Хана!Монтана

пошлая молли — буду твоим пёсиком       Пиздец, ты воскрес, меня дёргает везде — это когда больше месяца приходишь домой в час ночи, после спишь три часа, чтобы проснуться и учить. Примерно так проходили будни Антона Шастуна, который выжимал себя до полутрупного состояния, но ходил с горящими глазами, ибо общение с Арсением сдвинулось с мёртвой точки.       Антон, конечно, был далёк от идеала, но, как послушный ученик, внимательно вчитывался в идеальный почерк Попова, пытаясь запомнить хоть что-то. Арсений советовал видео, которые можно посмотреть, или аудио для лучшего запоминания материала, за что Шастун был ему безгранично благодарен.       За месяц сидения за одной партой и параллельного общения Арсений понял, что Антон не такой уж и потраченный, а вполне весёлый парень, правда, постоянно витающий в облаках и засыпающий на ходу. Шастун объяснял это наличием второй работы, вот только пояснять отказывался, какой именно. В основном они говорили о делах учебных, и Попов удивлялся, как за четыре года можно было столько всего проебать при том, что Шастун был далеко не глупым парнем, просто ничего не читал и вылезал на логике и базовых знаниях, если это было возможно.       Для Антона же этот месяц пролетал на какой-то полыхающей жопе. Ибо помимо написания и записи новых песен нужно было успевать всё учить, гладить и стирать халат, одеваться не как чмо позорное на пары, ведь видеть разочарованный взгляд Арсения совсем не хотелось. Особенно после произошедшего на концерте ранее.       Засос Попова с Трэшем стал самой обсуждаемой темой в тесном кругу Арсения, Егора, Серго и Ирки. Последняя же пищала от восхищения и, на удивление, ни разу не ревновала Трэша, а наоборот была рада, что её советы работают. Попов сетовал на то, как можно было так напиться до состояния полуовоща и что приличные мальчики целуются на первом свидании, хотя даже этого ещё не было. Девушка лишь закатывала глаза и говорила, что парень ведёт себя как целка-патриотка и никого не наебёт тем, что ему что-то там не понравилось. Через полтора месяца у Ханнымонтаны намечалась презентация нового альбома, на которую безоговорочно было решено идти, и Кузнецова уже продумывала, в чём они туда пойдут, да как Арсению продолжить «общение» с Трэшем.       Что насчёт Антона, то ситуация была хуёвее. На следующий день после «события икс» они запланировали срочную летучку с Эдом и Егором. Егор который раз пытался записать своё соло к новой «Грустной песне» и психовал от того, что не мог довести всё до идеала. Эд подшучивал над ним, закинув ноги на стол, потому что: «Булка, ну чё ты так заёбываешься над песенкой о ебле с техникой? Как бы ты ни спел, всё будет охуенно». Булаткин на это куксился и тыкал ему факи, который раз переписывая всё заново. В итоге Выграновский психанул, стянул с Егора наушники и усадил его задницу на стол, нависая сверху: — Булка, — смотря прямо в глаза, начал Эд, — не психуй, всё по красоте, понял? — Эдик, я переживаю, чтоб всё выгорело. Я тоже всегда мечтал выступать на сцене, не зря же заканчивал музыкальную школу и столько лет пытался, да бестолку всё. Смотрю на вас с Тохой и завидую белой завистью, что не пригодился в музыке, — на выдохе закончил он, опуская голову. — Булка, я, может, редко это говорю и во всей этой романтике не шарю, но, бля, ты посмотри на себя. Всё ещё не понимаю, как ты на меня, лошпердака, повёлся. Весь такой хитровыебанно прекрасный, умный, на красный идёшь, и с музыкой всё у тебя выгорит, слышишь? Кридовский, я в тебя верю, — заканчивает он лёгким поцелуем в губы, чувствуя, как Егор постепенно расслабляется и обнимает в ответ.       Шастун влетел весь взмыленный, с горящими глазами, не обращая внимания на интимный момент Егора с Эдом, и с порога начал заявлять, как он пиздострадает о том, какой Арсений умный-красивый-хороший-самый лучший-а как сосётся. — Антох, бля, в чём твои проблемы? Сделай шо-то для Арсюхи на концерте. Вы и так сосались, как подростки, которым сперма в голову жахнула. Плюс, у нас скоро новый альбом выходит, так шо можно с этим покумекать, — говорил Эд, который вернулся на любимое кожаное кресло и закинул ноги на стол. — Кстати, да, Антош, ты же можешь Арсению песню написать. Вон как предыдущая здорово зашла, — поддерживал Егор, который так и сидел задницей на столе, куда его ранее посадил Выграновский. — Пацаны, если я напишу ему песню и скажу, что это для него, то я зассу её петь, понимаете? Та песня была просто о моих пиздостраданиях, но не о конкретном человеке, — ныл Шастун, параллельно жуя Скиттлс, найденый на столе. — Слушай, ты напиши сначала текст, а потом мы что-нибудь придумаем, — заговорчески улыбался Скруджи параллельно смотря на Егора. — Антох, зырь чё, мы можем спеть песню, а ты пока куда-нибудь за сцену отведёшь Арсюху, и вы поговорите наконец-то. Ну, если он тебе откажет, то гусь он позорный, найдем тебе кого получше. Хуль бегать-то, за четыре года не надоело пиздострадать? — продолжил Эд. — Эдик, ты серьёзно? — шокированно спросил Егор, — Но меня же не знают. Вдруг я не понравлюсь вашей аудитории? — По пиздакам получат, да и как ты можешь не понравиться, да, Тох? — повернувшись к Шастуну, спросил Эд.       Тоха же в этот момент был уже не с ними, а в каких-то самокопаниях. В глубине души Антон понимал, что пиздец как надоело тянуть кота за яйца, потому что как минимум ему больно, а как максимум, ну, что он, не мужик в конце концов? Однако поистерить было его фишкой. — Эдик, бля, а если он вообще не придёт на концерт? Вдруг он уже боится озабоченного Трэша? — не унимался Антон, — Насчёт Егора — никаких вопросов, буду рад, если выручит. — Вдруг-хуюг, бля, Тох, ты дурак или стебёшься? Он как собачка, когда Трэша видит, разве что язык не высовывает. Вы ж там затёрлись про зачёт, так сдавай его, чтоб графиня не могла отвертеться, и тащи его за зад на канц. А там мы уже подсобим. Не сцы.

