал Эдик. — Ага, — чужим голосом ответил Родя и встал. Эдик, неловко стоя на одном колене, пошарил вокруг, зарылся пальцами в снег, наклонился, вглядываясь. Родя запрокинул голову. Холодная луна молча пялилась на него в ответ. Больше она не была похожа на сияющую декорацию к романтической пьесе, удерживаемую на ниточках, только на пристально следящего наблюдателя. Пятно света возле дерева обернулось сценическим прожекторным кругом. Родя заново вспомнил, зачем он здесь — быть «р» рядом с «э», что бы ни случилось. Вторым равнозначным слагаемым. Со соответствующим вкладом, и силой, и желанием, потому что Эдик, например, прямо сейчас ради него — ради родиковой очередной ошалевшей идеи — ползал в сером снегу, брезгливо, но терпеливо, потому что Родю замкнуло не туда-не сюда. Вот каким хорошим он был. Лучшим из них, наверное: дотошным — да, упрямым — очень, занудным — часто, желчным — иногда, но лучшим. Не для этого места. Не для Деринска. Эдик вообще правильно придумал уехать, для него это и не отъезд — возвращение. А Родя по-прежнему ничего о себе не придумал. Блестки. Билеты. Железо. Эдик, наконец, нашел ключ. Подобрал замок. Поднялся и протянул их Роде на раскрытой покрасневшей ладони. — На. Передавал право. Хлопнула ресторанная дверь: музыка стала громче, ночь — ярче, воздух — апельсиннее от кальяна. Пропало все через секунду: темные двое обогнули веранду и зашатались в сторону парковки сзади. Вскинувшийся Эдик расслабил плечи. Родя открыл и закрыл рот, пар завился колечком. Он и правда мерз. Еще с самого дома. Оказывается. Пальцы у Эдика были влажными от снега и ледяными. Родя выгреб с них ключ с замком и сжал в кулаке. Световой круг под ногами будто бы уменьшился и очертился еще ровнее и четче. Эдик проморгался от ветра, Родя заглянул ему в лицо и смотрел еще и еще и не мог остановиться, и у Эдика распахнулись его большие блестящие глаза, а потом ждать стало нечего, и Родя расщелкнул хромированную замочную дужку, и тогда Эдик сказал: — Да вообще-то я не хочу. Начальная «д» неправильно хрустнула в воздухе. — Что? — тупо переспросил Родя. Сердце хлебнуло крови так жадно, что подавилось и зашлось. — Не будем вешать, — повторил Эдик, надел варежки и поддернул лямки рюкзака. — Почему? Эдик склонил голову влево и вправо, поочередно, как маятник. — Не знаю, просто… Это какая-то слишком далекая память, да. Мы же дерево с собой не возьмем, а ключ полагается выбросить. Никаких улик, концы в воду, дела нет. Как с теми надписями на мосту. И что, таскаться сюда каждый раз? А потом? Оставить здесь для кого-то? Так это не их и не про них даже. — Ты же хотел? — Значит, перехотел, — ровно произнес Эдик. — Ты сильно расстроишься? Нет, — подумал Родя. Нет, нет, нет, я не могу расстроиться, я предал первым. Что-то нужно было ответить. Родя выбрал нейтральное: — Пошли тогда по домам. Злиться он не мог — не имел права. Радоваться не мог тоже — нечему. Эдик хотя бы вслух сказал, а Родя так и не решился, Эдику нужно было что-то другое — Роде, наверное, не нужно было ничего. Он испугался и проиграл, конец. — Ну пошли, — согласился Эдик и двинулся по своим же следам. Через метр остановился, выдохнул в небо, крутанулся вокруг себя и зашагал снова. На рюкзаке у него смешно подпрыгивал брелок с дартвейдеровским шлемом. Родя положил бесполезные замок и ключ в карман. Сквозь гирлянды на окнах ресторана замелькали силуэты — там начали танцевать. Видимо те, у кого проблем с вечностью не возникло. Эдика Родя нагнал у самой лестницы, хотя тот вроде и не торопился — это Родя плелся нога об ногу. На шестой — той самой — ступеньке Эдик все-таки поскользнулся. Родя ухватил его за куртку, дернул к себе, чтобы не упал, и они постояли так целую минуту. Потом Эдик развернулся и положил голову ему на плечо, как лошадь. Родя развел руки, чтобы обнять, но не знал, может ли теперь, поэтому сунул их обратно, в карманы. Из-за толстых варежек не сжимался до конца кулак. — Все хорошо? — уродский был вопрос — и не Роде спрашивать. Эдик не догадывался даже, что плохо стало еще до того, как он произнес первые ползвука