Я знаю, чего ты хочешь

Лёша    Тот прохожий — самый настоящий кайфоломщик. Может, действительно не надо было заходить так далеко, но на его месте я бы сделал вид, что не заметил странной парочки. Не знаю, что на меня нашло, но лишь сейчас я осознал, что сдался слишком просто. Просто взял и ушёл, а мог бы оттащить Изю в более укромное место. Слабак. Или просто до смерти обиделся? Нет, даже в таком случае слабак.    Как мне вообще пришло в голову домогаться до него, да ещё и на не такой уж и глухой улице, один бог знает. Вот захотелось, как только я его увидел, и всё тут. Я латентный гомосек, и я не хочу ничего решать, я просто хочу внезапно пристать к парню, которого вообще-то недолюбливаю. Господи, размышляю как глупая девчонка! Смеюсь этому факту, а некоторые люди всё ещё продолжают таращиться на меня и останавливаться в ближайшее время точно не собираются. Ублюдки, дуйте по своим делам дальше, дайте человеку поржать от души над собой! Вам на него плевать должно быть.    Я ненормальный. Всегда им был. Просто скрывал за другой ненормальностью.    Оглядываюсь вокруг и понимаю, что если не воспользуюсь телефоном, путь домой мне придётся искать бесконечно долго. Чёртов Гольденберг загнал меня в самую дыру города, казалось мне сначала. Однако проложенный на экране смартфона маршрут наглядно показал обратное: я всего в десяти минутах ходьбы от своей бетонной коробки.    Нет, ты не воспользуешься этим и не будешь следить за тем, куда пойдёт этот лох. Давай, иди домой, тебе всё равно, где он живёт.    Дорогу я запоминал туманно, а то и не запоминал вообще, ориентируясь только на звуковые указания навигатора. Мыслительные процессы крутились вокруг тех минут, которые мы простояли вплотную друг к другу. Я не мог перестать вспоминать его испуганные, а потом и томные карие глаза, в которые готов был смотреть вечно, стыдливо-алые щёки, обрывистое дыхание, когда ему казалось, что вот вот наступит кульминация... Но она не наступила. А вполне могла бы. Я страшно увлёкся и едва не поцеловал его по-настоящему. Боюсь, если бы я начал, меня бы не остановили даже гомофобные выкрики сотен человечишек вокруг. В конце концов, я пьян, и меня бы заботили только его губы на моих. Понравилось бы Изе со мной целоваться? Не сомневаюсь, он бы тоже был равнодушен ко всем и вся и сам притягивал бы меня к себе за шею. (Бы, бы, бы...)    Бр-р, хватит!!! Что было, то было. Как-нибудь уже в другой раз.

***

   Я едва не вскричал, увидев, с каким выражением лица меня встретили оба родителя. Успел лишь снять пальто — и застыл. Может, меня испугало само по себе присутствие отца, или именно его грозность — точно я не знал.    — Почему я только сейчас узнаю, что ты прогуливаешь последние уроки?! — начала мать.    — И какого хрена ты опять нажравшийся в говно домой приходишь?! — подхватил отец.    — В смысле в говно? Половина бутылочки всего лишь...    Батя подошёл и, отвесив хорошего такого леща, ещё злее промолвил:    — К словам придираться ещё вздумал тут?!    — Бить-то за что, па?!    — Да ни за что, просто ты самый невыносимый сын на свете! Быстро отвечай на вопросы!    — Не знаю, — на автомате виновато пробормотал я.    — Да ты никогда не осознаёшь, что ты творишь, ты понимаешь?! — снова подала голос мать. — Ты унижаешь одноклассников, даже бьёшь их, бесконтрольно пьёшь, не выполняешь банальных ученических обязанностей! А когда спрашивают, зачем, всегда отмазываешься одним — «я не знаю»!    — Да, да, мама, а ещё я на самом деле гей, круто, правда? — мысленно добавил я ещё одно к списку своих грехов, благо, сдержавшись и не произнеся это вслух. Вместо этого ответил более скромно: — Простите меня.    — И это всё, что ты можешь сказать, кроме «не знаю»?!    Она посмеялась, а мне вдруг стало горько на душе. Её реакция вдруг отдалась острой болью в сердце.    — Кажется, Вика, мы слишком баловали его, — задумчиво заключил мой отец, уже отрешённо глядя на меня. Потом пояснил: — Не надо было всё ему прощать сразу после крокодильих слёз. Надо было сразу доставать ремень!    — Говорила мне Карина Евгеньевна: провинилось чадо — сразу бей, — со вздохом вспоминала она одну из встреч с директором моей бывшей школы. — А ты бы другого языка и не понял, наверное.    