Здесь наши - ты слышишь? - стучат в унисон сердца!

Эдик захлопнул задачник и бросил его на стол, на раскрытые тетради и смятые леденцовые фантики. — Я устал. — Значит, больше никакой матеши, — согласно кивнул Родя и щелкнул ручкой. — В жопу. — В жопу, — повторил Эдик и прямо со стула перелез на кровать. Зацепился носком за покрывало, зло стряс его назад, лег на бок — лицом к стенке — свернулся клубком и сунул под подбородок согнутую руку. И зевнул. Родя отодвинул свой стул тоже, выбрался из частокола деревянных ножек, отпнул рюкзак, подошел и сел рядом. У Эдика сзади задралась футболка, и в просвете остро торчали гребешки нижних позвонков. Под ямкой крестца, там, где у далеких древолазных предков рос ныне атавистичный хвост, у Эдика был только полосатый отпечаток резинки шорт и круглая родинка. Шершавая и плотная — Родя сколько раз трогал. — Укрой меня, — сказал Эдик. Родя вытащил из-под себя покрывало и накинул на Эдика, закатав его в зеленый флис со всех сторон, как начинку в шаурме. — Так нормально? — Да. Спасибо. Родя откинулся рядом на спинку кровати и подтянул к себе ноги. Ухватил пальцем за лампас на трениках у щиколотки, пощипал разлохматившийся мягкий край. — Свет вырубить? — Не надо, — отказался Эдик. — Я скоро встану, и мы все дорешаем. Родя вздохнул. Решали-то они каждый сам, что за «все»? И минуту назад было «в жопу это». Неглубокая, значит, жопа оказалась, на два шага: туда и сразу обратно. — Да лежи ты уже. Последние пару недель Эдика совсем укатывало: он ходил сонный и дерганый одновременно, с наливающимися синяками под обоими глазами, и на переменах утыкался в сложенный локоть носом, занавешивался волосами и моргал раз в минуту, будто медитируя. «От собаки мордой вниз тут только морда вниз», — заметил Родя на прошлой географии, сам разлистывая их атласы, а Эдик даже ничего не ответил, только помаячил затылком, перекладываясь удобнее. Наверное, виноват был авитаминоз. И близящиеся пробники. Эдик оказался единственным в классе, кто задрочился настолько, что решил сдавать все четыре предмета в тестовом формате — подготовиться к неминучему через два года ЕГЭ, и в секретариате на него смотрели как на врага народа, пока переподписывали персональные бегунки. После энергичной беготни с бумажками Эдик взял какой-то совершенно звериный темп и начал гнать так, что уши закладывало. Факультатив по ин-язу, консультационные часы, множащиеся стопки кимовских распечаток, сборники и задачники, демо-версии и километровые запросы гугла, обгрызенные шляпки черных гелек — Родя все ждал, когда он начнет останавливать руками пули. От разговоров про учебу у Роди натурально пухла голова, а от разговоров про что-то другое у Эдика повышался общий уровень тревожности, поэтому компромиссом для утренних встреч стало пятнадцатиминутное молчание, пересчитывание голубей и втыкнутые наушники. Что спровоцировало дремавший почти семнадцать лет мутаген отличника Родя не знал. Слава богу, в подклубе учебно-задротов оставались еще Беня с Борей, и когда они подсаживались к Эдику потрындеть про свои тесты-хуесты и новые плюшки сайта ФИПИ, Родя выдыхал и ливал к Бажене играть в виселицу. Но Беня с Борей не задерживались после уроков на сто тысяч консультаций, все еще могли в темы для цивилов и не выглядели как зомби на овощной диете. Сегодня, например, пошли в кино. Все со всеми. Ну Эдик не пошел — как можно, когда есть монструозная таблица модальных глаголов и полтора часа дополнительного английского. И Родя не пошел, хотя и хотел и даже закупился леденцами с кучей вкусов. «Чтобы паскудно шелестеть оберткой на самом напряженном моменте», — утверждал Стас. «Чтобы разнообразить рацион», — парировал Родя. В ожидании Эдика он в одиночку приговорил полпакета и отсыпал горсточку вахтерше. Побродил туда-сюда по этажу, полежал на лавке у батареи, почти припалив спину, запил мерзкую сахарную слюну застоявшейся водой из фонтанчика. Эдик, уже одетый и переобувшийся в уличное, спустился, когда Родя от скуки третий раз подряд перенастраивал эквалайзер на плеере, бездумно двигая ползунок басов, и пытался укрыться курткой так, чтобы не дуло с окна. Большие часы в вестибюле показывали ровно половину четвертого. — Ты не пошел? Я думал, ты с ребятами, — удивился Эдик, когда затормозил рядом. — Неа, — ответил Родя, пожимая плечами, — с тобой. Эдик сказал «ладно, хорошо», как-то по-особому сложив брови. Родя передал ему оставшиеся конфеты: виноградные не трогал специально — Эдик их больше всех любил, но дома не держал, потому что Соня запрещала «зубы портить». На правах сына стоматолога Родя считал, что это полная хуйня, и втайне прикармливал Эдика всяким сахаром, как жеребенка. Пока он застегивал куртку и наматывал слоями шарф, Эдик развернул и сунул в рот конфету, затолкал фантик в карман и немного улыбнулся, придерживая ее зубами. От этого жеста у Роди защекотало под шерстью свитера и кожей тела. Уточнил: — Мы идем к тебе, или я