Я знаю, чего ты хочешь

Лёша    Мама, скажи мне, пожалуйста, зачем ты родила меня таким? Почему я — такой красивый, мужественный, весёлый и с виду сильный человек, и при этом такая бездушная тварь, да ещё и имею проблемы с половым влечением, почему?    Я люблю парней. Чертовски, господи, люблю парней! Громкое, очень громкое заявление, но правдивое. Тоже самое я когда-то стану снова опровергать, но ложью этот тезис теперь не станет. Теперь я точно знаю и то, почему мне нравится Изин голос, и почему на Аню у меня встаёт только с закрытыми глазами, и для чего на самом деле я иногда «ради интереса» смотрю не совсем стандартное порно.    — Тебе должны нравиться девочки. С мальчиками можно только дружить.    — Тогда почему у девочек всё наоборот? Мама, я не понимаю этого!    — Потому что мальчики и девочки созданы друг для друга. Как и парни и девушки, мужчины и женщины. Они должны создавать пары между собой, а не друг с другом. Иначе больше ни один человек не родится. А так понимаешь?    Нет, мама, я всё ещё не понимаю. Если я должен любить девочек, почему я их не люблю? Почему меня блевать тянет от одной только идеи поцеловать хотя бы одну из них в губы? А ведь дело даже не в противной помаде, я давно в этом убедился... Я целовал разных девушек — и тех, что грубо говоря не знают, что такое тушь, и тех, которые без трёхслойной штукатурки ни за что не выйдут в люди.    Я помню тот разговор, и даже то, что чувствовал, как будто он состоялся вчера. И уж тем более я помню его причину: моя любовь к одному мальчишке. Детская, несерьёзная, но то точно была любовь, как бы смешно это ни звучало. Беднягу звали Влад, и я не хотел давать ему покоя никогда. Трогал его тёмные волосы на уроках, при любом удобном случае пытался обнять или дотронуться до него и, конечно, всегда был первым человеком, спешащим ему на помощь. Даже когда этого не требовалось. Наверное, так нежно я больше не вёл себя ни с кем, кроме него, хоть это и сочеталось с навязчивостью. Сначала он подыгрывал мне, думая, что комплименты ему я делаю в шутку, а называю самым своим любимым человеком только из дружеских чувств. Но позже осознал, что ему это удовольствия не доставляет: взял и нажаловался родителям. А те, в свою очередь, школе.    Я даже и не знаю, обижаться мне на него или нет. С одной стороны его несложно понять, но с другой... разве ты, чёрт такой, не мог прямо мне в лицо сказать, какой я идиот? Других оскорблял спокойно, а мне указать на факт не мог? Я дарил тебе всю ласку, которую только находил в себе, а ты не смог даже прямо от неё отказаться и просто разболтал! Я бы всё понял, всё, если бы ты только сказал! Наверное, это я и ощущал бы, произойди такая ситуация сейчас.    Усвоил ли я урок? Да. Похотливыми глазами в сторону парней я не должен даже смотреть. Уж тем более находить себе второго Влада строго запрещено. Соль в другом: избавился ли я от желания так делать?

***

    Наш ноябрь для меня — синоним слов «угрюмый», «мрачный», даже «мёртвый» в каком-то смысле. Если не в здании, то на улице всё подходило под эти слова. Деревья давно потеряли зелёный облик, траву покрывал ранний в этом году первый снег, а бездомные кошки спрятались в подвалы домов, и детёнышей своих прихватили с собой. Из живого теперь только люди, осторожно ходящие по дорожной слякоти, жмурясь от суровости погоды. Среди них я даже замечал своих одноклассников: школа совсем рядом. А ночью и наивысших творений природы становится незаметно, либо же это люди, давно из-за выпитого потерявшие право так называться.    Пока мои друзья вместе с девушкой, как нормальная компания, общались о чём-то и смеялись, я уставился в окно. Антон жил на втором этаже, и вид на оживлённый перекрёсток, как вы поняли, открывался замечательный. Мысли были заняты сначала внутренними переживаниями, о которых никто и никогда не узнает, а потом просто бессмысленной чертовщиной. Но, пожалуй, второе намного лучше.    — Лёш, ку-ку, всё нормально?    Аня обеспокоенно подёргала меня за рубашку. Я промычал и устало, но повернул таки голову на девушку. А хозяин дома всё продолжал заливаться ненормально громким смехом с какого-то рассказа Славы, находя всё новые комментарии.    — Что случилось?    — Сам мне лучше это скажи! Ты почти не разговариваешь ни с кем.    — Хорошо, извини. Просто задумался.    — Ничего себе задумался!    — Ну хватит тебе, — на мгновение приобнял возлюбленную за плечо.    Много времени, чтобы влиться в общую беседу, мне не потребовалось. Антон и его обращение к нам на «сладкая парочка» очень этому помогли:    — Кончайте уже, вы тут не одни. В особенности ты, Лёх. Я так понимаю, всё прослушал?    — Естественно.    — Да мы тут спорим, нормальные ли у меня родители. Я говорю, что это вообще не прикольно — садить меня под арест по любому поводу, и Аня согласна. А Слава вот нет. Говорит, на меня только так и можно подействовать.    — И не смей этого отрицать! Вот ты зачем, баран тупой, например, про пьянку им рассказал?    — Ну не рассчитывал я, что они так остро это воспримут! И я вообще-то умолчал о том, сколько мы тогда пили. А ещё оправдания не нашёл...    — Прекрати, — не выдержал я. — Кроме алкоголя из-за чего они тебя замуровать в четырёх стенах могут?    — Буквально из-за всего, я же говорил! Плохую отметку там принёс, или задержался где-то и не сообщил. Им вообще насрать на то, что я почти совершеннолетний. Мать, милая такая, считает, мол, для меня тебе всегда будет не больше пяти лет... И улыбается, что несите скорее тазик!    — Ну это да, на самом деле жесть. Но я иногда сам бы тебя в подвале запер с удовольствием, повторюсь.    Антон на смешок друга не обратил внимания:    — А ещё эта их любимая тема: «Почему ты нам ничего не рассказываешь?» Может, потому, что вы задолбали за любой грешок пороть?! Это уже просто как инстинкт самосохранения работает.    Это у тебя ещё от них нет настоящих секретов. Я грустно вздохнул. В голове снова зародились размышления на ту же тему. Да впрочем, они и не умирали, а лишь заглушились немного.    — В каком смысле?    Я вздрогнул, когда меня опять отвлекли.    — Я вслух это сказал что ли?    — Не-а, это я твои мысли прочитал, прикинь. — На это я ничего не соизволил ответить. Схитрить не получилось: — У тебя там, говорю, всё нормально?    Конечно же ничего, чёрт возьми, не нормально! Хуже осознания того, что даже родители не примут, узнав тебя настоящего, может быть только уже свершившееся несчастье. Хотел бы я, чтобы мне приходилось скрывать от них только что-то легко исправимое.    — Не столь важно. Просто поссорился с ними недавно... не хочу об этом разговаривать.    — Как скажешь, — согласилась Аня прежде, чем кто-то из парней успел возразить. — Сможешь разобраться сам?    Натянуто улыбаюсь:    — Я бы рассказал, если бы не мог.    На этом мы все и сошлись. А я упрямо продолжал мыслями погружаться ещё глубже в болото. Мучительное, вязкое, из него сложно выбраться — нужно действовать аккуратнее некуда. И знать способ, как.    Я не знал.