Мне стало уже совсем не смешно, когда мужчина стал вынимать грубый кожаный ремень из брюк. Думаю, именно в этот момент я протрезвел от страха окончательно.    — Никогда не поздно наверстать упущенное.    — Пап, ну ты же не станешь..? — нервно захихикал я.    — Стану, Алёша, стану, поверь мне, ты у меня сейчас за всё получишь! — коварно улыбнулся он. — Я слов на ветер не бросаю.    Я резко сорвался и, пренебрегая обувью, которая всё ещё была на мне, побежал к себе в комнату. Но не судьба: матушка поймала меня буквально на лету.    — Ага, страшно?! — издевательским тоном поинтересовалась она. — Так вот сейчас ты посмотришь, как нормальные отцы наказывают детей за проступки! И слёзы тебе теперь не помогут! Веди нас, Тима...    Всю дорогу в их спальню я брыкался изо всех сил, будто меня ждала не просто боль, а эшафот. И всё же моя мать оказалась намного сильнее, чем я. Зря женщин называют слабым полом. Особенно матерей... Захотят — с лёгкостью потащат своего взрослого сына через весь дом на такое жестокое наказание и ни единой слезы не прольют.    За каждый рывок к желанной свободе мне давали ремнём по спине, а я опускался вперёд от неожиданности. Хотя это и не ломало желание пытаться дальше.    — Мам, пап, пожалуйста, не стоит! Я всё понял!    — Ещё как стоит! За свои семнадцать лет ты языка слов так и не научился понимать. Зря мы на тебя свои нервы тратили, ой, зря...    Отец скинул с меня футболку, оставив торс голым. Наказал жене держать мои руки, да покрепче.    — Раздевать зачем?!    — Чтобы больнее было.    Джинсы были так же чуть ли не рывком стянуты с меня вместе с бельём и ботинками, а моё лицо загорелось багровым от стыда. Ноги невольно сжались.    — Я уже не маленький вообще-то, мне неприятно!    — Ах неприятно ему!!! — Первый удар пришёлся на грудь. Я прошипел и зажмурился от боли. — Стыдно ещё наверное, да?! А нам, — удар, — знаешь, — ещё удар, — как стыдно за тебя?!    Приходилось жмуриться до дискомфорта, чтобы отвлечься от жжения. Да и в лицо отцу-садисту смотреть не особенно хотелось.    — Ты позоришь свою семью, даже не пытаясь исправиться!!! — Удар. Уже четвёртый, кажется. По ляжке, будто специально рядом со спрятанным достоинством. — Ты неуважительно относишься к взрослым родственникам, позволяешь себе язвить в ответ на их безобидные вопросы! — Ещё один. Приходилось царапать матери руку, чтобы случайно не закричать. Она усилила хватку до онемения запястий. — Ты бухаешь, убегаешь из дома, бьёшь одноклассника ни за что!    Каждый мой грешок сопровождался ударом ремня по животу, ногам, груди, да даже по щеке. Он словно хотел, чтобы я прочувствовал всё, мучился так сильно, сколько когда-либо заставлял других. В таком случае он мне скоро все нервные окончания отобьёт. Такое вот мне устроили чистилище наяву.    Перевернули на спину. Скрывать приходилось уже зад, садясь на колени. Жгучая боль проходилась теперь по спине, и сил молчать больше не было. Сгибался и вскрикивал. Они будто специально раздели меня не только чтобы сделать хуже, но и чтобы я из стеснения не мог просто встать и уйти. Выход нашёл другой:    — Хватит! Прекрати на минуту хотя бы!!! — закричал я на ударе эдак двенадцатом. Мужчина послушал меня, а мать, хоть и держала слабее, совсем не отпускала. — Вы думаете, что у меня нет души совсем, что я вообще не чувствую вину ни за один свой поступок?!    — Мы не думаем, мы знаем это, Лёша! — без задней мысли ответили сверху. — Ты ни разу в жизни не выражал реального сожаления, ты просто боялся того, что накажут!    Внутренняя агония разожглась ещё сильнее, а к глазам сразу подступила влага. Как же не вовремя...    — Так вот это не так! Мне плохо, мне очень плохо, мама! А я не могу перестать, просто не могу! Я бы очень хотел, но...    Я не знаю наверняка, какое «плохо» я имею ввиду — из-за ненависти к себе как к любителю мальчишек или той, которая формируется благодаря поступкам. Договорить я не смог, так как почувствовал, что голос может запросто сорваться, и я заплачу. Или хотя бы парочка скупых слезинок предательски покинет глаза. С комом в горле всегда тяжело говорить. Обычно в таком состоянии человеку хочется только одного — чтобы его обняли и пожалели, не говоря ни слова. Заслуживает он того или не очень.    