тут просто так болтался? В изначальном, обдуманном варианте звучало как решительное утверждение, на выходе получился осторожный вопрос. Ну что вот такое. Родя отвернулся посмотреть в зеркало у раздевалки — распихать волосы под шапку и просто — и повернулся только когда Эдик заговорил. — Будет скучно, — предупредил он и с хрустом разгрыз леденец. — Сегодня у меня типа вечер алгебры по плану. Но если ты хочешь, то пойдем, мама вернется в восемь. Родя не стал переспрашивать про момент появления вечеров специально для сраной алгебры, чтобы не углубляться в тему. Эдик первым открыл дверь, на ходу натягивая варежки, и крепко затянулся морозным февральским воздухом на крыльце. Родя встал сзади и заметил, что собачки на эдиковом рюкзаке не сходились. Выглядело прямо как та фреска про сотворение Адама: не хватало пары сантиметров до соприкосновения. Эдик сделал шаг, и Родя придержал его за плечо. — Подожди секунду, я тебе тут застегну, — и вжикнул молнией. Торчащий корешок очередного тестового сборника с трудом промялся вовнутрь. Родя взял рюкзак под дно и взвесил на ладони. — Пиздец какой, ты там шлакоблоки таскаешь, что ли? — Тот случай, когда в ученьи реально тяжело, — хмыкнул Эдик. — Наша англичанка надавала книжек на год вперед. — А кому ей еще отдавать, кроме тебя к ней никто и не ходит, по-моему. Они спустились с крыльца. — Почему, пара человек еще с параллели. — И че, я их знаю? — Может быть, — ответил Эдик, разглядывая небо. — Я всех знаю, вообще-то, — почти оскорбился Родя. Он читал каждую запись на плиточках в туалете и даже курил со старшаками за школой, если Гена и его гоп-компания не рейдили задний двор. Все внутришкольные инфоповоды либо пассивно через Родю текли, либо при его активном участии создавались. Со стороны Эдика было смело утверждать, что он кого-то там не знал. Тем более своих же «б-эшек», с которыми им ставили совмещенную физ-ру каждую весну. Или «в-эшек», куда запихнули самых альтернативно одаренных, и Родя стабильно раз в неделю набегал к ним проораться. До прошлого года там учился Беня, как новенький: «а»-то уже весь укомплектовали. — Окей, ладно, — миролюбиво отозвался Эдик. Он шагал слева, махал завязанным конфетным пакетом, как авоськой, и смотрел куда-то за линию горизонта. Напрашивающееся продолжение диалога вдруг показалось Роде ужасно тупым. Какие-то, блядь, другие девятиклассники. Эдик назовет их имена. Подтвердится, что Родя их помнит. Ну и? В чем смысл? Кому это надо? Но они типа часто о таком говорили, неужели это всегда звучало так стремно? Эдик не возражал, когда возле остановки Родя включил в наушниках музыку — обкатать новые плеерные настройки. И слушал ее до самого подъезда. Сони и правда дома не было, зато был ее гениальный рассольник. Эдик честно налил Роде полную тарелку и запустил в нее немереное количество огурцов. Слипшийся после сладкого желудок благодарно проурчал, расправляясь, когда Родя забрал из эдиковых рук тарелку и медленно понес к столу, чтобы не расплескать. — Хлеб достанешь? Родя кивнул, поставил суп и полез в шкафчик. Нашел завернутый в бумагу нарезной батон, разворошил, выбрал два куска — с горбушкой и без, вернулся — Эдик уже сидел, поджав ногу к груди, и ждал. Он успел переодеться в домашнее — голая коленка торчала над столом, как радиомачта. Родя не удержался и погладил ее, прежде чем отойти на свою сторону. Доел быстро. Дома-то мать в основном разогревала и дожаривала — в мире победивших полуфабрикатов Родя жил, сколько себя помнил, а вот Соня (да-да, София Эдуардовна) нормально готовила — надеялась, видно, когда-нибудь откормить корзиночку до состояния непролезания в дверь, чтобы он уж точно никуда не делся. Но у Эдика тонкозвонкость шла доминатным геном, и он рос редкими толчками вверх, а вширь — никогда. Кнопка. Родя подпер кулаком щеку. Вытер рот и сложил салфетку треугольником. От вида комнатного Эдика, меланхолично разгребающего ложкой суповую перловку, делалось по-знакомому тепло, и что-то внутри, — может под печенью — разжималось, как осторожно расслабляемый кулак. Приятное дежавю: менялись недели, обеды, цвет эдиковых носков, количество зажженных ламп в люстре, узоры на скатерти, но Родя все еще приходил на эту кухню и знал, где хранится хлеб и в какой вазочке курабье. Ему открывались двери и кастрюльные крышки, как и раньше, а значит — все было как всегда. Ничего не случилось. Тут как с больным горлом: нужно перемолчать, не напрягая связки, чтобы быстрее восстановилось. — Хочешь чего-нибудь еще? — спросил Эдик, когда отнес их тарелки в мойку и поставил чайник. — Да, — сказал Родя и на него посмотрел. Эдик сморгнул и встал, обошел стол и остановился возле табурета. Родя выдохнул. Эдик раздвинул ему согнутым коленом ноги, и уперся им в бортик, а Родя потрогал его под футболкой: положил ладони на горячий напрягшийся живот, повел выше, погладил большими пальцами под ребрами, скомкал ткань изнутри и потянул вниз. Поднял голову — Эдик опустил свою, и они встретились на середине движения, как те самые легендарные два поезда, постоянно одновременно выходящие из пунктов А и Б. Конечно, про очки Родя забыл. Снимать оказалось поздно: Эдик взялся ему костяшками под подбородком, с чесучим звуком поскреб невидную мелкую поросль (существующую благодаря жуткой утренней лени) и поцеловал. Сразу быстро и глубоко, будто с трамплина прыгал. Ну надо же. Родя сдвинул ноги и надавил ему на бедра, чтобы сел по-человечески. В смысле, к Роде на колени, а не вот это все с хитроумной эквилибристикой в воздухе. Эдик шумно подышал в рот, подлез пальцами в волосы на затылке и правда сел. Табурет скрипнул. Подвох плана обнаружился сразу же. Сраная гравитация. Родя уперся пятками в пол, но Эдик все равно сползал, вскинул ноги на перекладину — и это тоже помогло не особо, они только зубами закономерно стукнулись от рывка. Насмешливо засвистел с плиты чайник. Нахуй чайник. Родя сделал ход конем и повернул себя — их — назад к столу, просунул ладони Эдику под пояс и толкнул грудью в грудь, не сильно, а так, чтобы он понял. Эдик понял и откинулся спиной на край, смял скатерть, неловко взмахнул локтями — как обрубками крыльев — сцепил замком пальцы на родиковой шее, повозил ими туда-сюда, задевая уши, надавливая на ямку на затылке, как будто не знал, за что схватиться первым и выбирал все сразу. Ва-банк. Его явно несло. Мимо шлагбаумов и «кирпичей». Спидран последних недель вышел на новый уровень. Родя почти не успевал держать его, гладить бока, целовать и еще вроде как потреблять кислород время от времени. Обычно это Эдик догонял в процессе, потому что Родя со своей щупательно-отзывчивой конституцией тела загорался быстрее. — Все норм? — уточнил Родя в паузе на подышать. Эдик не ответил. Что-то происходило сейчас. Не то что бы Родя был против. Возможно, слегка удивлен. Но гораздо больше взволнован. Потрогал Эдика за задницу через шорты, ожидая, что где-то здесь запал и кончится, но нет — он подался вперед и поерзал, задевая стол. Ну блядь. Растревоженная салфетница шлепнулась на железный бок и покатилась, подскакивая, теряя содержимое на ходу, и с размаху упала на пол. Звук получился неожиданно резким: Родя отлепился от поцелуя, хотя толком они с Эдиком уже и не целовались, так, слюнявили друг другу рты, и убрал руки. Оказалось, что еще дробно капает с недокрученного крана и тикает из коридора. Родя как-то не заметил. Эдик пошарил по нему мутным ищущим взглядом, будто ждал чего-то еще. Чего? Родя бы не замутил ему вотпрямщас двойную сальтуху, не достал бы из-за уха червонного валета. Кроме себя самого в Роде больше ничего и не было. А то, что было — Эдик все уже видел за столько-то лет. Чайник сорвался в ультразвук и щелкнул. — Скипел, — сказал Эдик. — Дай я газ выключу. Глаза у него сделались обратно нормальными: ясными, темными, усталыми. Забег закончился. Родя отодвинул табурет — Эдик встал и перешагнул через его ноги. Родя поднялся следом, почти машинально, как привязанный, и дошел до плиты тоже, чуть не наступая Эдику на пятки. Не хотелось оставаться сидеть одному. Не хотелось ничего одному. Эдик выкрутил регулятор горелки, переставил чайник на негорячее. Родя опустил ему ладони на плечи и уткнулся в затылок носом. Пахло как обычно — горьковато-имбирно. Эдик всегда мыл голову одним и тем же шампунем, также просто, как носил одни и те же красные шорты дома и садился рядом с одной и той же стороны — с левой. Не привычки, но само собой разумеющиеся вещи, прописанные мелким шрифтом на спиральке эдиковой ДНК. Родя погладил его по пушащимся волосам на макушке. — Ну и что ты? — спросил Эдик и повернулся лицом, положил Роде ладонь на щеку, поднял ему очки, как забрало рыцарского шлема. Поцелуй получился тихим и без языков, так что Родя сразу понял, что на табурет они не вернутся. Пока Эдик доставал кружки — Родя пялился ему в спину и отгорал. Зудело в ладонях, и желудок будто на «полоскание» поставили, и он колыхался — слабо — по кругу. Но ничего, в принципе. Вот еще бы минут пять-десять — и пришлось бы идти дрочить в ванную. — Черный будешь? Цейлонский или индийский, бля, короче, со слоном? Родя почесал над носком лодыжку. — Буду. Вообще непринципиально. Эдик разворошил коробку, вынул пакетики, бросил в кружки, намотал нитки на ручки, чтобы не болталось, взял чайник полотенцем и налил кипяток. — Пошли в комнату тогда. Бери чай, я сейчас. Родя взял обе кружки и понес через коридор. Держал их у груди, аккуратно, и очки запотели от поднимающегося пара. Толкнул дверь эдиковой комнаты коленом, поставил чай возле компа. Поискал второй стул — он ждал в углу — и придвинул к первому. Эдик пришел с пакетом недоеденных конфет и сгущеночными орехами в блюдце — единственной сониной уступкой диабету. Перегнулся через Родю, задев ему локтем грудь, и пошевелил усиком модема. — Мог бы и меня попросить, — сказал Родя. — Да ладно, — откликнулся Эдик и сел