Я знаю, чего ты хочешь

Лёша    — Тишина! — громко сказала женщина в чёрной мантии, после чего наступила, казалось, неловкая пауза. — Присаживайтесь. — Люди по обе стороны покорно сели на свои места.    Их было относительно много: кроме обвиняемых в лице нас и потерпевшего в зале присутствовали два адвоката, прокурор и родители всех несовершеннолетних. А ведь зал был совсем небольшой по сравнению с тем, что я видел в американских фильмах и сериалах. Американских... Ну ясен пень, вспомни, где ты находишься, Алёша.    — Рассматривается дело по обвинению Сиротина Алексея Тимуровича и четырёх его соучастников по статье сто пятьдесят третьей уголовного кодекса Республики Беларусь, — беспристрастно прочитала вслух судья. Её голос был идеально поставлен.    Далее она называла состав суда, а я, как ни пытался, не мог сосредоточиться на её речи. За решёткой я чувствовал себя как лев в зоопарке, на которого глазеют все, кому интересно; даже не просто лев, а вожак. Все мои компаньоны сидели со мной и, наверное, ощущали нечто схожее.    На что я совершенно не рассчитывал, так это на то, что Изя подаст голос, не станет молчать о произошедшем и кинется писать заявление с просьбой привлечь меня, моих друзей и девушку к ответственности. Вот не подумал я, идиот такой, об этом, на эмоциях захотел «закончить начатое», и теперь благодаря его смелости мне грозит штраф, работы или арест. На самом деле, это лучше, чем я с испугом представил, едва услышав, что обвиняюсь в умышленном причинении лёгких телесных повреждений.    — Уважаемые законные представители, заявляю: вы имеете право на ознакомление с материалами дела, ходатайство на любом этапе судебного заседания, а также на обжалование решения суда. Есть ли потребность заявить о ходатайствах уже сейчас?    — Да, есть, — немного поразмыслив, подал голос наш адвокат.    — Подавайте.    — Хотел бы попросить не давать Анне Александровне, Вячеславу Артёмовичу, Вячеславу Станиславовичу и Антону Романовичу наказания более жестокого, чем Алексею Тимуровичу. Именно его инициативой было напасть на Израиля Яковлевича. Он, можно сказать, «руководил» всей группой.    К нам, казалось, впервые относился с уважением взрослый человек, ни одним глазом не глядя ни на наш возраст, ни на то, что мы совершили. Ко мне так точно... Вполне справедливое ходатайство подтвердили все, от кого требовалось, и судья взяла его на рассмотрение. Всё больше и больше я убеждался в том, что мыслю так же, как моя мать. Узнав об этой всей истории, она сказала: «Никогда бы не подумала, что ты докатишься до уголовника». А отец добавил, когда я рассказал о своих мотивах, что я теперь ничем не лучше обычного зэка. Не знаю, вспылили ли они или говорили от чистого сердца, но было довольно неприятно. И это ещё с тем, что я осознаю — я действительно виноват.    — Вообще-то я так посмотрел, не особенно это и сильное преступление... Раз такое небольшое наказание. Ну, относительно, — на удивление спокойно говорил тогда я.    — Вообще-то я так посмотрю и ты сейчас подзатыльник отхватишь, — таким же тоном ответил отец, — если дальше умничать будешь.    Мне пришлось тут же заткнуться.    — Обращаюсь к законным представителям потерпевшего: расскажите, в каком состоянии пребывал ваш сын в день правонарушения, шестого декабря прошлого года.    Рассказывать о состоянии Изи в тот день вызвалась его мать. Я слушал и даже предположить не мог, врёт она или нет, ведь некоторым данным верилось с трудом. Он был заплаканный. Следы побоев — даже на руках, не говоря уже об остальных частях его худого и беспомощного на тот момент тела. Господи, что я вообще несу? Кроме как «костлявый» или «дистрофик» я раньше ни разу не использовал в отношении его телосложения литературные слова. А тут на тебе — «худой»...    Я едва не упустил тот момент, когда судья обратилась ко всем нам, подросткам:    — Итак, подсудимые, что послужило причиной нарушения закона?    