Отец опять замахнулся, так сильно, что скольжение этой адской плётки по воздуху было отчётливо слышно. На этот раз ремень приземлился на затылке. Я опять вскрикнул, уже не выдерживая: расплакался.    — Вы посмотрите, он ещё и на жалость надавить пытается! Тварь! — Он попытался ударить опять, но теперь я неведомым образом увернулся, вырвавшись из материнских рук. Рывком заскочил на кровать, отползая от них и всё ещё прикрываясь ногами. — Хитрая тварь при чём! Чтоб ты сдох уже, да по-быстрее! Никакой от тебя пользы совершенно в этом доме!    От такого откровения пребывала в шоке даже мать, чего уже говорить о моих чувствах. Самое ужасное в том, что отец прав: я служу им лишь позором семьи. Но он даже не подозревает, что он тоже виноват в этом. Это он на пару с мамашей впитал в меня нечеловеческую ненависть ко всему радужному, это из-за них я хочу повеситься, если это единственный способ выскрести эту гейскую дрянь из самого себя. В конце концов, то, что я пытаюсь выместить на ком-то избыток желчи, скапливающейся в организме из-за самобичевания, тоже частично их заслуга.    Я действительно слабак... Не телом, так душонкой. И совсем не потому, что оттолкнул Изю по первой просьбе кого-то постороннего.    — Всё, Лёша. С меня хватит, — опустил ремень к полу родитель напротив меня. — Иди реви у себя в комнате, не желаю даже смотреть на тебя. Иди, и выплачь всю эту мерзкую гниль из себя, сколько бы это не заняло времени!    Я шмыгнул носом и покорно ушёл, прихватив тряпьё. А тот решил ударить меня ещё раз, уже в спину. Будто барин мужика кнутом.    Закрываюсь у себя, скатываюсь у двери и кричу на весь дом первым пришедшим на ум матом. После чего начинаю уже по-настоящему реветь, как дикий зверь. Может, хоть так родители увидят, что их сын на грани истерии и, как следствие, самоубийства.    Чтоб ты сдох уже, да по-быстрее!    Иди, и выплачь из себя всю эту мерзкую гниль!    Я, словно мазохист, ещё долго напоминал себе о фразах родителей, разбивающих сердце на тысячи мелких осколков. Нет, мои родители виноваты совсем в немногом. Я родился гнилым, я гнилой сейчас и проживу с этим всю свою гнилую жизнь, а умру от какого-нибудь цирроза печени в окружении пустых бутылок. И единственными посетителями моего дома будут разве только проституты, которых я ото всех постараюсь скрыть. Выплачь эту гниль. Ах, если бы от душевной гнили взаправду можно было так легко избавиться, а с ней и от тяги к мужскому полу...    Успокоившись немного, беру телефон и зачем-то захожу на страницу Изи в соцсети. У него не так много фоток, а с друзьями — ещё меньше, но на всех улыбка была добрая и искренняя. Или он просто позировал с такой смешной попыткой казаться грозным или печальным.    — Сука, ты счастливее меня в миллион раз!!! — сгоряча пишу ему, чтобы не прокричать это в реальности. Отложил, почти откинул гаджет, и обнял себя за плечи, склонив голову. Задышал чаще.    Парень отправил знак вопроса, на который я уже не нашёл сил ответить. Через несколько минут он решил что-то добавить. Я глянул на экран — «Странные у тебя приколы». Истерично смеюсь. Ещё бы это были просто приколы!    Его я точно сейчас беспокоить не должен... Не хочу просить помощи у человека, который, может, даже не простил меня до сих пор.    Уж лучше кому-то, кто точно посочувствует. Кратко, но ёмко: «Я позвоню? Мне дико хуёво».    — Я уже почти дремлю. Напиши, прочту потом, — не сразу пришёл ответ.    Вот кто грёбаная тварь, дорогой папа, а не я! Ни «Потом поспишь, это важно!», ни «Аня, я сдохнуть хочу, возьми трубку!!!», ни тысяча других гневных сообщений она уже не просмотрела. Я кинул телефон на кровать и закрылся руками. Уже не плакал, хотя очень хотелось — просто неровно дышал. Неужели бог меня так наказывает?..    В поле моего зрения попался канцелярский нож. Я встал и подошёл к столу, на котором он лежал. Нет, умирать как-то не особенно хочется несмотря на эмоциональное «я сдохнуть хочу», отправленное девушке.    Наверное.