Я знаю, чего ты хочешь

   Домой прибыл в необъяснимом состоянии. То ли мне было уже всё равно на то, что только что произошло, а слёзы были пустыми и ничего не значащими, то ли я от такого до сих пор не отошёл и не отойду ещё долго. Хотелось как абстрагироваться от всего мирского на неделю-другую, так и того, чтобы о случае узнали все, и чтобы пятеро ублюдков понесли наказание — в особенности Сиротин. Побитого и заплаканного, меня встретила взволнованная мать и засыпала вопросами по самое не хочу:    — Ты что так долго? Почему плачешь? Что с тобой произошло?!     Последнее она проговорила с особенным изумлением, полностью оценив моё состояние. Похоже, что на асфальте я пролежал всё-таки приличное время, сам того не заметив. Молча сняв куртку, я только подлил масла в огонь:    — Господи, да что же такое произошло?! — подошла она ко мне и стала рассматривать руку, будто детсадовскому ребёнку. Для неё как для матери я всегда буду трёхлетним мальчиком — закон природы. — Это где ты так?    Я посмотрел на конечность и понял наконец, чему она так удивилась.    — Падал много, — еле слышно ответил. — На льду неудачно покатались.    — Не лги матери! — переходила с печали уже на ярость. Я только сжался, а она теперь пригляделась ещё и к глазу. — С кем ты уже подраться умудрился?!    — Мам, не кричи.    На её вопрос я так и не ответил, разуваясь и проходя в свою спальню. Она упорно шла за мной как призрак.    — Ты в курсе, что невежливо так делать?! Я о тебе же вообще-то забочусь! С кем и что ты не поделил?!    — С Сиротиным! — повернулся я и почти повышенным тоном ответил. — Не сошлись во мнении о том, кто из нас наглый придурок.    — Ты ведь никогда конфликтным не был... Ты бы убежал скорее, чем ответил на удар, — уже не столько нежно, сколько просто жалобно продолжила она. — Как так вышло? Неужели сам начал?    Слёзы едва перестали медленно литься из глаз, как вновь начали. Я заморгал и дрожащим голосом попросил не спрашивать об этом. Попытался уйти, но женщина повернула меня к себе раньше.    — Изя... Я всё понимаю, но подумай и ты обо мне. Я же переживаю! Расскажи конкретнее, что случилось.    С трудом, но я поддался её просьбе. Опустил подробности и сообщил лишь:    — Просто мы всегда не ладили. Честно, по херне всякой, — сматерился, не подумав. Мать не заостряла на этом внимания. — Я не нравился ему, а он мне. Я ему всё высказал и... получил.    — А что ж ты в травмпункт не пошёл?.. Поликлиника же прямо рядом! Туда идти сразу надо было. А лучше в РОВД!    — Мам, ну не кричи, я же просил, — опять промычал я, ощущая звон в ушах от её повышенных тонов. — Отдохну немного и пойду.    «Может быть» — чуть не добавил. Но вовремя осёкся.    Взволнованная, мать сопроводила меня взглядом — это чётко ощущалось, — когда я всё же дошёл до комнаты. В горле успел сформироваться очередной комок. Сколько уже раз за последние тридцать минут я успокаивался и вновь начинал плакать? При добром незнакомце, потом по дороге... Теперь и родной дом. Завалился на кровать и уткнулся в одну из подушек.    — Язык за зубами держать не умеешь? Вот и получи.   