Глава 1, когда жизнь ломается напополам
27 июля 2022 г., 00:19
умереть выспаться. Настолько, что понадобилась недюжинная доля везения, чтобы не попасть под машину на последнем пересекаемом перекрёстке, и, видимо, это было всё везение, выделенное на сегодня, потому что чем дальше в лес, тем больше дров.
Да, учёба в вузе в принципе редко может доставить хоть какие-то положительные эмоции, особенно если ты уже скоро перейдёшь в классически-канонический разряд «вечного студента», присоединившись к Пете Трофимову, хоть и не дотягивая до него по моральным качествам, и предрасположена к апатии и загонам по всем возможным поводам. А если это ещё и практика, особенно её завершение, когда на тебя резко, контрастным душем, аж до потери воздуха в лёгких, вываливают всю скопившуюся черновую работёнку, лишь бы успеть по максимум использовать бесплатный труд, а тебе, в свою очередь, нужно успеть свои бумаги на зачёт составить…
Бери верёвку, мыло с табуретом — и к люстре, косплеить Есенина (пусть он повесился и не сам).
Благо, что на улице хотя бы лето. И лето не то, что словно пришло из Атакамы в среднюю полосу России. Обычное: с июльскими грозами и солнцем, достаточно жарким для «макушки лета», но недостаточно смертоносным, на людское счастье.
Кэт пользуется моментом отвлечься хотя бы на погоду: головные боли в последнее время всё чаще, а апатия, кажется, вернулась с подкреплением. Кэт пользуется моментом — и гуляет после работы каждый день, долго, до ноющих мышц и стёртых в кровь (даже в невероятно удобно-комфортной обуви) ступней. Кэт пользуется моментом — и домой приходит почти ночью, привычно не реагируя на говорящий голосом Джейкоба Сида звук уведомления на телефоне, внутри металлической коробки которого мать просит быть дома к ужину до темноты.
Слишком долго, впрочем, гулять всё равно не приходится и не получается. Дома — голодные — как физически, так и в разной степени тактильно — животные, которых никто, кроме Кэт сейчас не покормит. Шесть пар следящих за ней огромных глаз с тонкими полосками зрачков — почти завязка для приступа паранойи. Вот только в её случае, скорее, завязка для банальной рутинной деятельности.
Хозяйка квартиры, где Кэт снимает комнату, со своим беспокойством по поводу и без, кажется, довела до клиники (ой, какая ирония!) всех приезжавших к ней по первому зову врачей и наконец по уговорам всех многочисленных знакомых уехала в санаторий, где пробудет ещё почти полмесяца. Соответственно, все внимание и уход («внимание, я ухожу», ага) за… всем, что находится в пределах жилплощади, давайте назовём это так, остались на её, Кэт, плечах.
Щелчок замка, негромкий, но почти оглушительный в тишине подъезда.
Она вовремя. Ещё даже есть время на отлежаться перед тем, как в доме начнётся голодное мяуканье-концерт.
Как уже говорилось, её везение уже себя исчерпало, а всё остальное — иллюзия, но об этом всё-таки чуть позже, когда придёт время.
Квартира встречает привычно-желанной тишиной.
Взгляд куда-то чуть налево, в сторону кухни, спотыкающийся о стену. Кэт мрачно думает, что сегодня, видимо, придётся снова голодать: в холодильнике, насколько она помнит, фантомная мышь повесилась на фантомной верёвке из собственной, видимо, шёрстки, а огромные, взятые из родительского гнезда запасы круп и макаронных изделий использовать нет ни малейшего желания. Она вообще терпеть не может готовить: плита, которая, кажется, пережила ещё падение метеорита, погубившего динозавров (возможно, она этим метеоритом и была, на самом деле), доверия не внушает, да и стремления делать что-то исключительно для себя, честно, не возникает.
Кроссы в шкаф — на нижнюю полку. Хрустнув суставами, оглядеть обстановку. Взглядом по двери напротив — комната сына хозяйки квартиры, где сейчас никто не живёт, хотя последняя и пытается сдать её тоже, — и со вздохом максимально тихо открыть дверь правее. За ней — коридорчик буквально в пару метров длиной, ещё с двумя дверьми: в хозяйскую спальню и, собственно, в её комнату, где Кэт находится практически 24/7.
И вот тут, в этом коридорчике, так же бесшумно закрыв за собой дверь, она замирает. Из её комнаты слышатся голоса. Намеренно приглушённо-тихие, но они точно есть, не могло ей настолько поплохеть, верно?
Не вырубила ноутбук, уходя?
Да, вполне может быть. Помнится, она как раз включала какое-то видео утром, пока занималась остатками бумажной волокиты, которую нужно закончить к выходным.
— Была бы Мария Григорьевна, от меня бы уже мокрого места не осталось, — тянет одними губами — привычка говорить с собой из-за нехватки общения — и вспоминает, какую истерику устроила хозяйка квартиры, когда Кэт не выключила в комнате свет, выбежав на две минуты в магазин.
Среди всех полушуточных мыслей вдруг явственно ощущается, как начинает немного ползти зрение и внутри черепной коробки — словно строят новый торговый центр, отправив серое вещество под снос, настолько каждое движение отдаётся неприятным усиливающимся ощущением. Вот только мигрени ей не хватает, о Вселенная, неужели опять таблетками закидываться? Просто чудесно…
Но все чудеса, как оказывается, впереди.