***

сметана band — очки-сердечки       Сегодня предстояла первая промежуточная аттестация, на которой Антон должен был показать, что Арсений не зря вкладывал в него почти полтора месяца знания. Посему он подорвался в шесть утра и, как в жопу ужаленный, носился по комнате, параллельно повторяя всё, что проходили по абдоминалке. Выгладил халат, даже надел рубашку, пусть и простую чёрную, зато чистую, на ногах — узкие джинсы, конечно, далеко до стиля Попова, но уже прогресс. В горло не лезло нихуя, поэтому нервный и взвинченный он помчался на пару.       Когда парень закатился в кабинет, Константин Юрьевич был уже на месте. Однако до начала пары оставалось пять минут. Все перебирали конспекты, пытались выучить за последние мгновения то, что проебали за прошлые пары. Арсений что-то усердно пытался объяснить Эду, пока тот пытался материться в себя, однако по выражению лица преподавателя было понятно, что он слышал, кого и где именно Выграновский вертел. — Так, прошу всех занять свои места. Так сказать, раньше начнём, раньше закончим, — прогремел голос Константина Юрьевича, как пиздец среди ясного неба, — сегодня я хочу провести лайт-версию, как вы говорите, а именно письменный опрос. Делимся на два варианта, но если будете списывать, то опрошу каждого устно, а в положительной оценке, в таком случае, может быть уверен только Попов, — на что все фыркнули, а Арсений слабо улыбнулся.       Все начали убирать шмот со стола, оставляя лишь одинокие листы и ручки. Сказать, что Антон очковал — не сказать ничего. Просто очко сжалось до размера атома, ладони влажные, дыхание как у собаки, непонятно, хочешь срать, ссать или сдохнуть. Ещё и Арсений сидит весь такой из себя в светлой рубашке и с новой стрижкой под горшок.       Попов же общих волнений практически не разделял. В себе он был уверен, а вот за трясущегося соседа по парте — не совсем. Он думал о том, что на своей панике у Шастуна может всё вылететь из головы, а потому решил поддержать и нагнулся так, чтобы только Антон слышал: — Удачи, Антон. Если сдашь, то можешь меня проводить домой, — сказал он, выпрямляясь, как ни в чём ни бывало.       У Шастуна по ощущениям сегодня точно должно отказать сердце, жопа и всё, что можно. Он сидел в таком ахуе, что даже дышать перестал и побледнел, что не ушло от глаз преподавателя: — Шастун, что ж вы так из-за проверочной переживаете? У вас был хороший наставник, вопросы будут не трудные, так что выдыхайте. — начал Константин Юрьевич, ухмыляясь. — А все остальные записывают вопросы, первый вариант — анатомия и расположение аппендикса и аппендектомия, второй вариант — кровоснабжение тонкой кишки, Реаланова дуга и доступы к желчному пузырю. У вас пятнадцать минут, время пошло!       Первая мысль Шастуна: «Пиздец, я даун». Вторая: «Надо что-то из себя высрать». Смотря на спокойный, сосредоточенный профиль Арсения, он и сам немного подсобрался и вспомнил все этапы операции, которые ему пояснял Попов, кровоснабжение худо-бедно всплыло, в импровизационной манере написалось расположение аппендикса. В итоге, парень исписал почти полтора листа, на что удивился даже Константин Юрьевич, когда собирал их на проверку.