Воспримут ли они заявление в полицию как «неумение молчать»? Даже думать об этом страшно. Устроят мне тёмную, забьют до попадания в реанимацию, а потом будут говорить, что это всё вышло якобы случайно, и мы ни в чём не виноваты! Они не станут думать о том, что будут опять наказаны, они просто будут мстить. Может, перевестись в другую школу? Я уверен, этого они и добиваются. И хочется остаться тут им назло, и от слова не хочется однажды от их рук погибнуть.    — Что мне делать? — тихо спросил я в белую наволочку. У Создателя ли или просто у самого себя, было не так важно. Ответа я так сразу всё равно не получу, как бы отчаянно того не желал.    Может, он и не был нужен. И мне всего лишь нужно было вытерпеть оставшийся год.    Воздуха стало не хватать. Я аккуратно привстал, всхлипывая, и увидел Полину, стоящую в дверном проёме. Вздрогнул. Та села рядом со мной и произнесла:    — Иди в травмпункт снимать побои, как сказала тебе мать. — Я промолчал, и моя сестра добавила: — Я знаю, что ты ей полный бред наговорил. Рассказывай, что на самом деле у вас там случилось.    — Сам как-нибудь разберусь.    — Нет, не разберёшься! — Даже по щеке дала, дабы донести до меня это. Я сожмурился. — Я не чужой тебе человек и должна знать.    Глаза застыли на шкафе, а сердце застучало чаще. Соврать или сказать правду? Пожалеет ли меня только из-за родственных уз или потому, что в принципе против такой идиотской ненависти? И пожалеет ли вообще? Выгоднее всего обычно быть пессимистом.    — Прости, я не могу сказать. Когда-нибудь позже, но не сейчас... А пока для тебя мы просто друг друга недолюбливаем.    — Я узнаю это хотя бы до того, как ты в универ поступишь?    — Думаю, да.    — Ладно, — вздохнула Полина, сдаваясь. Она, наверняка пересилив себя, легла рядом со мной и обняла. — Не надо плакать только. Всё будет хорошо. Просто обратись куда нужно, и тот парень получит по заслугам, почему бы вы там не конфликтовали.    Меня приятно удивило то, что у неё хватило смелости проявлять подобную ласку. Вернее, не хватило гордости не проявлять. Я улыбнулся и обхватил её спину в ответ, да поневоле так сильно, что пришлось ослабить объятия. Я всегда как-то неосознанно считал аксиомой, что ей плевать на всё и всех, но нет. Оказывается, в её навыки входит умение подобрать слова и действия. Может, она просто умеет не расходовать эмоции попусту и приберегать их для действительно нужных случаев? Мне бы так.    — Ты меня слышишь? — чуть отпрянула, держа меня за плечо. Глядя на неё сверху вниз, я, наверное, смотрелся ужасно нелепо. — Пойдём. Ты не должен такое терпеть. Он же поймёт, что тебя можно обижать, и не перестанет.    Закрыл глаза. Тяжело отказывать человеку, который раз в миллион лет показал, что действительно за меня переживает.    — Я не знаю... Мне тяжело будет.    — Тогда я иду с тобой.    — Полин, ради всего святого! Мне шестнадцать лет.    — Ничего страшного. Я же не буду за тебя говорить, я так, для поддержки поприсутствую.    Я горько усмехнулся. Ничего не ответил, и только спустя минуту озвучил окончательное решение:    — Ладно. Когда идём?    — Чем быстрее, тем лучше.