Когда Кэт дверь в свою комнату открывает, снова щёлкнув ключом (запирает больше по привычке, хотя в квартире, кроме неё сейчас и нет никого).
Когда оглядывает помещение мутноватым взглядом и, отшатнувшись, замирает.
Пять человек. Четыре мужчины и женщина. В её комнате. В каких-то смутно знакомых плащах-мантиях. Со смутно знакомой, на первый взгляд, внешностью. Странные. Смотрят на неё так же удивлённо, как и она на них (словно это Кэт ошиблась квартирой, решив устроить новогодние праздники посреди лета, только без пересмотра «Иронии судьбы», а с, ну знаете, попаданием в неё). И почему-то на мгновение все оборачиваются в сторону худощавого длинноволосого блондина с чёлкой, закрывающей глаз, так удобно расположившегося на её, мать вашу, кровати, подогнув под себя ноги. Тот, впрочем, этого как-то не особо замечает, осматривая Кэт так, словно планирует проводить над ней эксперименты, требующие её идеального состояния, потому и проверяет оное.
Она чувствует исходящую от них опасность каждой клеточкой тела и по инерции делает несколько шагов назад, жалея, что n-ное время назад потеряла свой балисонг, который всегда носила при себе. Он бы не помог, будем честными, учитывая такое численное превосходство, но придал бы уверенности в своих действиях и высказываниях.
— Нихрена себе, — у подающего голос коротко остриженные пепельно-серые волосы и какие-то странно-притягивающие малиновые, словно в линзах, глаза. А ещё режуще-острые скулы вкупе с тонкими чертами лица. И громко-оглушающий голос. — Вот такого я точно не ожидал.
Почему-то единственное, о чём решает подумать Кэт в такой обстановке: «соседи не обрадуются шуму». Как будто она не находится сейчас в ситуации, грозящей обернуться так, что с таким же шумом эти «вторженцы» будут не разговаривать, а убивать её. С другой стороны, удивительно, но после того, как все собравшиеся (нихера у нас здесь слёт коммунистов, чтоб вас) рассматривают её, словно Кэт — экспонат в музее давно забытых древностей, агрессия в её адрес если не пропадает, то сменяется обычной («обычной»? Ты слышишь себя? У тебя в комнате какие-то непонятные люди, какая к чёрту обыденность?) настороженностью.
Головная боль, уже сместившаяся с первого плана её ощущений куда-то на фон, потому что, слава Вселенной, хоть в этом плане Кэт расставляет приоритеты правильно, становится чрезвычайно. Всё слишком громко. И неправильно. Она дёргается, ведя плечом, словно пытается отогнать мигрень, как назойливую муху, избавившись хотя бы от одного раздражителя.
Наконец берёт себя в руки.
— Кто вы такие?
Выходит паршиво: голос несдержанно подрагивает, как будто готов сорваться в следующий момент. Кэт сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу ладони: пытается перевести физическую боль и тревожность в другой источник (хотя, судя по интенсивности пульсирующе-болевых ощущений в подкорке, здесь пришлось бы разве что только отрубать руку, чтобы сравнять болевые ощущения и переключить внимание).
Она успевает заметить, как блондин подаётся вперёд, впиваясь в лицо Кэт неверяще-ледяным взглядом, грозящим надломиться и устроить бурю, чего ей самой, например, конечно, бы не хотелось. А остальные переглядываются так осмысленно-однозначно, что Кэт — снова! — чувствует себя, как будто это она пришла в чужую квартиру и теперь спрашивает у хозяев, кто они такие…
— Нет, здесь какой-то подвох, м! — он вскакивает на ноги, подходит ближе, заставляя Кэт отступить ещё на шаг назад. От громкости чужого голоса, въедающегося в подкорку, становится ещё хуже. Странной реакцией дело не ограничивается: несколько щелчков перед её лицом, как если бы Кэт была дезориентирована (по правде говоря, она и есть, но такие жесты лишь ухудшают потерянность). — Алло, хорош прикалываться! Ты не можешь не помнить! Мы тебя, конечно, приложили, но не настолько. Не делай вид, что не знаешь, кто я такой!
— Стоп! Я ни черта не понимаю, погодите! Это же она, не?
Давайте все крикнем по разу, правильно! Давайте так сделаем — и тогда её даже убивать не придётся. Кэт такими темпами вскоре прекрасно справится с самоликвидацией и без посторонней помощи.
Она уже мало что понимает в произносимых репликах, хоть и пытается цепляться за знакомые слова. Того и гляди — бухнется в обморок. Вот потеха-то будет в такой-то ситуации. Прямо слоган её жизни: «пусти всё на самотёк, самоустранившись из ситуации, и смотри, как оно получится»
— Тишина. Замолчали оба.
Голос негромкий, почти шипяще-тихий. Приятный даже. Был бы, если бы не это тут же появившееся где-то чуть ниже рёбер ощущение зарождающейся паники, какое бывает, окажись ты один на один с кем-то, кто способен сломать тебе жизнь по щелчку пальцев и по тому же щелчку спасти тебя от неминуемой гибели. Этот голос разливается по комнате то ли мёдом, то ли ядом. Громкость ни на йоту не поднимается, но авторитет ощущается каждой клеточкой, по тому, как все замирают и оборачиваются к… обладателю (?), кем бы он ни был…
Очередная глупейшая (можно уже вести отсчёт их количества, ну правда) в данной обстановке мысль: надо узнать их имена, потому что эти нарицательные обращения вгоняют Кэт в глубокую тоску, пробиваясь даже через мигрень.