обратно, нажал на системнике кнопку. Вытащил орех с блюдца, пока из темноты экрана проступал, помигивая, виндовский четырехлистник, и разломил по срезу. Песочные крошки облепили ему пальцы — Эдик, поморщившись, отер их о салфетку и сунул в рот первую половину ореха и положил вторую обратно сгущенкой вниз. Компьютер догрузился. На заставке у Эдика стояла картинка имперского звездного разрушителя, который носом упирался в ярлык ворда. — Посмотрим что-нибудь? — спросил Эдик. — Жевать и решать не получится все равно. — Ага, хорошо, — кивнул Родя, потянулся и доел вторые пол-ореха. Ну чтобы не засох. Когда от чая осталась одна только горькая жижа в коричневом ободке донца, фантиков скопилась целая гора, и всратые ютубовские видосы стали совсем всратыми, — то есть минут через двадцать, — Эдик достал задачник. Родя не хотел, но Родю и не спрашивали. Попросили унести обратно кружки и включить лампу в комнате на обратном пути, пока сам Эдик сходит в ванную помыть липкие руки. Родя честно отгрузил все на кухню, вернулся и даже достал тетрадку и даже нашел в ней чистый от закрашенных шашечек разворот и даже вник в условие решения первого многослойного неравенства. Было, конечно, получше, чем с Робертом Сергеевичем: не давила смутная нёховая аура, и никто не смотрел насквозь прямо в душу. И вообще не смотрел: Эдик, нахмурившись, стучал резинкой карандаша по столу, листал к ответам, выпав из внешнего мира, и не совал нос Роде в тетрадь, голосом Гермионы сообщая, что все хуйня — переделывай. Один раз он встал в туалет, и Родя нарисовал ему злую рожу на полях, Эдик вернулся и покачал головой, но ничего не замазал. А снова сгорбился над задачником и так низко, что лопатки у него торчали выше ушей. Родя поводил между ними пальцем. Футболка на спине собралась в гармошку и распустилась. — Не надо, — Эдик смахнул на черновик ластиковые катышки. — Это парабола, — сказал Родя. — Я строю график функции. — На мне? — уточнил Эдик. — Конечно. Вот ось игрек, — Родя нажал ему чуть ниже шеи. — Вот ось икс, — под правой лопаткой. — Вот ветви вверх, — и вычертил кривую от плеча к плечу. — И что нужно найти? Координату? — Способ отвлечь тебя от учебы, — признался Родя. — Такой существует? Эдик хмыкнул и перечеркнул крестиком номер решеного варианта. Перелистнул на следующий. Родя задержал на плече ладонь, и Эдик лег на нее щекой и глубоко вздохнул. Иногда после таких вздохов ему требовался психосоматический ингалятор и десять минут успокаивающего залипания в стену. Но сейчас-то с чего? Волнение перед предстоящим пробником? Боязнь злоебучей части С? Родя слегка напрягся. — Порядок? — Надо что-то делать, — невпопад ответил Эдик, переминая уголок страницы. — Ну ты и делаешь, — кивнул Родя. — Почетный электровеник Деринска. Только ради тебя одного пашет целлюлозно-бумажный рынок и растут деревья — все для новых черновиков и сборников. Эдик дернул ртом: Родя поймал край его усмешки пальцами и не удержал — выскользнула. Маятник в коридоре глухо стукнул шесть раз — звук просочился откуда-то из поддверной щели. Эдик осторожно потерся подбородком о родикову ладонь и зевнул, потом убрал голову и подвинул тетрадку, и взял карандаш, и расщелкнул маркер, и снова приготовился бежать. — Еще немного. — Звучит неубедительно, — сообщил Родя его человеческой оболочке, оставшейся за главного. Оболочка ожидаемо не ответила: любые вербальные отклики у нее явно перешли в режим гибернации. Потрясающе. Занимать самого себя у Роди всегда получалось плохо: он еще с детского сада был завсегдатаем продленки, потому что мать дома просто не знала, что с ним, таким неуемным вообще делать. Поэтому комп Роде купили раньше всех, даже раньше Бори, у которого отец отстроил мебельный в центре еще в конце девяностых и пару раз вывозил семью в Евпаторию. Потом, правда, пришлось докупать и очки, и глазные капли, зато Родя открыл мир игрушек и музыки, и смог высиживать в своей комнате больше, чем полчаса, не действуя никому на нервы. Алгебра концентрации внимания не способствовала никак, тем более, если к ней прилагался Эдик. Родя покрутил свою книжку, согнув листы вовнутрь, просунул ручки в получившиеся дырки, вытащил их с другой стороны. Развернул обратно и ткнул пальцем в рандомное задание. Ага, какая-то хуета про сплавы и их процентные содержания. Родя перечитал условие два раза, нашел на столе конфету, закинул в рот и подождал глюкозного озарения. Его не последовало — пришлось решать самому. Эдик почти не фонил: дышал тихо-тихо, писал без нажима, мягко, и Родя пару раз оборачивался проверить, тут ли он еще. Когда потребовалась линейка Родя не решился беспокоить: достал из чужого пенала сам. Эдик не отвлекся — и слава богу. Зато через полчаса захлопнул задачник и послал все в жопу. Так что теперь они валялись на наполовину разворошенной кровати подальше от алгебры и слушали несмолкаемое занудное тиканье. — Да лежи ты уже, — повторил Родя. — Это же даже не на