***

   В очереди к врачу все, как и я, были почему-то на нервах. Хотя большинство случаев были относительно безобидными: сломанная нога, растяжение, вывих... наверняка чаще в результате падения. А может, мне просто хотелось думать, что не у меня одного бессмысленная тревога зашкаливакт. Настолько, что следы ударов я пожелал скрыть, переодев рубашку с коротким рукавом на свободную кофту, а из всех возможных занятий предпочёл впечатать взгляд в стенку. Сестра всё это время пыталась разговорить, но я лишь криво улыбался или отвечал одним словом, а то и вовсе молчал.    — Послушай, не так уж это и страшно, ну! — повернула меня за плечо к себе. — Разве там кто-то хочет тебе навредить ещё больше? Сам говорил ещё дома: «мне уже шестнадцать», «мне уже шестнадцать», а по итогу ведёшь себя как ребёнок.    — Ладно, извини.    — Да ничего страшного, я всё понимаю. Просто вбей себе в голову, что нет тут ни у кого цели тебя высмеять или что-то такое. Ты же об этом думаешь?    — Ну... немного.    Из кабинета высунулась средних лет медсестра с выкриком «следующий». Сестра похлопала по плечу и прошептала что-то — я прошёл в комнату. Врачом оказался брюнет лет двадцати двух от силы на вид — неужто интерн или практикант? За ним присматривала как раз та самая женщина.    — Здравствуйте, — криво улыбаюсь я и закрываю за собой дверь.    — Добрый день, — отвечает доктор, оглядывая меня с ног до головы. Ничего подозрительного ещё не замечая, позволил себе легонько улыбнуться. — Какие жалобы?    — Побои.    Улыбка быстро сползла с его лица. На секунду показалось, что он посмотрит на меня, будто на идиота, но он лишь вежливо пригласил меня присесть рядом с собой и положить медкарту на стол. Я посмотрел на его бейджик. Чабров Тимофей Валерьевич, врач-травматолог.    Пока медик осматривал меня, проводя различные и не всегда понятные мне манипуляции, я смотрел то в окно, то на его молчаливую надзирательницу и старался ни о чём не думать. Как по закону подлости, самые разные мысли и вопросы лезли мне в голову именно сейчас. Смогу ли я всё же скрыть от своих родственников тот факт, что мы с Лёшей и его прихвостнями в натянутых отношениях в том числе из-за моей сексуальности? Или будет достаточно того лишь факта, что я в принципе не нравился им? А их, или по крайней мере Лёшин антисемитизм учтут? В теории если выяснится, что это была ещё и национальная ненависть, наказание должно только усилиться. И что мой папа скажет, когда узнает об этой истории? Или он уже знает? Ведь в гневе мужчина этот бывает страшен несмотря на своё обычное спокойствие, к тому же он большой собственник, и может разозлиться на того, кто обидел нас, его семью, больше, чем если бы обидели его самого. Наверное, для родителя это всё-таки отличное качество, и с отцом мне скорее повезло, чем наоборот. Большинство моих знакомых жалуется или просто говорит о том, что их отец совершенно ничего не знает о них, а на защиту всегда становилась только мать. Я бы не допустил таких жалоб от своих детей.    Будь у моих будущих детей, конечно, мать.    Тимофей никаких лишних вопросов сначала не задавал. Одно только безобидное «как себя чувствуешь? Боль отошла немного?».    — Немного-то отошла, но всё ещё есть.    — За что же это тебя аж так невзлюбили? — проговорил врач, а серые глаза сочувственно глянули с обнажённой голени на меня. Без улыбки он выглядел более естественным, даже немного замученным, и всё равно вызывал благоговение. — От чего ты так с кем-то повздорил?    — Можно я не буду отвечать на этот вопрос?    — Можно, конечно, только полицейским ты всё равно должен будешь ответить.    Парень стянул мою штанину обратно и встал:    — С тобой сегодня же поговорят представители органов правопорядка. Ты, главное, сильно не нервничай и говори уверенно. Ты ведь не врёшь, — улыбнулся он.    — А разве... — запнулся я.    — Что такое?    — А разве я не должен сам пойти и написать заявление?    Всё ещё улыбаясь, доктор заверил меня, что поликлиника обязана сообщать о случаях нарушения закона, в частности насилия, и я в праве положиться на них. Вот и славно, прошептал мне на ухо ленивый дьяволёнок. Даже в такой ситуации он окончательно не умер, а даже сотрудничал с неуверенностью.    — Хорошо. Спасибо, — напоследок выговорил я и, прихватив медкарту со справкой, отправился на выход.    — Ну как всё прошло? — встала сестра, поправляя юбку.    — Нормально.    — Видишь, а ты боялся!    Я только цокнул, легонько улыбнувшись.