Человек, стоящий к Кэт лицом, чуть позади остальных, у самого окна (Кэт со своей паранойей не подойдёт к окну первого этажа вечером так близко даже под угрозой расстрела), чуть подаётся вперёд и, видя её страх и ещё один, более уверенный шаг назад (она так дойдёт до кухни в другом конце квартиры, остановитесь, хватит нарушать личные границы, они и так грозят разломаться на мелкие кусочки), вскидывает руки. У него красные прямые волосы, тоже прикрывающие один глаз (это какая-то мания? дресс-код?), но не так сильно, как у блондина, и грязно-синие глаза. А ещё — невероятная худоба, как будто из него вытянули все силы и мышцы, оставив кожу висеть на костях. Кэт передёргивает.
— Всё хорошо, мы не навредим тебе. Не делай глупостей…
Ох, сколько раз в так любимых с самого детства боевиках или криминальных триллерах антагонисты говорили эту фразу. Фразу, которая каждый раз звучит для главных героев, либо как звоночек нехилой силы удар в гонг в критической ситуации на главной площади города, либо как план действий, при чём обратных тем, что так настойчиво рекомендуются в реплике. Поступить, как персонажи, и совершить «глупость»?
Вот только поступки и, следовательно, жизни главных персонажей обусловлены сценарием и задумкой режиссёра, а её жизнь сейчас висит на таком тонком волоске, что любая неаккуратная фраза — не то что действие — может этот волос оборвать, запустив падение Дамоклова меча на её бедовую голову.
Вдох. Выдох. Приходи в себя. Держись. Больно, да. Мигрень, да. Но надо разбираться в ситуации. Делать хоть что-то.
Этот негромкий голос меняет полутон, обращаясь к ней. Никакой опасности. Дружелюбие. А уж искреннее или искусственно-творчески созданное — это уже не зависит от Кэт, хотя и крайне важная, ну знаете, деталька в понимании отношения «слёта коммунистов» к её персоне. Впрочем, уже сама смена тона многое даёт.
Это, что, переход в рабочую форму взаимодействия, когда всё, что мешает, отходит на задний план? Вау, а давно ли она так умеет вообще, интересно?
— Кто. Вы. Такие? — чётко чеканя каждое слово повторяет Кэт, замирая и смотря на, вроде бы, лидера. Обращаться только к нему за ответами удобнее, а учитывая то, что он, кажется, имеет на остальных огромное психологическое влияние, а к ней пока, будем считать, расположен без агрессии, это кажется и гораздо более действенным.
К тому же, как ни странно, несмотря на «грозу-опасность», самой Кэт он почему-то страха не внушает. Возможно, потому что из-за боли она мягче, перестаёт анализировать ситуацию адекватно и не может воспринимать появление пятерых неизвестных в своей (запертой снаружи!) комнате так, как, наверное, стоило бы это всё воспринимать. Возможно, потому что чувствует усталость в его голосе, словно и правда рыбак рыбака…
А ещё он говорит спокойно. Не будоража и без того напряжённый разум криками.
— Акацуки.
Что, простите?
Нет, ну вы, конечно, на них и похожи, базару ноль, но… Что, простите?
— Очень смешно. А можно без шуток? Или это такой извращённый способ показать, что в незнании — сила и я целее буду без этой информации, «преступники S-ранга»?
Кэт даже пытается улыбнуться на такую откровенно глупую шутку. Выходит, правда, криво и натянуто, как приросшая к лицу маска. Но, с другой стороны, вполне соответствует её состоянию.
Обводит взглядом присутствующих и понимает, что никто её улыбку не поддерживает.
— Мне нравится твой ход мыслей, мелочь! Тебя б, конечно, грохнуть всё равно, но…
Ну, кроме этого с ужасно-тянущими внутрь малиновыми глазами, небрежно пожимающего плечами и скрещивающего на груди руки. Но тут, думается, дело вообще не в шутке, а в целом в позиции про «незнание — сила». Да и от последней реплики и хищно-садистского взгляда (эти изучающие её ценность, как будто он собирается жертвоприношение проводить, глаза заставляют съёжиться и пытаться справиться с желанием забиться в самый дальний угол) вкупе с наклонённой набок головой — хоть вскрывайся прямо сейчас, чем это вот всё.
— Хидан, её не трогать.
— Не поверите, Лидер-сама, вообще плевать!
А, то есть вы планируете эту легенду поддерживать ещё и обращениями? Прекрасно!
Кэт успевает схватиться до белеющих костяшек за комод, потому что… чёртова гравитация, так и «тянет» к себе… Ей надоедает играть в загадки и тянет просто плюнуть на это всё и оставить, как есть. Ну подумаешь, какие-то неизвестные люди в запертой изнутри комнате, на окнах которой стоят решётки. С кем не бывает, правда?