завтра. Пробники назначали на середину марта куда-то. И первым будет все равно русский. — Удивительно, что ты помнишь, — пробормотал Эдик в подушку. Родя ткнул его коленом за вредность. — С кем поведешься, от того и нахватаешься. Эдик перевернулся и лег на спину, заложив руки за голову. Покрывало соскользнуло вниз, но он вовремя его придержал и натянул обратно. Вытянул ноги и принялся смотреть в потолок, сонно моргая. Вслед за ним Родя тоже поднял взгляд и зря — на потолке ничего не показывали. Ну если только овальную тень от плафона и лапчатую, похожую на паука-сенокосца, трещину по краю багета. — Ты ходишь к Роберту Сергеевичу? — внезапно спросил Эдик. Родя скривился: не к ночи вспомнилось. — Приходится. — И как? — Ну он по-прежнему криповый. Особенно когда улыбается, здороваясь. У меня от этого аж зубы сводит. — Я про результаты, — уточнил Эдик. Статистику составлял что ли. Родя принялся за второй лампас: он почему-то оказался менее обтрепанным, и чтобы выковырять нитку пришлось сначала подцепить ее ногтем и долго тянуть. — Вроде нормально. В смысле, лучше, чем раньше. На свою тройку напишу. — Ладно, — сказал Эдик и пожевал губу. Еще одно «ладно» — Родя перестал их считать на первом десятке. И понадеялся, что эту тему они не продолжат, хотя бы потому, что ему самому вставить в проучебный диалог было нечего. Ну да, он ездил подтягивать матешу по вторникам и пятницам и начал читать билеты по истории, — сплошная легкотня, — но в сравнении с упрямым усердием Эдика все выглядело каплей в море. Если Эдик во что-то впрягался, то закусывал узду и тащил до самой ленточки финиша, Роде терпения хватало максимум на два круга веселого аллюра с заносами на поворотах. До ноября неловко от этого не становилось, как и две недели назад — заметней. Но плеер теперь работал почти до полной разрядки, и наушники не убирались в карман, так что, наверное, лучше было хоть об учебе говорить. Эдик перекрутился в своем флисовом коконе и перелег на бок. Свет от лампы тут же упал ему на лицо, заставляя дрожать сизые ресничные тени на щеках, и Родя снова заметил, как запали у Эдика глаза. Как воронки кратеров на Луне. Ну вот. — Иди сюда, — позвал Родя и похлопал по треникам на бедре. Эдик моргнул — медленно, будто поэтапно улавливая мозговой сигнал — и поднялся на локте. Посмотрел — почти как на кухне. Почти как… Нет. Родя подождал, пока он выпутается из зеленых волн-складок, — еще одна картина, эпоха ренессанса, блядь, — переступит через них в просвет простыни, придвинется и упадет виском выше коленки. И взялся пальцами за эдиковы волосы у лба, зачесал назад, к ушам, пригладил, чтобы не распадались сразу. Эдик подтянул к животу ноги, пошарил ладонью в поисках покрывала, нашел и завернулся по самый затылок, сложившись всеми углами тела. — Ты вообще спишь? — поинтересовался Родя, пальцевой грабелькой проходясь по эдиковому затылку. Эдик кивнул куда-то в штанину. — По-моему слишком мало. — По-моему в самый раз. Родя смолчал и не понял, когда у него, балабола, вообще появилась эта привычка — молчать в ответ. И когда Эдик начал отчаянно нарушать концепт здорового сна. Какое-то королевство кривых зеркал. Он потряс головой: внимание, приближается опасная для размышлений зона, чтобы избежать столкновения немедленно перестаньте думать и представьте плеск волн и крик чаек. — В принципе, там немного осталось. Родя подавил вздох — разговор будто был обречен проигрываться на вечном репите — и спросил, хотя знал и так: — Где? — В варианте. Надо дорешать, нельзя постоянно откладывать на следующий день. Роде вдруг показалось, что ему тыкнули пальцем прямо в лоб, в костяной щиток черепа. Он поднял очки и потер над переносицей и дальше: от бровей к кромке волос — и ощущение не исчезло. — Дорешаешь, когда я уйду. С меня на сегодня хватит. Эдик намотал покрывало на кулак, прижал к груди. — Я предупреждал, что тебе будет скучно. — Я рискнул, — сказал Родя, прежде чем вспомнил про плеск волн и крик чаек. Эдик вскинул голову у него под рукой и обернулся с непонятным лицом. Словно собирался усмехнуться и удивиться одновременно, но в последний момент передумал и только прищурился. — Не очень удачно, да? — Ну почему, — ответил Родя, — я жутко люблю рассольники. Эдик не посмеялся. Родя вытащил ладонь из его волос, трещинкой в ногте указательного зацепившись за ту самую выбившуюся — как обычно — завитушку. Маятник отмерил вечер семью ударами. Как будто кто-то пытался войти и стучал в дверь. А может, наоборот, уйти — и тогда стучали уже ему: сверху по лакированной, пахнущей пыльной сосной и воском крышке. — У тебя всегда висели такие громкие часы? — спросил Родя. Эдик сел в кровати, опираясь на локти, и потянулся. Теперь лампа высвечивала желтое астральное поле вокруг его ушей и затылка, и потому смотреть в эдиково лицо было больно — яркий свет резал глаза до пятен. — Обычно их не так сильно слышно. — Это же такие, механические? Которые с