Никто из нас не решался отвечать первым, пока она не перезадала вопрос, но уже обращаясь непосредственно ко мне.    — Мы... — Я сглотнул. Слова никак не хотели связываться в предложения в моей голове. К тому же я словно лишь сейчас осознал, что мне просто неловко находиться здесь, среди юристов и осознавать, что они решают мою судьбу, а объяснить причины своих поступков я без румяных щёк и подавно не смогу. Неужели ко мне таки пришло настоящие раскаяние? — Мне просто он не нравился. Как уже сказали, мы были в не очень хороших отношениях с первых моих дней в нынешней школе. А тогда мы просто особенно поссорились и...    — Ваша честь, подсудимый нагло врёт! — вмешался отец потерпевшего, когда понял, что больше я ничего сказать не могу, и судья его не остановила. Я не знаю, с чего он это взял, но он оказался на удивление прав. — Мой сын говорил всё то же самое поначалу, но потом оказалось, что конкретная причина была. Какая вот только... — уже задумчиво опустился он на место.    — Алексей, так может, это была национальная ненависть?    — Да, частично. Но это было не основное, — пришлось признаться мне. Меня как будто изнасиловали. Последней фразой я одновременно избежал бо́льшего наказания и подписал себе приговор в виде ещё одного вопроса:    — А что было ещё?    На нас с интересом уставился даже адвокат. Господи, до сих пор не верю, что это происходит на самом деле. Налево пойдёшь — коня потеряешь, направо пойдёшь — жизнь потеряешь... Так что же хуже — молчание или честный ответ?    — Уважаемый подсудимый, мы ждём Вас.    — Ну, он слабый, мы его просто недалёким считали и...    — Нетрадиционная ориентация, — перебил Слава Мазуров, пока я колебался. — Мы и за это его не любили. А ещё за... смелость в тот день. Мы его чего-то тогда подозвали, так, скучно было... Он нам всё высказал, вот мы его и того.    Теперь все как один уставились на парня, а потом, осознав, что он дело говорит, на Изю. Он оглянулся и, воспрянув духом, сказал, встав:    — Уважаемый суд, считаете ли Вы это веским основанием для причинения мне вреда здоровью?    — Безусловно нет, преступление остаётся преступлением.    Дискуссии шли ещё не так долго, после чего женщина озвучила все наши ФИО:    — ...приговариваются к штрафу в размере четырёх миллионов белорусских рублей. Заседание закрыто.    Стук молотка. Народ стал расходиться, а нас выпустил прокурор, зачем-то добавив мне:    — И не стыдно тебе совсем, парень?    На что я пожал плечами и пошёл к родителям. Те ничего мне не сказали и просто повели на выход из дома правосудия. Последним, что я услышал оттуда, было:    — Послушай, гей ты или натурал, мы всё равно тебя любим. Только старайся больше Лёше не попадаться на глаза, и его компашке тоже. От таких только бежать.

***

   Вот тебе и зимние каникулы! Которые, впрочем, уже скоро закончатся. К Ане, у которой уехали предки на неделю, меня не пустили в качестве наказания, и спать я вынужден в собственной постели. Не сказать, что я сильно огорчён— разве что мне просто скучно — но в голове мелькают мысли наплевать на их запрет и написать девушке, что я вот вот буду у неё. Главное — поиметь ловкость и проскочить мимо спящих родителей незамеченным.    Тихонько одеваю на себя джинсы и рубашку, беру с собой всё необходимое и на цыпочках бегу к прихожей. Я не дурачок и осознаю, что меня могут услышать, но вероятность этого настолько мала, что уж скорее я когда-то стану натуралом. (И смешно, и грустно с такого гениального сравнения...) Короче говоря, за всю сознательную жизнь я уже набрался опыта и научился бесшумно сбегать из дому и так же бесшумно возвращаться. Один раз я даже умудрился вернуться, когда оба родителя были на работе, и мне ничего за это не было. Наверное, они подумали, что я всё ещё сплю — тем не менее, это было поистине забавно. Когда я уведомил о своих намерениях Аню, та, как я и предсказывал, более чем одобрила.    