Да Вселенной ради, пусть будет Хидан, хоть сам Джашин, лишь бы называть их как-то (да-да-да, это сейчас самое важное, отстаньте!). Остальные, значит, Дейдара, Конан, Нагато и Итачи. Нет, ну просто кос-бэнд мечты.
Мысли вязкие, липкие. Мерзко.
— Не, делайте, что хотите, я с места не сдвинусь, пока мне не объяснят, какого хера здесь происходит, — Дейдара (Кэт уже чувствует, как от каждого употребления этих имён начинает сходить с ума) щурится, поворачиваясь к Нагато. Она, конечно, полностью поддерживает первую часть реплики, но Дейдара, как ни крути, шумный, насколько это вообще возможно, и каждый его вскрик отдаётся в голове, заставляя морщится. — Что вы с ней сделали, что она ни черта не помнит о нас? Мне всё это абсолютно не нравится, м! Чувствую себя придурком! Как будто с умственно отсталой общаюсь!
Окей, как уменьшить громкость в реальном мире, куда нажимать?
— Когда мы уходили, тебя это не волновало. А теперь — помолчи хотя бы несколько минут, Тсукури.
Кэт вздрагивает. Она не ожидала, что Итачи, так сильно слившийся с затемнённым углом комнаты у стены, вообще заговорит. Он выглядит самым напряжённо-задумчивым и ещё больше остальных недовольным всем происходящим, как ни удивительно. Но вообще Кэт сейчас хотя бы за эту парочку фраз готова рассыпаться перед ним в благодарностях.
— Ты вообще заткнись, Учиха, тебя никто не спрашивал! Рот открывать со своим долбанутым братцем будешь, которого я прикончил!
Или не готова, потому что никакого результата это по сути не даёт…
О смысле всего проговариваемого она предпочитает даже не задумываться: тут слишком много проблем больше, чем какие-то непонятные реплики, как будто они знакомы уже лет десять. Да и голова болит — ни о каком разделении внимания речи идти в таком состоянии и не может. Видит только опасность мрачную в и без того чёрных глазах Учихи.
— Можно чуть тише все свои трабблы решать! Я сейчас вскроюсь уже…
Угадайте, кто не сдерживается и выдаёт реплику, которую вообще не надо произносить, чтобы, не дай Вселенная, все пятеро не сменили «милость на гнев»?
Ага, она самая.
Хидан усмехается криво, словно только одной стороной лица и взгляда потемневших глаз, фанатично-изучающего, с неё не сводит. Дейдара делает шаг вперёд, опасно щурится, даже руку почти вперёд выбрасывает (ну ты ещё сделай вид, что печати сейчас складывать будешь, это будет отдельный вид поехавшей крыши косплеера), но — спасибо, Вселенная — ничего не успевает сказать.
— Послушай… м… как тебя зовут? — Нагато говорит это таким тоном, как будто после должно последовать что-то вроде «напомни-ка». Как будто они встретились после многих лет где-то в кафешке и друг друга узнали, но имена не вспомнили.
Неправильно. Всё это выглядит неправильно.
— Катя.
— Кэт.
Дейдара ловит её удивлённо-шокированный и несколько испуганный (ведь если они знают её имя, значит они здесь специально. Адресно. Владея информацией. Но зачем? И как они всё-таки, чёрт возьми, оказались в запертой снаружи комнате?) взгляд и фыркает куда-то в сторону, почти брезгливо сплёвывая, как будто на языке что-то горькое, от чего хочется избавиться.
— Откуда… ?
— Наудачу предположил, — снова эта брезгливость-снисходительность и нервно-дёрганое движение плеча сразу следом. И взгляд небрежно-внимательный: смотрит, словно ожидая чего-то, наблюдает за реакцией.
Кэт едва качает головой в невыражаемой эмоции. Пиздит, как дышит. И это напрягает. Потому что неизвестность и неопределённость. Отсутствие контроля над ситуацией (хотя, будем честными, у неё его сразу не было: его отняли, едва она пересекла порог собственной комнаты, а вместо дали страх за собственную шкурку и постоянную нервозно-напряжённую собранность — чтобы не расслаблялась).
Она не верит ни единому слову, особенно — почему-то — если это слово Дейдары (все остальные в определённых условиях доверие ей внушить могут, даже холерик-психопат Мацураси). Она не верит — но предпочитает лишь качнуть головой и повернуться почти всем корпусом к Нагато, снова пытаясь расставить приоритеты правильно и предпочитая хотя бы дослушать, что он хотел сказать.
Тот одобрительно кивает.
— Кэт, доказательств не будет, — вау, как «удивительно», просто «невероятное открытие», — потому что я не знаю, как и что мы можем тебе доказать. Но…
Мхатовская пауза, за которую и Оскар дать не стыдно было бы, будь они под объективами камер и на съёмочной площадке (впрочем, может, это и есть съёмочная площадка, а Кэт просто забыли предупредить как не особо важно-ценное звено). В любом случае, Станиславский бы поверил.
— Нам нужна твоя помощь.
Что?
— Чего нам надо от неё, ещё раз-ка?!
Судя по лицам остальных, для них это является такой же нелепейше-неожиданной новостью, как и для самой Кэт, которая уже хочет записаться на приём к отоларингологу-сурдологу — на проверить слуховой аппарат (а заодно и к офтальмологу: вдруг это всё галлюцинация на фоне стресса и переутомления, а она тут заморачивается).