пружиной? — Наверное, — пожал плечами Эдик, как будто в этой квартире не жил с тридцатидневного возраста и чернильной строчкой в розовой паспортной страничке к ней не крепился. — Глянь сам, если хочешь. — Ладно, — сказал Родя, потому что кто-то же должен был говорить «ладно». — Я просто думал, ты знаешь, они же твои. Эдик лениво расчесал красную складку на животе, снова лег — на этот раз поперек своей здоровой кровати-карты: вот на этой стороне Родя спал на ночевках, вот в этом углу, ближнем к стенке, дрочил эдиков член, вот здесь, с краю, каверил Цоя на воображаемой гитаре, — и свесил на пол ноги. — Они не мои, а прадедушкины. Им сто лет в обед. — А прадедушка типа уже не твой? — Родя, ты реально пытаешься доебаться до меня по поводу тупых часов или что? К тиканью добавилось еще и ритмичное шлепанье эдиковой пятки по паркету, сливаясь в общий белый шум — надоедливый и зудящий, как утренняя профилактика по телику. — Да не пытаюсь я, господи, — не выдержал Родя. — Мне вообще все равно. — Я так и понял, — сказал Эдик как бы в никуда, но Родя-то по-прежнему сидел здесь, в полуметре, и общипывал себе лампасы, пока волны превращались в грохочущее цунами, а чайки сбивались темными комками-стаями и орали, как бешеные. И ветер над мысленным океаном дул февральский-февральский-февральский, и бледное больное солнце подозрительно напоминало луну. Эдик глядел вверх — на люстру — опять, и Роде это не понравилось. Он подвинулся так, чтобы заслонить ее собой. Тогда Эдик и правда посмотрел на него — сначала куда-то за плечо, потом на ухо, как на приеме у окулиста, и в самом конце — в лицо. И — опять — теми же самыми глазами, будто общупывая изнутри рентгеном. Наполовину вытащенная нитка, наконец, поддалась и выдернулась из шва целиком, полностью — Родя туго намотал ее на мизинец, сжал пальцы, наклонился: от излишка сладкого у Эдика уже повылазили мелкие красные точки на подбородке. Синие пятна под нижним ресничным рядом. А лицо бледное, почти белое, если смотреть, допустим, через трамвайное окно. Флаг, блядь, российский. Ну давай, — подумал Родя, — давай, говори мне, че ты там хочешь сказать, про ключи, которые не к замкам, а к тайникам, и про то, что ты больше не рад, что соврал, и про то, что я теперь как йо-йо на ниточке, потому что я сам ничего тебе не скажу — нужно следовать условию задачи, иначе получим неправильный ответ. Эдик облизнул губу и открыл рот. Нет, — подумал Родя, — нет, что-то я не хочу, ничего не говори, это я подцепил где-то ебаную паранойю, может, у тебя через гланды высосал, давай оставим так. Но Эдик, конечно, продолжил: — Короче, тут мама уходит в отпуск со следующей недели. Родя даже подрастерялся — он же ждал и не ждал другого — и обтер вспотевшие ладони об штаны. Скатал нитку с мизинца в шарик. В голове сделалось очень тихо: огромная — почти ударная — волна за секунду поднялась до самого неба, упав, слизнула и песок, и чаек, и случайного человека с металлоискателем, ищущего забытые золотые кольца, и солнце, и день, и отступила назад, в большую воду. Ну блядь. Не в ту сторону работали эти стремные советы, кто их только сочинял? И чаячьи крики, наверное, с самого начала были про «нам всем пизда», а не про вселенский дзен и умиротворение. Пауза повисла как в песнях — после самой высокой ноты припева — и Родя забил ее первыми попавшимися словами: — Разве она не летом планировала? — Там у них можно взять неоплачиваемый, — Эдик вернулся взглядом к люстре — Родя отсел, очистил ему обзор. Не мешался. — А чего в марте в отпуске делать, лужи брассом переплывать? — Не знаю. Мама сама так решила. Сегодня Эдик знал, походу, одну только алгебру. И английский, конечно. — Ясно, — сказал Родя. — Облом. У меня-то тоже мать постоянно дома. Теперь только нейтральные территории, да? — Да, — кивнул Эдик. Который не пошел сегодня в кино, который собрался решать стопятьсотый за неделю вариант, который строил лестницу в небо из разнородных учебников и палок. И чтобы его сейчас, как репку сказочную, вытащить на поверхность, требовался вместо Жучки Цербер. Так что вот это вот «да» неубедительное — пара быстрых букв — Роде были как зайцу сигарета. Зоопарк, блин. Кровать закончилась — и день тоже — и Родя встал и чуть не запнулся об эдикову ногу. Перешагнул через. Вытолкал из-под стула рюкзак, который так и валялся — расстегнутый и нутром наружу. Кинул туда книжку, еще книжку, тетрадь, ручку, карандаш, карандаш поменьше и пообкусаннее — остальное принадлежало Эдику, ему и оставалось. Потом застегнул молнию и кнопку сверху. — Уходишь? — спросил очевидное Эдик. Так-то да, Родя уходил: встречаться с Соней на ее собственном пороге — здрасьте, я тут случайно к вам завернул на пол-дня, хотя помню, что у вас от меня изжога, это ничего? — такое себе удовольствие. Да и вообще — пора. Тут вечер алгебры у кого-то. — Сперва все-таки посмотрю на тупые часы, — ответил Родя. Взялся за лямку и потащил рюкзак к двери: болтающиеся