своего «нет». — Порядок, — сказал Эдик в шарф. Ну да. Снова никто не шел. Вообще. Как будто им заранее все здесь приготовили и расчистили: убрали людей, повесили луну, присыпали мелким искристым снегом мост и дорожки. Чтобы не пригодилось. У Роди зачесались ладони и нос. Эдик позвал его по имени, и Родя наклонился ухом. — Так мы сходим завтра к Мише? Теперь-то Родя о завтра помнил. И о послезавтра тоже. И о будущих годах, десятилетиях даже, о времени в целом. О своем где-то и об эдиковом там. — Раз я уже согласился, то сходим, конечно. Собирался отказаться — и снова, снова, снова не смог. А Эдик спрашивал, будто ничего не случилось, будто он уже забыл, хотя он ведь тоже… Может, это было хорошо. — Встретимся на нашей остановке тогда, да? — Как обычно, — кивнул Родя. — Как обычно, — повторил Эдик. Потом расправил ему вывернушиеся шнурки капюшона и погладил по груди ладонью: от плеча до последнего ребра. Дернул головой вверх, подышал на подбородок, Роде стало совсем сложно, и он выдержал и моргнул как можно длиннее, чтобы придержать момент, Эдик шмыгнул замерзшим — неужели — носом, Родя повернул навстречу лицо. Малодушно захотелось, чтобы Эдик поцеловал, а он поцеловал и вправду, только очень быстро в губы и медленнее, зачем-то, в лоб. Под резинкой шапки. Родя вспомнил, кого целуют в лоб — и эта мысль ему не понравилась. Эдик сжал его запястье напоследок, и они пошли снова. Эдик чуть быстрее, а Родя осторожно оглянулся назад. Металлическая яблоня все дальше и дальше мерцала в фонарном золоте, увешанная замками, обвязанная лентами и неприступная, непреодоленная. В этот раз мост тоже заканчивался слишком быстро. Когда проходили мимо расчищенного метра перил, Родя скосил глаза. Вскрытые надписи, разумеется, никуда не делись. У них было еще полгода. Оставаться чьим-то счастливым мигом, чьим-то сонным воспоминанием, чьим-то любимым рассказом. Мало, наверное, но хоть что-то. Эдик смотрел туда же — ровно один ресничный взмах, но Родя заметил. На речке, кажется, стало на пару пятен больше. Трамвайные усики высунулись в просвет между елок и снова скрылись. Загрохотали по растревоженным рельсам колеса, мелькнуло желтое окно. — Мой или твой? — спросил Родя. — Ничей, — ответил Эдик. — Он пустой, в депо едет. Уточнять, как он это с такого расстояния углядел, Родя не решился. Вдвоем они спустились с лестницы правого — несердечного — берега, вдвоем пересекли пустую дорогу с бессильно предупреждающим светофором. Красный горел ярко и зло, только никто никуда не спешил: город уже засыпал. Время-то было детское, только Деринск бесконечно старым и хронически уставшим. Вдвоем обогнули сквер и вырулили на остановку, освещенную аптечной вывеской и оттого почти инфернально зеленую. За загородкой почти не дуло. Эдик сел на остов лавки — одинокую чугунную перекладину и скрестил лодыжки. Вынул телефон, включил и выключил пару раз экран, бездумно поводил по нему пальцем в варежке. Потом снова сказал: — Родя. Родя подождал продолжения. Его не последовало. Только имя. Как будто Эдик боялся его забыть и повторял, чтобы запомнить. Родя все равно подошел и упал рядом, размашисто, на сидушке аж болты подскочили. — Как-то не очень у нас празднично вышло. Зато прогулялись. — И то правда, — Эдик со смешком разрыл ботинком дырку в снегу и запинал туда смерзшийся бычок. — Надо было еще раз обсудить детали перед тем, как делать, — вздохнул Родя. И почувствовал себя каким-то конченым, потому что обсуждай-не обсуждай, а его же до самого конца все почти устраивало. Он даже не думал про тупую сентиментальность идеи, добровольно пережевал зубами сахар, умылся розовыми соплями, в конце концов, пидорами они уже были, а значит, согласно какой-нибудь «Спид-инфо» и обывательским страшилкам имели на это полное право. Как на основную деятельность. Родя просто хотел что-то, что их с Эдиком привязало, какую-то щупательную материальную хуйню, потому что слов накопилось тысячи. Слов — и только. В итоге это же против него и обернулось. «Навсегда» оказалось не очень подходящим для жонглирования словом — слишком тяжелым. Родя сам