***

      Через полчаса, пока все успели поныть друг другу о том, кто что написал, Шастун сходил на перекур с Эдом и рассказал о предложении Попова, на что тот ухмыльнулся и похлопал Антона по плечу. — Чё ты лыбишься, блять? Ситуация хэлп сос, ногу на отсос, — истерил Антон. — Сам ты отсос, бля, Тох, заебал, сука. Почему когда ты Трэш, то ты норм альфач, а в жизни — говно из-под собаки? Ты ж один человек, блять, не шиза же у тебя. — отвечал Выграновский. — Эдик, ты не понимаешь. Когда я на сцене, то я другой человек. Я уверен в том, что я делаю. Вхожу, так сказать, в кураж, — отвечал Антон. — Хуяж, блять, тебе мозги подлечить надо. Пока ты не войдешь в кураж на постоянке, то и в Арсения своего сладкого не войдёшь подавно. Подумай об этом, ебанько. Погнали на пару, а то сейчас ебать начнут за курение в белых халатах, — закончил свою речь Эд, туша окурок.

***

— Так, я проверил ваши работы и хочу сказать, что очень даже неплохо, — с этих слов начался пасадобль шастуновского очка. — Особенно хочу высказаться по поводу работы Антона Андреевича, — ну всё, ховайся в жито. — Антон, я поставил вам четыре с минусом, так как были недочёты, но в целом я очень доволен. Если такими темпами будете заниматься, то зачёт получите без каких-либо трудностей. На сегодня можете быть свободны. И скажите спасибо Арсению. Попов, у вас отлично, вы тоже можете быть свободны.       Вышли они в коридор молча, в такой же тишине вышли из универа. Антон вспомнил слова Эда и решил перестать играть в рыбку: — Арс, спасибо тебе за помощь, я бы без тебя не справился. Ты столько знаний вложил в эту головёшку за месяц, больше, чем преподы за четыре года, — говорил он, переминаясь с ноги на ногу и кутаясь носом в шарф. — Не за что, Антон. Но без твоих стараний тоже бы ничего не получилось, — и его губы растянулись в мягкой улыбке, — а живу я в двух кварталах отсюда. Можем сейчас взять кофе и пойти. Погода сегодня особенно осенняя, а я, вроде как, немного мерзляк.       Последующие тридцать минут Антон думал, что умер, и вот он рай. Арсений шёл рядом, кутаясь в бежевое пальто, и пил латте с кленовым сиропом. Шастун взял себе какао с маршмеллоу, ибо кофе уже давно не имел на него никакого влияния, все рецепторы в пизду полетели. Сначала они обсудили результаты самостоятельной и как Антону следовало ответить. После Арсений рассказывал случаи из своих предыдущих курсов. Оказывается, в науку он пошёл уже со второго курса, и его даже допустили к препарированию.       Когда Попов говорил о том, что ему нравится, он поистине был неотразим — глаза горят, на щеках легкий румянец, улыбается, энергией бьёт наотмашь так, что сам заряжаешься. Антон говорил об их с Эдом дружбе, что знакомы они с детства и что Эдик только с виду может быть грубоватым, а так очень хороший парень. На что Арсений рассказал, что они вместе пару лет подряд ездили в пионерлагерь, где и познакомились. Может, в универе не видно этого, но они в приятельских отношениях. — Ну вот и мой дом, — сказал Попов, тормозя.       Они остановились у простенькой девятиэтажки. Солнце заходило, и его лучи путались в практически голых деревьях, где колыхались пара-тройка рыжих листьев. Антон нашёл в себе какую-то невиданную ранее смелость и решился наклониться, чтоб обнять Арсения, но тот, видимо, поняв не так его мотивы, отстранился. — Антон, мне нужно кое-что сказать, — произнёс он с такой интонацией, с которой думаешь, что вот пиздец и нагрянул, — я все четыре года думал, что ты фрик какой-то и асоциальный. Я очень рад, что благодаря даже таким странным обстоятельствам мы начали общаться, и моё мнение кардинально изменилось. Извини за поспешные суждения. Ты весёлый, очаровательный, а ещё у тебя забавная родинка на носу, — он улыбнулся на мгновение и продолжил, — ты мне понравился, но, к сожалению, я уже давно влюблён в другого человека. И моё предложение в силе, я уверен, что ты сдашь зачёт, поэтому на концерт пойдём вместе. Я очень надеюсь, что ты не держишь на меня зла и что я не сделал тебе больно, — закончил Попов свою триаду, опуская взгляд. — Я тебя услышал, — сказал Антон, сгребая Попова в объятия, — это первый и последний раз, правда. Я слишком долго к тебе испытываю чувства, поэтому просто хочу, чтобы ты был счастлив. Я не злюсь, Арсений, — выдохнул он в тёмную макушку, и Попову показалось это ощущение каким-то до жути знакомым. — Хорошего вечера тогда. До завтра, — сказал Антон, выпуская Попова из объятий, и, развернувшись на сто восемьдесят, направился в шарагу.