Она ждёт продолжения реплики и — хоть каких-то, чтоб вас всех! — объяснений, грешным делом допуская мысль, что это уже больше похоже на какую-то преступную банду, вписывающую её, законопослушную (один раз в спецприёмнике за мирный митинг — не считается!) гражданку в одну из своих мрачных, грозящих обернуться массовой кровавой резнёй авантюр. И даже в этот вариант, честно, верится больше, чем в «Акацуки в нашем мире» (хотя любая опция сейчас не объяснит дельным образом наличие людей в закрытом со всех сторон помещении, давайте будем честными, не полиция же их сюда загнала, как собачья стая кошек на дерево).
Дешёвый (один из её собственных как будто, ага) фанфик, ей-богу…
Кэт ждёт продолжения — но Нагато в любопытном жесте соединяет подушечки пальцев, чуть морщась, как если бы каждое движение причиняло ему боль, с которой он ничего не мог сделать.
Он даже не смотрит в сторону своих подчинённых, из которых спокойной кажется только Конан, которая не проронила ещё ни слова, но уже полностью захватила хоть какое-то доверие Кэт своим ободряющим взглядом прямо в глаза и спокойствием мраморной античной статуи божества.
Нагато тоже смотрит прямо в глаза, но по-другому: цепляясь и не давая переключить внимание на что-то другое, ожидающе-вопросительно.
Кэт вдруг бросается в глаза, насколько он контролирует себя и редактирует-корректирует каждое своё движение и — особенно — выражение лица. В том, как Нагато себя держит, ей видится что-то, что мгновенно отзывается на уровне физической эмпатии. Странное ощущение. Его состояние и то, насколько он истощён (словно из него выкачивали жизнь на протяжении многих лет — хотя, если придерживаться их легенды, то почти так всё, кажется, и было) заставляют мозг перенаправить ресурсы мышления на то, чтобы вспомнить-понять, как вообще можно помочь людям с такой проблемой.
М-м, посредническо-есенинская натура. Кайф…
На ум приходит внезапно, что и паузу эту Нагато держит, специально придавая ей пафосной эффектности, чтобы попытаться прийти в себя и продолжать до парадоксальности эффективно не выдавать себя. Потому что из всех присутствующих смену его состояния замечает, кажется, только Конан.
Кэт совершенно необдуманно-неосознанно делает первое, что приходит на ум: бросается налево к комоду, стоящему у двери, и выдвигает почти полностью нижний ящик.
И замирает, когда её плечи тяжестью металла сдавливают чьи-то мертвенно-ледяные руки, подбираясь к шее, а над ухом раздаётся тихо-раздражённое: «сказали же, без глупостей! Но, умоляю, дай мне хоть повод, блин, мелочь!»
А вот и подтверждение теории с преступной бандой, кстати.
Да, это единственное, о чём Кэт думает в такой ситуации: поднимающаяся паника мешает думать о действительно важном.
— Пусть отпустит, — голос чуть подрагивает и хрипит, сдавая искренние эмоции с потрохами, когда Кэт находит в себе силы обратиться к лидеру всей этой честной компании, не рискуя даже двигаться не то что оборачиваться. Иерархия здесь вполне жёсткая, потому разговаривать напрямую с Нагато — самый беспроигрышный вариант: так или иначе всё зависит от его последнего слова. — Никаких глупостей. Я помню. Мне некуда бежать, и совершать что-то… «опасное», учитывая ваше численное превосходство, всё равно что перерезать себе горло. И каких бы наклонностей у меня ни было… Короче, в этом нет смысла.
И как она вообще умудряется говорить хоть что-то, соображать? Откуда вообще и смелость взялась, учитывая, как дрожат её руки?
Вопрос риторический. Кэт хватается за виски, морщась.
Да и, в любом случае, эти аргументы, откуда бы они ни взялись, пусть и имеют под собой достаточно весомое основание, в её отказывающейся соображать голове, работают. По крайней мере, холод чужих пальцев исчезает тут же, видимо, по молчаливому приказу Нагато.
Кэт не даёт себе даже выдохнуть, доставая пакет с лекарствами, так бережно собранными и выданными ей матерью перед отъездом. Она знает, где что лежит хотя бы примерно, потому необходимое находится быстро. Прикидывает, что осталось из еды, понимая, что её теория про фантомную мысль — к счастью — является правдой лишь наполовину. В холодильнике точно есть купленная вчера готовая еда и привезённые недавно приезжавшими родителями контейнеры в морозилке, вполне подходящие, насколько Кэт известно (ох уже это изучение матчасти при написании чего бы то ни было; кто бы знал, что оно может помочь в реальной жизни).
— Мы не мешаем, не? Тебе там удобно, м?
— Мы можем выйти?
Игнорирует громко-отдающийся голос Дейдары, снова обращаясь исключительно к Нагато как к лидеру, за которым всегда последнее решение. Да и она же в конце концов, просит выйти только его, а не весь табор.
На успех, на самом деле, надеется несильно. Просто не хочется подрывать авторитет и начинать уговаривать его на таблетку при всех, демонстрируя чужую слабость, если сам Нагато этого так профессионально избегает. К тому же, этот самый авторитет уже спас её, как минимум, от удушения, а, как максимум, бог знает от чего ещё с такими-то «приколистами».