хлястики, как живые, зацепились сначала за ножку стула, потом — за щелку в паркетинах у шкафа. И чего им — у Роди дома стояли такие же стулья, между прочим. Ну может, чуть потемнее, пониже, разницы-то. В коридоре свет включался хитровыебанно: почти под тумбочкой, за вазой с каким-то цветочным сухостоем, и Родя, пока шарил в поисках выключателя, ободрал об деревяшку ладонь. Вот Эдик попадал всегда с одного раза — хоть где-то. Люстра брызнула энергосберегающим белым, заблестели розочки на обоях. Родя потер полученную царапину, подошел к стенке и задрал голову. Часы не выглядели совсем уж старыми, но по всему выходило, что оттикали они лет семьдесят точно. Столько не живут. В ясном сознании, по крайней мере. А часы — пожалуйста, работали, даже с лишним усердием. И показывали семнадцать минут восьмого двумя стрелками: маленькой часовой и закрученной длинной минутной. Под стеклянной крышкой толкался вправо-влево маятник и ритмично щелкал. Одна декоративная шишечка вверху отвалилась, вторая держалась на толстой полоске клея. Родя осторожно потрогал пальцем облупившийся лак вокруг дверцы. Естественно, тупые часы оказались механическими: вон дырки для завода и боя в циферблате, где-то внутри, наверное, лежит сам ключ. Ключ. Родя отдернул ладонь. Интересно, кому Соня их завещает? Эдику? А ему не надо. Найдет, значит, еще родственников. Напишет типа: отдаю древние часы в хорошие руки. Пережили Вторую мировую, Афган и меня, значит и вас переживут. Хотя нет, — решил Родя, пока шнуровал ботинки, — какие нафиг другие Каспаровы, сбережет раритет для любимой корзины. Потом уже Эдик будет страдать, кому эту бандуру сплавить. Или не будет, выкинет просто. А даже жалко. Эдик вышел, когда Родя перематывался шарфом. Встал, прислонившись к косяку, под вешалками, расчесал пятнистый подбородок и подавил очередной мегазевок. Уточнил: — Насмотрелся? Все узнал? — Ага, — Родя вывернул шапку, распушил помпон. — По-настоящему механические. Прикольно. — А говорил — насрать. Родя развел руками. Понятно, будущий великий юрист-крючкотвор отрабатывает на нем приемчики по выведению на чистую воду. Тренируется, хули. — Ну говорил. А ты типа все запоминаешь, что я говорю? — Только важное. Получается процентов тридцать в хорошие дни, — ответил Эдик, и Родя почему-то не захотел спрашивать, шутка ли это, и сколько в плохие. А связал между собой веревочки на капюшоне и повернулся к стулу. Эдик пролез мимо и щелкнул каждой задвижкой по очереди. — Рюкзак. Варежки. И все, блядь. Как будто протокольную опись проводил: с чем пришли — с тем и ушли. Ни вещички больше. Родя скосил взгляд. И этот человек пару часов назад разрешал мять себе задницу и целовался, как в последний раз. Калейдоскоп, в котором никак не собиралась картинка, только разноугольные куски — не приладить друг к другу. — Я помню, прикинь, — сказал Родя и подумал, что если сейчас будет «ладно»… Эдик молча открыл пошире дверь. Родя надел варежки — спасибо за подсказку! — набросил рюкзак — как вообще такое можно забыть — и поискал наушники. Из подъезда тянуло холодом, Эдик перетоптался на коврике, обнял себя руками, Родя нарочито медленно распутал все узлы, ткнул штекер в плеер. Почему-то вспомнилось, как полгода назад Эдик стоял тут же, в этих же красных шортах, и также держал себя за локти. Болел еще — сопли до пола. А Соня гремела кастрюлями на кухне, громкая, как иерихонская труба. И было ясно: бери и целуй в темном коридоре, шагай за порог — и лети вниз по лестнице, окликни с последнего пролета — и услышь ответное эхо. Родя всунул капельки в уши, покрутил, вдавил посильнее. Тиканье заглушилось, сделалось далеким периферийным звуком, но не пропало совсем. Эдик побренчал цепочкой — намекал. Пора, значит, освобождать помещение. — Не загоняйся сильно, — сказал Родя, обходя его, — а то мозг лопнет. И все-таки задержался и тронул Эдика ртом у виска. Эдик хмыкнул. На прощание. На лестничной клетке лампочка еле горела, и Родя чуть не навернулся об чужой велик. Пнул его в ответ — какой, блядь, идиот достает свои сраные велики зимой — и начал выбирать песню. Не обернулся — дверь хлопнула на десятой где-то ступеньке. Заклацали замки: один, два, цепочка, и так оглушительно, так отчетливо, будто у Роди в голове, хотя он уже спустился на второй этаж и подрубил музыку. Почтовые ящики щерились втолкнутыми газетами. Одна валялась внизу, на бетоне, развернувшись во всю ширь траурных рамок и номеров перетягивальщиков кресел — Родя поднял ее на автомате, свернул в трубочку и запихал к эдиковым соседям. Может, купят себе по объявлению гараж для велика и успокоятся. Двор обнесло под вечер — из подъезда Родя ухнул в белое и рассыпчатое: новый снег нападал будто сахаром со столовской булки поверх подтаявшего старого. И окна позажигались: знакомо-желтые, телевизорно-голубые, ультрафиолетовые. Эдиково, наверное, тоже горело — и ярко. Под маленькой лампой не особо позанимаешься, а вот с пятиплафонной