Ведьма среди вампиров

Победа над кочевниками оказалась… пугающе лёгкой. Это не приносило удовлетворения — наоборот, тревожило. Слишком уж всё было гладко. Не сцена боя, не кровь, не рваное дыхание будоражили моё сознание. Всё это давно стало частью меня. А вот взгляд Карлайла… Мягкий. Полный сомнения. Когда он посмотрел на меня в ту секунду, как я кивнула… Он хотел сохранить Виктории жизнь. А я — нет. Я стала чудовищем в его глазах? Я всё чаще ловила себя на том, что избегаю его взгляда. Замирала, услышав шаги в коридоре. Глупо. Но сердце сжималось, будто я снова маленькая и вот-вот услышу выговор за что-то непоправимое. По ночам я ворочалась в постели, снова и снова прокручивая в голове тот самый миг. Я пыталась оправдать себя, убеждала, что поступила правильно. Но голос сомнения становился только громче. Я наливала себе чай и забывала его выпить. Не могла сосредоточиться на занятиях. Спустя пару дней я не выдержала. Карлайл был в кабинете, сидел за столом и как всегда читал. Существуют ли в этом мире ещё книги, которых он не прочёл? Свет мягко падал на его плечо, подчеркивая силуэт почти ангельским сиянием. Всё было спокойно. Почти стерильно. Только мой разум был полон бури. Я неуверенно переминалась с ноги на ногу, потом подошла ближе: — Карлайл, — проговорила я, и он тут же оторвался от книги. — У меня… философский вопрос. Он смотрел внимательно. Открыто. Терпеливо. — Если бы у тебя была возможность вернуться в прошлое… и встретить ребёнка. Совсем маленького. Но ты точно знал бы, что он вырастет и станет причиной гибели миллионов... Что бы ты сделал? Я встретилась с ним взглядом — и тут же пожалела. В его глазах не было ни гнева, ни разочарования, которого я боялась. Только печаль. Глубокая, как осеннее небо перед дождём. Я ощутила её. А ещё — боль. И что-то иное — тёплое, будто он уже знал, что сказать, и точно знал: мне будет больно это услышать. — Ты знаешь, Мора, — сказал он мягко, — для меня жизнь — священна. Всегда была. Даже если человек ошибается. Даже если причиняет зло... Я всегда оставляю шанс на искупление. Он медленно встал и подошёл ближе. — Но твой вопрос — не про ребёнка. Это ведь классическая дилемма вагонетки, да? Один против многих. Искупление — против жизней тех, кто не должен был страдать. Я опустила голову. Лицо горело от стыда. Я чувствовала его эмоционально насыщенное поле — ни капли осуждения. Только забота. Печаль. И лёгкий, терпкий оттенок гордости. Откуда бы ему взяться? — Я… просто не могла позволить ей уйти, — прошептала я. — Я видела, к чему это приведёт. Знала. И всё же боюсь, что... — ...что я увижу в тебе монстра? Он сам произнёс это. Я кивнула. Сказать вслух не смогла. Карлайл коснулся моей руки. Его ладонь — холодная, твёрдая. — Мора… Я называю тебя дочерью не для удобства. Не ради притворства. Я чувствую это. С того дня, как ты вошла в наш дом, ты — часть нас. Не просто семья. Ты — моя ответственность. И моя гордость. Я подняла глаза — и чуть не захлебнулась в тех эмоциях, что он излучал. Чистая, искренняя привязанность. Принятие. Забота. — Ты сделала то, что считала необходимым, чтобы защитить других. Это было тяжёлое решение. Но твоя совесть говорит о том, что ты не утратила себя. Ты всё ещё умеешь различать свет и тень. А это, дочь моя… и есть истинно человеческое. Он обнял меня — осторожно, как если бы я могла расколоться. Я осталась стоять, скованная. Внутри всё ещё бушевал страх: а вдруг это прощение — лишь иллюзия? А если я всё ещё не заслуживаю его? Я не чувствовала фальши в его эмоциях, и всё же не могла принять их до конца. Но Карлайл не отпускал, и впервые за эти дни тяжесть на моих плечах стала медленно исчезать — будто кто-то выпустил песок из перегруженного мешка, и каждый просыпающийся сквозь швы крупинок облегчал мою душу. — Главное — не позволить прошлому определить твоё будущее. У тебя есть выбор. Всегда. Путь сострадания труден. Но ты можешь идти по нему. И я пойду рядом. Я вдохнула — глубже, чем за все эти дни — и впервые отчётливо выдохнула. Не до конца. Но появилась надежда, что это возможно. Наверное, быть чудовищем — не значит принимать страшные решения. Чудовищем становится тот, кто после них перестаёт чувствовать. А я всё ещё чувствовала. Значит — всё ещё была собой.