— Она безоружна и не представляет ни малейшей угрозы, — замечает из своего затемнённого угла Итачи, не шевельнувшись даже, только взгляда с Кэт не спуская, готовый действовать в любой момент, хоть и явно и не хочет делать в таком состоянии ничего. Подводит Нагато к решению этой брошенной вслух-вскользь фразой.
А вообще, звучит обидно. Правда, конечно, хрен поспоришь, она сама этот аргумент приводила, пытаясь спасти свою шею (буквально), но всё равно обидно…
Узумаки кивает то ли на реплику Учихи, то ли в целом на вопрос-предложение Кэт и подходит к ней, приглашающе указывая жестом руки на коридорчик за её спиной.
Дожили. Ей приглашающе указывают на дверь в собственной — почти! — квартире.
Конан, кажется, делает пару шагов, намереваясь то ли остановить, то ли направиться следом. И, честно говоря, конкретно против неё Кэт ничего не имеет: если хочет — пусть идёт. Но всего одно выверенно-автоматическое движение головы Нагато — и Конан остаётся в комнате, дверь в которую Узумаки закрывает за собой аккуратно, разве что не на ключ (если бы Кэт его дала — наверное, и на него бы тоже запер).
Он ступает медленно-аккуратно, чуть пошаркивая, и так осторожно, как будто ожидает, что пол под ним в следующую секунду разверзнется. Идёт за ней, с усталым интересом оглядываясь по сторонам, взгляд на двух дверях в другие комнаты задерживает. Кэт, тем временем, понимает, что её удивляет во всём этом: они все впятером просидели в её комнате, запертой снаружи, даже не попытавшись выйти и обследовать квартиру.
Впрочем, может, они оказались здесь — каким бы то ни было образом — незадолго до её собственного возвращения домой. Чем больше об этом задумываться, тем более непонятным всё это становится, лучше даже не пытаться, пока от них нет никакой активной угрозы (шея с фантомным ощущением сжимающихся на ней пальцев могла бы с такой точкой зрения поспорить, конечно).
— Выпейте, пожалуйста, это витамины, — уже на кухне перед Нагато оказывается планшетка с лекарствами. — Пока это всё, что у меня есть из подходящих лекарств. Пейте три раза в день. Нужно будет сходить за анаболиками, чтобы повысить Вам метаболизм и ускорить восстановление клеток, но уже не сегодня. Тут все аптеки в округе уже заперты.
И открывает холодильник. Так буднично, словно к ней и правда каждый день заваливается банда недо-косплееров, у которых фестиваль прошёл неудачно и которые так вжились в роль, что действительно стали ниндзя. Чёртова профдеформация. Вынимает на стол всё, что может найти в холодильнике.
Пять человек — это же кошмарные траты, откуда деньги-то брать на это всё!
Стоп, когда она начала думать так, словно действительно готова их оставить?
Впрочем, у неё, кажется, нет особого выбора. Жить-то всё-таки пока хочется…
Он — даром, что, кажется, один из самых умных в этой компании, кем бы они ни были — понимает, зачем она его увела от остальных, моментально. И кивком одобрительно-благодарным, сдобренным несколько удивлённым взглядом, одаривает — с барского-то плеча.
Хотя, справедливости ради, на сами пилюли смотрит без особой радости, даже с некоторым недоверием, вполне понятным, впрочем, учитывая род его деятельности, если вдруг (и с чего она начала допускать эту максимально невероятную возможность?) они говорят правду.
Да и вообще даже сама Кэт вряд ли бы притронулись к любым неизвестным таблеткам, кем бы они ни предлагались, хоть матерью родной. Потому она предусмотрела. Взяла целые планшетки. И теперь — всё так же предусмотрительно-нарочито — отправляет в рот ровно половину лекарств — ей витамины тоже не повредят (особенно её нервной системе, у которой и так испытание за испытанием).
И только после возвращается к холодильнику.
— Я бы вообще посоветовала сходить в больничку, но вы ж откажетесь, — позволяет себе сдержанно-аккуратно, прощупывая почву, фыркнуть, видя едва уловимое качание головы. — Ещё и меня за такие предложения кончите. Себе дороже.
— Мы не собираемся тебя… «кончать». Ты нам нужна, я говорил.
Невероятно тонкий намёк, что если она не будет им помогать, то станет «не нужна» и от неё со спокойной совестью можно будет избавиться. Такой, знаете, мягкий ультиматум.
— Ладно, я попытаюсь сама что-то сделать, но если станет хуже — с меня взятки гладки, я не врач. Или как он у вас называется… Не ирьёнин, да.
Так, кажется, пришло время остановиться, иначе почва, которую ты прощупываешь, окажется насыпью над твоей могилкой.
Нотки сарказма, слишком толстого, чтобы оказаться незаметным, считываются Нагато получше любого самого современного сканера. Но Кэт пока везёт, и тот только, качнув головой, следует её примеру, проглатывая лекарства. Следит за каждым её движением цепко-внимательно и провожает доставаемые на стол контейнеры с едой взглядом-крюком. Хотя выглядит он, как будто готов сползти прямо со стула на пол. Ей бы такую выдержку.