себе таким показался — камнем на шее. Эдик захоронил бычок в выдолбленной ямке и притоптал сверху. — Ничего страшного. — Хорошо, — кивнул Родя. Такая неправда. Вдалеке застучал трамвай. Пришлось выйти из-за остановки и вглядеться в высвеченное оранжевым табло. — Это твой, — сообщил Эдик. — Четверка. Удачно. — Я собирался тебя первого посадить, — нахмурился Родя. — Я пройдусь немного и сяду на следующей. — Тебя мамка не потеряет? — Не знаю, — пожал плечами Эдик. — Наверное, да. Не страшно. Родя повернулся. Эдик стоял и смотрел в приближающийся трамвай, прорезающий ночь, и выглядел утомленным и каким-то особенно мелким. Родя не особо хотел отпускать Эдика одного брести по безлюдной зимней темноте, но теперь его хотения потеряли вес в принципе. — Слушай, мне жаль, что мы оба затупили. Эдик обернулся тоже и неловко, одним ртом, улыбнулся. — Ага, жаль, — потрепал Родю варежкой по рукаву, — ну что теперь. Представим, что этой части дня не было, да? Езжай домой и не парься. Завтра сходим к Мише, развеемся. Луч трамвайной фары вызолотил ему лицо, и Роде вдруг стало абсолютно, пронзительно ясно: да он же врал. Еще тогда, у дерева. Когда Родя закостенел и ждал чего-то, и мялся, и искал, как ежик в тумане, а Эдик считал бегущую строку с его лба и тупо озвучил. И даже какой-то подстрочник сымпровизировал. — Садись, — сказал Эдик, когда разъехались дребезжащие двери. — Пора возвращаться. К началу? — подумал Родя. К тому самому началу на бориной кухне, когда он стоял в углу между шкафчиком и окном, отчаянно комкал пальцами край футболки и как одержимый говорил и не мог остановиться, и даже закрыл глаза, когда замолчал, а потом Эдик молча разжал ему ладонь своей, горячей и тоже чуть подрагивающей, и так и оставил. Или к другому началу: новый большеглазый мальчик на площадке фыркнул, когда очередной родиков куличик рассыпался в рыхлую горку, снял лопаткой два слоя, доставая до темного, влажного, липкого песка, и сунул его в чужую формочку, прибивая сверху рукой, и засиял светлой улыбкой без верхнего зуба, когда у Роди получилось, наконец, перевернуть пластмассовый паровоз. Хотя, конечно, это были просто два слова, ничего сакрального, но раз Эдик все равно обманывал, то его слова могли иметь тысячи несуществующих смыслов — выбирай любой. Неожиданно для себя Родя и правда сел. Даже открыл рот для «пока», горького и жалкого на вкус, и взмахнул ладонью на прощание и попятился, почти спотыкаясь о собственные ботинки, затем впрыгнул в полупустое сонное вибрирующее тепло, боком задев поручень, сунулся в карман за мелочью и нашел замок. Черный на черной варежке. Трамвай дернулся, как оживленный разрядом инфарктник, Эдик за окном тоже был — черное на черном, только бледный мазок лица. Он поддернул рюкзак, развернулся и пошел вдоль рельс назад. Равноудаление. Роберт Сергеевич бы одобрил. Под сиденьем оказалась печка — горячий воздух тут же набился в рот ватным комком. Кондукторша дремала в своем обмотанном кружевными вязаными салфеточками раю. Трамвай набрал скорость и соскользнул совсем уже в ночь, под нависающие с обоих сторон деревья, и блуждающие огни — одинокие крыши тускло сереющих гаражей — замелькали в просветах. Родя попялился в темный прямоугольник заднего окна до самого поворота кольца. Можно было распутать наушники и включить музыку. Можно было написать Эдику узнать, ради чего он подыгрывал. Можно было начать мотать свои малодушные сопли на кулак, не дожидаясь дома. Родя уперся ногами в ободранную спинку переднего сиденья. Тоже исписанную — как будто у всех разом случился безумный припадок боязни забыть собственные имена, имена друг друга, месяцы, даты, номера телефонов, строчки песен, черточки смайлов, анатомию хуев, и это надо было срочно запечатлеть, пока не исчезло, неважно где и как, выскоблить ребром ключа, выцарапать ногтем, размазать штрихом, обвести ручкой. Повесить замок. Не повесить замок. Родя положил голову на коленку, прижался к ней щекой и закрыл глаза. На «Звездной» дрожаще разошлись двери, и дунуло февральским предвьюжным ветром — на этот раз действительно холодным.