Я знаю, чего ты хочешь

   В каком состоянии была наша классная и чем она там таким упоролась, когда решила, что сделать нас с Алексеем партнёрами на дежурстве, которое как раз требует только двух человек, будет отличной идеей, для меня, наверное, так навсегда и останется тёмным-претёмным лесом.    Увидев окончательные списки прошлой пятницей, я опешил от фамилий «Гольденберг» и «Сиротин», стоящих рядом в графе «Отмечают отсутствующих» на понедельник. А потом, немного придя в себя, посмотрел на нашу старосту, жаждя объяснений. Я по-моему ясно попросил не ставить меня с ним ни за какие блага! Та криво улыбнулась:    — Извини, Арина Романовна сказала сделать так. Я пыталась отговорить, а она ни в какую.    Я вздохнул и уже на словах возмущаться не стал, понимая, что ей самой неловко. Всё презрение теперь было нацелено на нашу руководительницу, которой, однако, в школе в тот день не наблюдалось — ворваться к ней в кабинет чтобы побунтовать я возможности не имел. Пришлось смириться с положением.    Справедливости ради должен отметить, что Лёша ведёт себя вполне прилично. Никаких «маленьких радужных евреев» и насмешливо-снисходительных взглядов я пока не наблюдал. Максимум, что он смог себе позволить за пока ещё не закончившееся утро, так это нагоняй за то, что я перепутал первый «Б» и второй «А» классы, вписав нужную информацию не в ту колонку; и то, поругал он меня не на пустом месте. Более того, он даже пытался завести со мной какой-то разговор, много раз смог меня рассмешить, даже близко не трогая мои больные места, интересовался мной, моей жизнью вне школы, детством и, в конце концов, самой животрепещущей темой для одиннадцатиклассников — куда бы я хотел поступить.    — На медика, — решительно отозвался я. — Выучусь, надеюсь, уеду куда-нибудь,— усмехнулся я, — и заживу припеваючи. Там, быть может, выйду за...    — Ух ты, — зачем-то перебил он, — врачом стать хочешь? Почему-то в последнюю очередь думал об этом.    В качестве ответа я скромно улыбнулся. Я не могу сказать, что меня совсем не пугало улучшение его ко мне отношения. Лёша ни разу прямо не сказал: извини, я всё понял, я изменюсь. Он просто взял и изменился — ещё не полностью, но ведь ничего не бывает сразу. Быть может, то, что этот парень — человек больше дела, чем слова — даже плюс. Или во всём виновата гордость? Дареному коню в зубы не смотрят, Изя. Раз уж всё наладилось, оставалось только узнать ответы на заветные вопросы. Говорю так, будто их совсем немного...    — Я тоже раньше хотел, только меня мать отговорила. А у тебя в семье есть доктора?    — Не-а. Вообще никого, серьёзно. Ну или самые дальние родственники, если я чего-то не знаю, но я сам выбрал медицину.    — Ну, в семье не без урода, как говорится, — легко улыбнулся парень.    — Спасибо, Лёш, — парировал я, смеясь. Мне отчего-то больше не было обидно от его юмора. Я чувствовал, что его смех теперь добрый, а не нахальный, каким был раньше — и это не давало негативным чувствам хоть на долю секунды появиться в моём сознании. Он снова ухмыльнулся в ответ, а потом добавил:    — Ладно, если что, я шучу. Я бы сказал, что это тяжело, но, думаю, ты и так это знаешь.    — Конечно знаю. Я давно все «за» и «против» взвесил.    — Что ж, у тебя всё получится. Я уверен. Нет, я знаю.    Наступила пауза. Я даже остановился посреди пустого коридора третьего этажа, чтобы поднять глаза на лицо Алёши. (Почему вдруг я вспомнил об этой форме его имени?) Как будто сейчас я всё же засомневался в том, что никакой насмешки в его тоне не было. Сомнения испарились быстро; в голубизне глаз утопала искренность, какую не всегда найдёшь у самых близких. Он улыбнулся взгляду; мои уста содрогнулись в улыбке в ответ.    — Спасибо.    — За что?    — За поддержку, Лёш. За что же ещё?    Он не сразу выдал, будто переосмысливая предмет моей благодарности:    — Тогда пожалуйста.    До обеда у младшей школы мы наконец-то были свободны. Я хотел предложить пойти на уроки, как и было положено, но парень подавил меня:    — Ой, да ну к чёрту. Кто вообще будет это проверять? Давай лучше тут посидим.    Пожимаю плечами:    — Пожалуй.    Одноклассник запрыгнул на подоконник и уставился в окно. Я с трудом, будучи ниже его, но повторил этот жест. Призадумался, вздохнул, привлекая его внимание. А потом, увидев, что таким способом добиться получится мало чего, выпалил:    — Знаешь, я едва не накричал на Машу за то, что она подписала меня на дежурство с тобой. А ты, оказывается, бываешь и хорошим. Прости.    — Тебе сказали, что классная её заставила?    — Э-э, да. А что? — напрягся я. И не зазря.    — Забудь. Это я попросил. Заплатил ей даже, чтоб она на твою просьбу не делать этого плюнула.    Я сглотнул, шокированно посмотрев на него. Виновата не учительница и даже не староста, виноват Сиротин. Похоже, эгоистом он так и остался, хоть и ведёт себя со мной вполне себе мило. Наверное, настроение такое. Но больше меня сейчас интересовало другое:    — Зачем?!    — Да так, — невинно полупрошептал он, — просто хотел побыть с тобой.    Без улыбки — и всё же в голосе она отчётливо ощущалась.    — М-м, ясно, — саркастично заметил я. Но требовать более правдивого ответа от него не стал.    Мы ещё долго молчали. Не то чтобы я был на него зол... Хотя чёрт возьми, да, я был на него зол! Мало того, что он не посмотрел на то, хочу я находиться с ним в одной компании или нет, так он ещё и обманул меня, шакал эдакий. Гордость. Он не шакал, просто гордый. Человек дела, а не слова. Я захохотал в мыслях, сдержавшись от того же в реальности. Ну, по крайней мере, теперь он во всём сознался. Или... почти во всём.    Я невольно посмотрел на грубые фаланги его пальцев, вальяжно скрещенные на колене. Да и сам Алексей вёл себя максимально расслаблено, не чувствуя никакой вины за свой поступок. Я, напротив, испытывал напряжение от тишины, пришедшей к власти. Да ещё и вопросы, ответы на которые я узнаю только с его слов, не давали покоя. Настал тот час. Самое время перестать воспринимать его выходки как данность.    — Послушай...    — Да?    — Раз уж ты втянул меня во всё это, дай мне расспросить тебя обо всём, что касается той ночки.    Мне не потребовалось объяснять, что за такую ночку я имел ввиду. Теперь пришлось нервно глотать слюну Сиротину. Но он согласился:    — Давай. Пора.    Будто мысли читает.    — С чего бы начать... — Я посмотрел на внутренний двор в поисках ответа. — Ты действительно переспал со мной только из-за пьяного угара?    — Нет.    В горле едва ощутимо пересохло. Какое-то странное напряжение снова вот вот возьмёт надо мной верх. Это ещё только начало, а я уже желал бы услышать другой ответ. Но он определённо сказал правду, и лгать себе, чтобы успокоиться я уже не смогу.    — То есть, ты реально хотел меня...    Я не договорил:    — Да. И сейчас хочу, — не удержался он и самодовольно хмыкнул. Я на секунду отвёл глаза.    — Ты... би?    — А ты дурачок, Изя, — заулыбался. — Нет, я только по мальчикам. Воспринимай как каминг-аут, это же вроде так называется?    Если изначально вся уверенность была на моей стороне, то такими словами он окончательно взял её на себя. Будто мы перетягивали канат, и недолгое время он поддавался мне, а потом резко показал свою силу во всей красе. А попытки вернуть инициативу на законное место выглядели смешно даже для меня самого:    — А Аня?    — А что Аня? Прикрытие. Не нужна мне никакая Аня, можешь вставить на её место любое женское имя.    — Вот оно что... — Мои глаза опустились на ещё одно мгновение. — И долго ещё ты собираешься так?    — Нет, малыш. Я расстался с ней на выходных и больше девушек заводить не намерен. По крайней мере пока. Как насчёт парней — не знаю.    Малыш. Зачем ты так меня назвал, ну зачем? Это такой мягкий способ обезоружить меня, заставить забыть обо всех вопросах и накинуться на тебя с долгим поцелуем? Не поддавайся, не поддавайся, чем бы это ни было. Я вдохнул побольше воздуха и так же глубоко, теперь спокойно выдохнул.    — Ты всю жизнь об этом думал или... Только недавно, подростком начал?    Юноша задумался, прикусывая губу. Впился рукой в русые волосы, склонившись над окном, и надолго погрузился в раздумия. Я не торопил его.    — Можно не отвечать на этот вопрос?    — Почему?    — Потому что я не знаю.    — Ладно. Вот что мне лучше скажи: ты зачем гнобил-то меня за то, что я гей, когда сам такой же?    — Вот это ты загнул, — протянул он.    — Отвечай, Алёшенька.    — Я... — Вздохнул. — Я из гомофобной семьи. Очень гомофобной. Они мне с детства вбивали в голову, мол, такие, как мы с тобой — больные извращенцы, они заслуживают смерти и так далее. Думаешь, я в таких условиях не начну ненавидеть как себя, так и всех себе подобных?    — Хорошо, понимаю, — уже мягче начал я. — Но ты же всё-таки как-то понял, что ты не виноват в своей ориентации и это просто... это просто ты. Как?    — Сформулировать бы ещё, — отвернулся он в окно, повторяя мой жест — пытался найти ключ к разгадке там. Ну или просто прятался от моих глаз, полных любопытства. — Время. Со временем я увидел, что как бы я ни старался, не избавлюсь я от этого проклятия. И успокоился.    — То есть, ты был таким мудаком из-за ненависти к самому себе.    — Можно и так сказать. Да, в яблочко, — передумал он.    — Н-да, тяжёлый случай. Но я рад, что ты именно вёл себя хреново, а не сам по себе хреновый.    Уголки до того серьёзных губ добродушно дёрнулись вверх.    — Много ещё у тебя вопросов там?    — Всего один. Но я боюсь.    — Спрашивай, поздно уже бояться.    Парень оказался на удивление прав. Я, тяжко задышав, всё же быстро набрался смелости:    — В общем, пока мы в той спальне... содомией занимались, — пришёл мне в голову синоним, — я в какой-то момент услышал, как ты сказал, что любишь меня. Мне не показалось?    — Нет, родной. Я люблю тебя, Изя, говорю уже во всей ясности разума. Я-то думал, ты догадываешься.    Я растерялся ещё спустя три самых нежных слова на свете, еле слыша, что последовало дальше. И их сказали мне... Сердце моё затрепыхалось чаще, возможно, он тоже услыхал, как мышцу раздирала тахикардия. Дышать стало ещё тяжелее, а тело, больше не выдерживая, съехало с подоконника. То ли какой-то иррациональный страх, то ли просто шок — будто адреналин, как назло ещё и парализующий, лился по венам вместе с кровью. После такого смелого признания Алексей, казалось, прямо сейчас крепко схватит, потащит в самый потаённый угол здания, и та история в спальне повторится.    Парниша заметил, как я замешкался, и потому подошёл вплотную, мягко, без пошлости прижав к себе. Кожа вместе с коленями ответила мелкой дрожью на его прикосновения, но я не отстранялся. И не думал. Вместо этого пристроился своей головой под его, всё ещё чувствуя, как организм весь вскипает от волнения. Всего три слова, а я уже тут чуть ли не с ума схожу. Но и Лёша спокоен не был; макушкой я чувствовал его тёплое, интенсивное дыхание, когда он уткнулся кончиком носа в меня.    — Что же ты вытворяешь со мной, Сиротин, — почувствовал, как голос слабо, но сорвался.    — А ты хоть представить себе можешь, что ты со мной вытворяешь, Гольденберг? — говорил твёрдо, в то же время с нежностью проводя руками от шеи до самого низа спины. — Своими глазами, добродушием, господи, телом... Прости. Прости меня за всё! — Отстранил меня и увидел, как повлажнели глаза. Я стыдливо прикрыл их. — Почему ты..?    — Я не знаю. — Я таки обхватил его талию в ответ, чтобы не выпасть. — Просто осознал сейчас всё, что произошло, и... Извини. Я слишком чувствительный, да?    — Ничего подобного, — приближался он к моему лицу, заставляя и так предельно бьющееся сердце трепыхать ещё сильнее.    И затянул меня в поцелуй — теперь в третий раз. Или в четвёртый.    Мы оба в курсе, что мимо могут пройти учителя, и что в таком случае нам будет худо, но это не останавливало никого из нас. Он всё равно продолжал сминать мои пересохшие губы, я отвечал ему тем же; его собственные были в таком же состоянии. Ладони сами по себе прижимали парня ближе — хотя куда уже, казалось бы — за шею, требуя не останавливаться. Руки его в то же время всё блуждали по спине, снова в самом её низу, но ещё не на пятой точке. Я веду себя как натуральная шлюха. Нельзя же так просто даваться человеку, который сделал тебе столько всего! Или можно? Ведь Лёша вёл себя так галантно всё это утро, может, он заслужил? К тому же, теперь я знаю, что он чувствовал всё это время, и способен отпустить ему его грехи. Пусть и не сразу.    Мы отстранились, будучи, однако, всё ещё в сантиметре друг от друга    — Так ты простишь меня?    Снова читает мысли, не иначе. Я улыбнулся ему в глаза и уклончиво пообещал подумать.    — Мы теперь в отношениях? — улыбнулся в ответ. А видя, что я смолк, добавил: — Клянусь, больше никакого вранья, кулаков и идиотских прозвищ.    — Ишь, какой хитрый, сразу с козырей пошёл!    Парень всё ещё не отпускал меня. Заботливо заправил прядь, полезшую на лицо, назад.    — А ты думал. Так что? Ты согласен?    — Всё равно не отстанешь, пока я точный ответ не дам. Хорошо, буду я твоим парнем. Посмотрим, может, что-то и получится.    — Только о наших отношениях никому!    — Естественно.    Мы уселись на пустой лестнице. До конца урока, судя по времени на телефоне, оставалось десять минут. Этого определённо хватило бы, чтобы головой сполна насладиться твёрдым плечом нового... даже смешно немного думать о нём как о возлюбленном. Тот в ответ приобнял меня.    — Я тут вспомнил... Есть в моей клятве маленькое «но».    Я захлопал на него глазами, напрягаясь в глубине души. Он, не выдерживая, хихикнул:    — «Маленький радужный еврей» в списке запрещённых прозвищ не числится. Это святое!    Я оттолкнул его, хоть и не всерьёз, но вырываясь. А тот рассмеялся окончательно и, конечно, так просто не давал вырваться на свободу.