С другой стороны, Кэт и соглашается на эту аферу только потому, что Нагато не выглядит как человек с третьей стадией истощения, требующий обязательной и срочной госпитализации. Да, он прикладывает усилия, чтобы не шататься, не падать и не потерять сознание, но у него получается. Хотя, помнится, в аниме он казался куда более смертельно-аноректическим.
Вот! Вот он, мис-каст! А-та-та, Вселенная, не попадаешь в персонажа, какой кошмар.
Впрочем, крови и ран же у него тоже нет (не в тему вспоминаются Дейдара и Хидан, которых в аниме разнесло на кусочки, а последний вообще должен лежать расчленённый в яме до конца своих дней, мучаясь от боли и невозможности умереть), поэтому, если вся эта чушь и является правдой, значит, как бы странно это ни звучит, смерть его (и не только его) несколько подлечила.
Поэтому Кэт соглашается.
— Выпей обезболивающее. Они громкие, ты с больной головой не выдержишь.
Что и требовалось доказать: её состояние видно даже взгляду человека, которому сейчас в разы хуже. Никакой саморегуляции. Кэт кивает, не задумываясь, ставит один из контейнеров в микроволновку, от которой Нагато почему-то дёргается, как от чего-то пугающего.
Подождите, то есть в мире шиноби есть холодильники и плиты, но нет микроволновых печей? Если вообще принять весь высказанный ими бред за чистую монету.
Кэт принимает, потому что считает это более простым, чем разбираться… Да и к тому же мыслить трезво мешает настойчивое мяуканье, вдалбливающееся в воспалённый мозг (она закинулась медсами, но было бы странно, подействуй они так быстро), как будто гвозди молотком забивают.
Чёрт, кошки!
Метнуться в сторону ванной, бросив тут же подскочившему Нагато нелепое в данной ситуации «я никуда не сбегаю, всё нормально!». И открыть дверь в ванную, выпуская шерстяных проглотов, которые тут же сбегают мимо неё на кухню, заставляя вернуться туда же следом за ними.
Кэт выдыхает. Почти забыла. И достаёт специально приготовленную еду для кошек, оставленную Марией Григорьевной на время её отсутствия. Нагато встречает всю эту четырёхлапую братию удивлённым взглядом, но вроде успокоенно опускается обратно на стул. Они, впрочем, отвечают ему взаимностью, аккуратно обходя незнакомца по большой окружности вдоль дальней стены (если бы вы знали, как Кэт хочется последовать вашему примеру).
Нервный смешок от осознания факта, что людей в этой квартире сейчас находится столько же, сколько и кошек. Каждому ниндзя по хвостатому другу, ага. У Итачи, вон, даже опыт есть с его-то похождениями в Сора-ку и общением с ниннеко.
Эти — тоже почти ниндзя. Только не разговаривают…
Кэт, тебя начинает заносить.
— Так что вы от меня хотите?
Предлагает Нагато тарелку с бережно отобранной едой (лучшее для восстановления организма, что она сейчас может предложить) и садится напротив, как будто он её старый добрый друг, приехавший погостить. Решает для себя, что чем быстрее всё выяснится, тем будет лучше. Хотя голос подрагивает и чуть-чуть, самую малость, срывается из-за страха.
Она внезапно — только сейчас, когда Нагато начинает осторожно есть, — понимает, что всё это время даже вздохнуть полной грудью себе не давала, чтобы, не дай Вселенная, не стриггерить кого-то. Адреналин ослабевает и руки начинают дрожать мелко-мелко.
Надо говорить. Ей надо говорить, потому что иначе адреналин совсем спадёт.
Ага, ты ещё предложи начать сознательно их провоцировать исключительно ради выработки оного, гений мысли.
— Адаптацию. Помоги нам приспособиться.
На опустошающего тарелки Нагато Кэт демонстративно не смотрит: неловко. Она слишком ценит чужое личное пространство (часто, даже больше, чем своё), поэтому занимается чем угодно, кроме прямого зрительного контакта с Узумаки. Раскладывает по тарелкам еду другим, например.
Им всем, само собой, достаётся в разы меньше, потому что иначе Кэт разорится, а родители ещё не прислали денег, которые отправляют каждую неделю. Хотя, думается, даже с этими тремя тысячами в неделю прокормить пятерых человек — себя она даже не считает уже — кажется чем-то абсолютно нереальным.
— В общем, упорно делать вид, что вы действительно Акацуки, а вы будете играть совершенно незнающих наш мир шиноби — и посмотрим кто кого куда заведёт?
Нервный смешок.
Да где ж эта чёртова камера и человек, выскакивающий из-за угла с криком «это пранк!», когда они так нужны?
Нагато поднимает на неё глаза, заставляя споткнуться об него взглядом. Кэт замирает. Это выглядит, как какая-то глупая проверка. Эта его изучающая внимательность. Поиск в её выражении лица чего-то, известного только ему самому и то, наверное, не до конца.
Проходит почти целая вечность.
— Да, пусть так.
На столешницу рядом мягко запрыгивает белая кошка — Котя, единственная, кому Кэт позволяет практически всё. Мягко мурлычет, прося добавки (остальные даже не пытаются, что, правда, удивительно, но, видимо, их больше интересует посторонний человек в помещении) и перепрыгивает сначала на стол (так, а вот сюда уже нельзя! Здесь и так продукты), а потом — тут же — на колени Кэт. Посматривает в сторону Нагато, но как-то по-кошачьи меланхолично.