И уже через двадцать минут или около того я постучался к ней. Та открыла, немного устало улыбаясь.    — Привет, — нежно промурлыкала она и обняла меня едва я успел переступить порог. Я криво улыбнулся и обнял её в ответ.    — Привет, Ань. Я не разбудил?    — Вообще-то разбудил, но от такого приятно просыпаться.    Мы прошли в её комнату, где и решили открыть украденный мной из бара коньяк, предварительно усевшись на подоконнике. И снова мой опыт играет мне на руку: чтобы заметить пропажу одной единственной бутылки из огромного множества таких же, нужно иметь сверхчеловеческую память на числа.    — Сильно тебя родители ругали?    — Не то слово. Сказали, чтобы я «к этому своему Сиротину ближе, чем на метр не приближалась». Мы теперь с тобой как Ромео и Джульетта. Вот за это теперь и выпьем, — улыбнулась она.    — «За это» — это за что?    — За нашу запретную любовь.    Мы чокнулись ради соблюдения формальностей и осушили маленькие рюмки. Мне всегда казалось, что мы с Аней идеальная пара, если смотреть со стороны. Она стервозная язва, а я высокомерный мудак, но друг к другу мы всегда относились так, будто завтра умирать. С одним только но: она о своих чувствах наверняка не лгала.    — Просто жесть. Гольденберги испортили нам всем жизнь. Пожаловался бы Изя директору, он бы отчитал нас и всё обошлось бы, но нет же, надо было ему идти в полицию!    — Согласен... Но знаешь, мы тоже виноваты. Не контролировали себя от слова.    — Ну да не будем о нём. У меня есть предложение получше, — проговорила Аня, неосознанно понижая тембр своего голоса, и повисла на моих плечах.    Мне оставалось только без слов понять намёк и потянуться к её губам. Эх, Лёша, Лёша, ну что же ты вытворяешь? Девочка тебя любит, а ты не можешь просто взять и объяснить ей ситуацию. С другой стороны, целоваться с ней в губы, а потом и заняться с ней сексом — это, пожалуй, то, что мне нужно сейчас. Был ли я всё-таки бисексуальным, или просто хотел таким образом отвлечься от последних событий, но я точно начал это не только ради сохранения маски истинного натурала. Аня нравилась мне как человек, это я могу сказать точно, и потому соприкасаться с ней губами было не так противно, как было бы с другой.    Приземлился на кровать с ней на коленях, стал медленно расстёгивать ей бюстгальтер под снятой футболкой. Грудь у неё была что надо, хотя и судить об этом точно не мне. Поднимаю взгляд к её бледно-зелёным глазам, еле еле разглядев их цвет в темноте. Аня сама сняла бра и вновь примкнула ко мне с поцелуем. Почему-то я больше не отвечал, но и не сопротивлялся её пылу, крепко прижимая к себе. А потом и почувствовал, как тонкие пальчики скользят по груди, расстёгивая рубашку.    Может, эта терапия обернётся действенной. Может, с такой хорошей девушкой я и поправлю свою ориентацию. А может, так и буду всю жизнь несчастен. Время должно показать.    Я повалил девушку под себя, под её усмешку провёл ладонью с живота до лобка. Сам улыбнулся и позволил себе двинуться дальше, под бельё. Аня с интересом мельком опускала взгляд ниже, где я пошло орудовал пальцами. Но недолго. Прикрыл глаза и той же ладонью стянул последнюю ткань на ней.    А что, если бы на её месте был парень?..    Такой же красивый, с зелёными глазами и шелковистыми каштановыми волосами, такой же подонок для остальных и божий одуванчик для меня... Только парень. Всего-то одно отличие, которое, однако, решает, хотел бы я встречаться с этим человеком или нет.    Бр-р... Прекрати, Лёш.    Партнёрша посчитала комплиментом бугор на джинсах, снова улыбаясь — и мне пришлось подыграть. Отвечая тем же жестом, я привстал, расстёгивая ремень. Та смотрела с горячим ожиданием, тяжело дыша. Избавился от штанов и снова навис над ней.    — Я первый у тебя?    — Ага.    — Совсем не страшно?    — Совсем. А почему должно быть?    — Не знаю, я же не девушка. Говорят, вы волнуетесь в такие моменты.    — Мы не в девятнадцатом веке. Что девственница, что нет, ты же всё равно будешь меня любить, — улыбнулась. — Так ведь?    А если быть точнее — всё равно не буду. Но это мне говорить совсем не обязательно.    Я согласился с ней и вошёл, окончательно закрывая глаза. Женский ах, шипение — я не начинал двигаться сразу. Мягко взялся за её талию одной рукой, поглаживая живот одним пальцем. Как же искусно я вру, и не только языком...    Начал медленный, немного неуверенный темп. Но ей грубость и не была нужна, по крайней мере, в самом начале. Я убрал руки от её тела, опёрся на локти, лежащие рядом — девушка подо мной тихо постанывала и тоже, как я увидел, закрывала глаза.    — Чёрт, — выругалась она — тихо, но неожиданно.    — Больно? — Аня прошептала что-то в духе «угу». — Могу перестать.    — Нет, нет! Просто не сразу сильно.    — Ты мне так доверяешь, — промыслил вслух вместе с выдохом.    — Конечно. Я же люблю тебя.    Не останавливаясь совсем, примкнул губами к ключице и тут же почувствовал руку на шее. Будто мягко подталкивающую меня. Я слегка ускорил темп, целуя нежную кожу от шеи до плеча. Подушечки пальцев мягко блуждали по затылку, а их обладательница хвалила. Я и не слышал толком, как, будучи погруженным в свои мысли. К губам подобрался далеко не сразу.    Их целовал уже жёще, двигаясь ещё быстрее. Тяжёлым было и собственное дыхание в небольших паузах, и её, смешанное с еле уловимыми вздохами удовольствия. Позже чуть отстранился от лица, берясь за шею. Столкнулся с томными глазами, глядящим прямо в мои и однако не пробирающимися вглубь. Аня просто наслаждалась, она давно освободила голову от лишних мыслей. Девушка вздыхала, признавалась в любви, просила продолжать; я был якобы слишком увлечён процессом, потому молчал. Она то впивалась в спину ногтями, то брала шею или талию; от меня требовалось только шипеть обнимать её сильнее, иногда возвращаясь к губам. В один момент невольно заскользил взглядом по её телу.    Ах, если бы не выраженные грудь и талия, если бы голос чуть пониже!.. Как по-идиотски это всё звучит со стороны, и как, однако, сильно влияет на удовольствие. Как сильно обратные факты разъедают душу. А сейчас я просто действовал как машина, и даже причину, зачем я согласился, найти не мог.    Программа дала сбой. Я, больше не выдерживая, что ошпаренный отстранился от девушки. Как же это всё неправильно, лживо, подло... низко! Я опёрся о шкаф и вскинул голову, раздражённо простонал, уже не в силах скрывать состояния. Та удивлённо открыла глаза и привстала:    — Что стряслось?    — Ань, прости, я не могу так! — запустил руку в волосы. Стоял напротив неё, нагой лежащей на кровати, будучи сам в чём мать родила.    — Это как? — удивилась ещё больше. — Всё же было хорошо!    — Да я... — вовремя осёкся и заткнулся. Придумал новую отговорку: — У нас гондона нет даже в конце концов! Или ты от меня детей хочешь?    — Не очень, согласна. Так давай я у родителей возьму!    — Не надо! — неожиданно даже для самого себя выпалил я. Повисла неловкая пауза. — В смысле не только в этом дело. Я просто не очень хочу. Нервничаю очень из-за этого суда, всё никак думать перестать не могу... Я думал так отвлечься, но, видишь, не вышло. Прости ещё раз, малыш, — несмело лёг рядом с ней и приобнял её.    Аня вздохнула и понимающе прижалась ко мне.    — Что предлагаешь теперь делать?    — Давай лучше отоспимся. А утром я весь твой, — попытался улыбнуться.    Девушка не возразила, обнимая меня в ответ. Я стал поглаживать её спину, уткнувшись носом в длинные волосы.    Вряд ли после такого мне получится заснуть. В голове царил полнейший хаос, стояку было до лампочки на то, что разрядки не будет, а сам я едва держался, чтобы не встать и не закричать в открытое окно. Но лежать в этом состоянии, глядя в стенку, лучше, чем в таком же пытаться заниматься «любовью».