люстрой — уже да. Родя проверять не стал: пусть так. Обогнул елочки, лязгнул калиткой, привалился к ней спиной, — ледяная решетка тут же пристыла к куртке, — и прикинул, стоит ли идти до дома пешком или лучше подождать приблудную газельку на остановке. Вообще, захотелось курить. Но до дома бы не выветрилось нифига — тут полчаса быстрым шагом — и мать могла учуять. На такое она внимание обращала без вариантов. Еще и с ней чего-то выяснять настроения не было. Класс. Родя стукнул кулаком по калиточному железному столбику. Потом второй раз — звук получился гулким и долгим, с оттяжкой. Потом третий. Потом подозрительно оглянулся какой-то внезапный прохожий — какое вот его собачье дело — и пришлось перестать. Ворот свитера вдруг закололся через футболку, как приложенный горчичник — невозможно терпеть, и Родя снял варежку, раздергал шарф, — пальцы ожгло током, — расчесал горло. Задел локтем наушники, они вывалились, свесились проводками до самой земли и похоронились в топкой снеголуже под ногами. Родя присел, торопливо смотал их обратно, обтер об куртку, потряс, сунул под шапку опять — в ушах стало сыро и холодно, — и скрестил пальцы. Не помогло. В левом наушнике Ария теперь перебивалась раздражающим шипением, в правом наступило абсолютное радиомолчание. Пришлось лезть за плеером — выключить песню вообще, и из вывернутого кармана посыпались автобусные билеты, чеки, жвачки, копейки, проездной, зажигалка и одна виноградная конфета. — Вы все охуели, — подумал Родя, пока это говно тонуло — и ведь умело же. — Блядская четыреждыебаная сраная, уродливая, вонючая, уебская хуйня, ненавижу. Сколько можно. Мне это ничего не нравится. Хочу домой. И понял, что говорит вслух. Выловил кружащуюся на поверхности конфету, развернул и съел. Был бы тут Эдик — полчаса бы разорялся про вопиющую антисанитарию и химсостав талой воды. Наверное. Раньше точно. Ветер взял развязанный конец шарфа и хлестнул им Роде по лицу. И Родя понял еще раз: он сидит под чужой калиткой и пялится в лужу, в которой затонули шансы поехать транспортом, и у него мокрые, ничего не умеющие удержать пальцы, а музыки нет и не будет, и свитер по-прежнему чешется, и расколотый леденец режет язык, и стемнело совсем густо. Вот так. Родя встал и отряхнулся. Надел и шарф, и варежки по-человечески, убрал в рюкзак наушники, щелчком выкинул фантик. Обогнул дом — из-за угла вырулил настойчиво-серебристый опель, наткнулся на Родю фарами и замер, а Родя ему — мужику за рулем, точнее — кивнул, чтобы проезжал первым. Опель бибикнул и вильнул дальше, во дворы, забирая с собой и звук, и свет, и все человечество разом. И стало снова пусто, как… Ну да, теперь можно. Как тогда. Все как по нотам. Бог загрузил диск в дивидишник и потерял пульт, и фильм после титров возвращался опять и опять. На внешней стороне улицы горели фонари, раздвижные двери «Перекрестка» и убывающий тонкий месяц. Родя перешел дорогу. Начался ряд подпирающих друг друга трехэтажек. В окнах, за ромбиками решеток, мелькали большие тени и тени поменьше. Очень далеко, сзади, где начиналась ночь, вдруг завыла пожарная сирена — тревожно, взахлеб, — и также резко оборвалась. Вот бы обошлось, — подумал Родя, срезая между домами. — Ложный вызов. Лучше штраф, чем пепелище. Внутри дворов оказалось почему-то люднее: во втором — или третьем — выгуливали здоровую лобастую овчарку, в четвертом — или пятом — перетаскивали в тамбур покупки с багажника, в шестом — или седьмом, или опять самом первом, — бесконечный цикл, — дымили на детской площадке две тетки. Восьмой двор был уже родиков. У подъезда Родя притормозил. Проверил отцову Ладу — на месте. Достал телефон, глянул время — без четырех часов март. Возле носа упала крупная снежинка. Родя стер ее пальцем. Влажный след пересек щеку наискось, как шрам. Поискал ключи в рюкзаке, зажал за кольцо, чтобы и они не упали, приложил к двери, провалился в тепло. Молочай на втором этаже умирал медленно и скорбно, поджав листики и скрючившись. Родя потрогал его рыжую щетину у черешков. Это надо же: простоять целую зиму в подъезде и решить зачахнуть к весне, когда по канонам воскресает все живое. Неправильное растение и тоже тупое. Перед квартирой Родя постоял просто так. Стопал грязь об коврик. Прислушался: бормотал телик. Не новости — какое-то ток-шоу про развод десятого лебедя в пятом ряду, значит, смотрела мать. Вот и дом — он сюда и хотел, да. Родя прозвенел ключами, шагнул. В темноте разулся, наощупь повесил куртку в шкаф, засунул в рукава варежки с шапкой, взял из кармана телефон с плеером и убитые наушники зачем-то тоже. Когда шагал мимо зала, мать сделала звук потише и обернулась: — Ты как-то долго сегодня, ходил куда-то? Родя почему-то вспомнил лужу: какой черной она была и какой глубокой оказалась. И как кружились в ней бумажки, прежде чем отяжелеть и осесть на дно. — Просто гулял. Зашел к себе и кинул рюкзак на стул. И включил свет: сразу обе лампы. Чтобы было.