Кэт проходится подрагивающей ладонью по шёрстке, чуть мотнув головой и понимая, что начинает полусонно залипать: лекарства действовать ещё по сути и не начали, зато побочки уже себя проявили.
Такое странное сочетание панического ужаса до дрожи и невыносимой сонливости.
— Вы со своей командой выбрали не тот дом. Даже если бы я вас и хотела принять, у меня банально нет спальных мест, я здесь только одну комнату снимаю, всё остальное — не моё, — задумчиво тянет, несколько успокаиваясь и отодвигая от себя (и от Коти, соответственно) еду и все мясные продукты. Только один кусок курицы из своей тарелки отдаёт. Ладно, пусть забирает, у Кэт не убудет.
Шерстяное тепло приводит её в себя и помогает наконец вздохнуть полной грудью.
Приходит мысль позвонить в полицию, но тут же отметается. Её разоблачат раньше, чем она успеет набрать 112, чёрт побери! От нервов тянет то ли взвыть, то ли зарычать.
Нагато отодвигает от себя тарелку, уже полностью опустошённую, настроенный на продолжение разговора. Значит, тоже предпочитает вести дискуссии один на один и не возвращаться раньше времени в комнату — к шумным представителям рода человеческого.
— Помещения пусты, насколько я успел понять. Кроме нас — никого.
— Ага. Здесь три спальни. Моя, владелицы квартиры и её сына. И если спальня сына сейчас пустует, то владелица лишь временно в санатории. Когда вернётся — не знаю, но и месяца не пройдёт, — Кэт снова позволяет себе напряжённо залипнуть в одну точку в пространстве, чувствуя, как перекатываются шестерёнки в её же голове. Она правда, честно и искренне надеется как-то всё это решить и обойтись «малой кровью». Чуть ли не вплоть до нелепой детски-наивной надежды на то, что сейчас к ним спустится волшебник в голубом вертолёте и бесплатно покажет кино даст несколько миллионов на нормальное жильё и еду. — И вот когда она вернётся — я понятия не имею, куда вас девать. Вы сами видели, комнаты невероятно маленькие. В моей — максимум человека три уместятся — и то с огромной натяжкой и будут друг по другу ходить буквально. И на что вас кормить, одевать и обувать — я тоже не знаю.
В голову приходит нервно-невесёлое полушуточное: «какой-то очень изощрённый в современном мире появился новый вид мошенничества и вымогательства денег и жилищной собственности у бедных студентов».
Нагато наблюдает за ней и за её состоянием; за тем, как дрожащая рука, которую Кэт уже даже не пытается скрывать, бездумно поглаживает устроившуюся поудобнее белую кошку, пока взгляд темнеет и смотрит в одну точку. Дёргается от звука закончившегося таймера на приборе чуть позади себя и видит, что она на него даже не реагирует.
— Ты боишься.
Пиздец ты наблюдательный, мой «друг»! Действительно, и с чего бы вдруг мне бояться.
Кэт смаргивает. В реальность возвращается.
— Разумеется. В моей квартире пятеро людей, каждый из которых может меня уничтожить. У меня — никаких навыков самообороны, — а вот этим ты зря поделилась, своё бессилие лучше держать при себе, целее была бы. — А ещё мне только что чуть не свернули шею…
Удивительно, как у неё получается не сорваться.
Нагато, уже видевший, как она достаёт еду из этой «странной коробки», выдыхает и, поднимаясь (Кэт даже почти не шарахается), повторяет её действия, ставь обжигающе-горячий контейнер на стол между ними.
Знак расположения-доверия: он понятия не имеет, что это, но рискует и взаимодействует.
— Давай так. Помоги нам хотя бы сейчас, а дальше — решаем по мере необходимости, — он снова садится напротив, подаётся вперёд, повторяя этот свой жест с соединением подушечек пальцев. — Тебя никто не тронет. Укажи на две любые комнаты — я сам разберусь с расселением. Просто дай шанс остаться.
Кэт пересекает его взгляд. Замечает, что про финансовую часть он не говорит ничего — да и говорить здесь нечего. Никакие возражения денежный аспект не покроют.
— Как будто у меня есть выбор, — хмыкает невесело. — С вами даже полицию не вызовешь, пырнёте чем-нибудь — и всё, закончится моя «дорога приключений».
Зачем ты ещё и про идею с полицией ему растрепала? Теперь за тобой наблюдать будут хлеще НКВД в годы сталинского террора.
Нагато покачивает головой, реагируя, видимо, на очередную реплику про убийство. Адреналин проходит почти полностью, оставляя после себя опустошение и нервное истощение, такое схожее по масштабам с физическим истощением самого Нагато. Надо чем-то заняться, надо что-то делать. Голову попускает, значит, можно вернуться в шум. Надо отвлекаться. Ей страшно и паршиво.
Кэт поднимается, потирая виски.
— Я возьму ближнюю к выходу комнату, она меньше всего. Вы можете разместиться в двух, соединённых с коридорчиком. Мне нужно только забрать самые необходимые вещи.
— Мы не выгоняем тебя. Это твой дом.
— Ага… Поможете отнести еду в комнату? Им, наверное, тоже надо поесть.