***

Весна сменилась летом, и мы обсуждали поездку на каникулы. Мама настаивала: мне нужно позагорать, насладиться морем и сменить обстановку. Я не сразу поняла, как это возможно — ведь моей семье нельзя появляться при солнечном свете. А потом догадалась. Конечно же. Остров Эсме. Уединённый и укрытый от лишних глаз. В своей прошлой жизни у меня не было детства. Только выживание, обязательства… и тревога. А здесь, под солнцем острова, с Розали и Эмметом, я будто отвоёвывала право быть ребёнком — пусть и с взрослой душой. Каждое утро было одинаково уютным: мама сервировала завтрак так, чтобы он казался максимально «человеческим». В тот день — яркие дольки манго, сладкий ананас, папайя, зелёный лайм и хрустящие тосты с кокосовым маслом. Она гордо объявила: — День экзотики! Только попробуй не влюбиться в манго — я трижды спорила с местными птицами за этот плод. Эммет, конечно, не упустил шанса: — Тебе стоило просто попросить, чтобы я их разогнал, Роуз, а не устраивать войну. Я ела фрукты и хихикала. От их вкуса даже дышать стало легче. Яркие. Ароматные. Живые. Как эмоции. А потом — пляж. Вода обнимала меня, как старый добрый друг. Мы строили замки, кидались камешками, собирали морские стеклышки и ракушки. Однажды Розали сплела венок из островных цветов. — Ты похожа на принцессу, — сказала она. Я вспыхнула от удовольствия. Мелочь — но от такой красавицы это слышать было особенно приятно. Я сияла — пока один особенно пушистый и, как оказалось, зловредный цветок не вызвал приступ чихания и першения в горле. — Он ядовитый?! — Розали испугалась всерьёз. — Я… просто хотела, чтобы красиво… — Всё хорошо, — сипло отмахнулась я, вытирая глаза и запивая цетиризин заботливо поданным стаканом воды. — Но, пожалуй, с сегодняшнего дня нам стоит изучить местную флору подробнее. Мы вместе поехали на материк за энциклопедией. С тех пор проверяли каждый цветок. Два лесных биолога, ничуть не меньше. Но самым особенным оказался вечер, когда я впервые увидела дельфинов. Сначала — лишь тени в воде. Изящные спины, бликующие в закатном свете. Сердце подскочило. — Дельфины, — выдохнула я. — Настоящие? — Похоже на то, — кивнул Эммет, хватаясь за камеру. Я рванула к воде. Плыла легко, уверенно. Вода приняла меня — как будто ждала. Сначала дельфины держались на расстоянии. Настороженность. Они чувствовали что-то… чужое. И всё же — не страх, а осторожное любопытство. Почти музыкальное: переливчатое, вибрирующее. Я махнула Эммету и Розали: пусть останутся на берегу. Они поняли. Когда их ауры отдалились, дельфины подплыли ближе. Один плыл рядом, совсем близко — будто проверяя, не опасна ли я. Он задержался. Обернулся. И оказался рядом. Я почувствовала это — настоящее доверие. Я смеялась под водой, крутилась, ловила волну. Это было волшебство. Чистое, необъятное счастье. Позже мы с Эмметом начали вести «дельфинный дневник». Фиксировали количество особей, повадки, придумывали имена. Он предложил "Шустрик". Я настаивала на "Элиот" — звучит благородно. Глупо? Возможно. Но безумно важно. Вечером, у костра, мама и Эммет читали вслух мифы Древней Греции. Я слушала, прижавшись к её плечу. Горячий чай в руках. Тепло. Тишина. Голоса. Уют. — У тебя получилось, — прошептала она. — Ты плавала с дикими дельфинами. — Сказка, — улыбнулась я. — Думаю, они чувствовали, что я не совсем человек. Но и не совсем страшная. Она усмехнулась и поцеловала меня в висок: — Ты вообще ни капли не страшная, Мо. Ты чудо. На острове Эсме я впервые поверила: Может быть, я — не просто ведьма среди вампиров. Может быть… Я могу быть просто девочкой. Быть любимой. И быть счастливой.