Притча о вере, доверии и адаптации

      Остаток ночи Кэт заходится в судорогах, свернувшись в комочек в «выпрошенной» комнате, куда она перебралась, и наконец дав себе волю. Опустошение передаёт эстафету почти животному ужасу. Потому что до утра оказывается слишком много времени на подумать и проанализировать всё, что только что произошло. Во что она вляпалась, о Вселенная?       Почему именно она?       Дьявол и Тьма вас всех побери, почему она?!       Хочется разреветься от переизбытка нервозности, спустить наконец эту натянутую пружину, но в глазах сухо, как всё в той же Атакаме. Всё в целом нормально. Её просто трясёт, как припадочную, всю ночь напролёт и пробивает на истерику.       А в остальном — всё хорошо…       За стенкой — в хозяйской комнатке — кажется, теперь живут Хидан и Итачи. Оставлять Тсукури с Учихой там, где уместятся разве что два почти вплотную лежащих матраса, Нагато счёл опасным (и, кажется, правильно сделал: уж не знаю, кто они там на самом деле, но ненавидит Дейдара Итачи, прямо как… Дейдара… ну знаете, настоящий). А Хидан с Тсукури — слишком смертоносно-взрывоопасная (в прямом смысле, хах) смесь, чтобы доверять комнату им двоим и оставлять без контроля.       То, что Нагато и Конан возьмут одну комнату, даже не обсуждалось. Кажется, слишком велики среди них двоих обоюдные доверие и привязанность, чтобы остаться с кем-то ещё. Хотя «балласт» в лице Тсукури, наверное, совсем не то, что они бы хотели видеть в своей комнате.       Они едва успели поесть, когда Кэт и Нагато принесли тарелки, как шум и холерически-буйное состояние к нему вернулось в тройном размере, и Тсукури устроил почти серию нападок на Кэт по поводу отсутствия у него привычных ртов на внутренних сторонах ладоней. Даже Мацураси, сытой и довольный, казался теперь почти таким же неслышным, как Итачи.       Впрочем, тот же Хидан не преминул мгновенно заметить-хохотнуть, что будь у него ещё и на руках рты, Кэт бы вздёрнулась от того, что ещё и их придётся кормить. И, знаете, был недалёк от правды.       Да и вообще факт отсутствия у них их способностей (хотите, чтобы вас воспринимали, как реальных шиноби — Вселенной ради, Кэт слишком устала, чтобы спорить) несколько успокаивал.       Но кошек Кэт всё равно зазвала обратно в уборную, лишь бы, не дай Вселенная, никто на них не наткнулся и не уничтожил от нервов. Даже о себе такой заботы не проявила.       Перетаскивать вещи и как-то обустраиваться никто не стал: всё это оставили на завтра. Кэт только матрасы вытащила из шкафа в прихожей (благо, знала, где лежат) и принесла в комнаты, где оные требовались. И сразу, даже не показав в целом, где ванная и кухня, быстренько ретировалась в свою комнату, рассудив, что нужна будет — позовут.       В их бытовую инвалидность, честно говоря, верилось с трудом.       Нагато разве что в последний момент схватил её за предплечье, заставив дёрнуться, и посмотрел прямо в глаза (хватит смотреть в глаза, как будто в душу заглядываете!) с напряжённым: «К тебе, кроме нас, точно никто не приходил? Ты уверена?»       Как будто он ожидал кого-то ещё. Как будто можно быть неуверенной в отсутствие ещё пары-тройки недо-косплееров в своей же комнате, ага!       Кэт, однако, не стала говорить ничего, о чём потенциально могла пожалеть (страх — куда без него), лишь покачала головой, закрывая за собой дверь.       И всё затихло.       Даже как-то слишком быстро…       Котя (если вы когда-нибудь придумаете назвать кошку Котей, пожалуйста, подумайте тысячу раз, потому что звучит откровенно странно!), лежащая рядом, которую Кэт милостиво (она бы вскрылась без неё под боком) пустила к себе, пододвигается ближе и приводит её в чувство почти неслышным, но даже, кажется, физически ощутимым урчанием. Заставляет вернуться в реальность.       За окном начинает заниматься рассвет.       Вокруг действительно гробовая тишина. Настолько, что Кэт думается, что она сходит с ума и придумала всё, что случилось прошлым вечером, самостоятельно. Никаких посторонних в её квартире; только в голове. Нехватка общения и социализация выливается в придумывание «несуществующе-ментальных» собеседников. Вполне прослеживаемая закономерность.       Становится ещё более тошно и мерзко.       Шутки шутками, но чувствовать себя сошедшей с ума — одно из худших состояний-ощущений, которые вы можете испытать. Оно заставляет внутренности сжиматься и присматриваться к собственному разуму, выискивая что-то… что-то не то, что-то неправильное. И, разумеется, находя, потому что не существует человека, который был бы таким эталоном из палаты мер и весов. Иначе он был бы не отдельной личностью, а «сыном/дочерью маминой подруги» в самом прямом значении.       Кэт вскакивает, тяжело дыша. Только сейчас понимает, что провалилась-таки в сон, но тут же проснулась от чего-то мрачно-тёмного и пугающего. От чего-то, от чего затрясло ещё больше. Даже не сразу понимает, почему она лежит в этой комнате, а не на своей обычной двуспальной кровати.       Снова чувствует себя то ли посмешищем, то ли пленницей.       Белая кошка почти даже не шарахается от таких её резких движений, как будто привыкла.       Кэт же тянет назло всему распахнуть обе двери в другие комнаты, чтобы убедиться, что никого в них нет. Чтобы убедиться, что это она сходит с ума. Как бы мерзко ни было, это всё равно лучше, чем какие-то неизвестно-опасные люди в том же помещении.       Тянет сделать какую-то дурость, чтобы самой себе доказать, что свихнулась.       Кэт встаёт с матраса, лежащего прямо на полу, хватаясь за волосы в ужасе. Сразу закидывается обезболивающими, потому что снова настолько перестать функционировать — чревато!       Собраться-собраться. Не трястись. Всё нормально. Всё нормально. Она пока жива.       Пока.       Чертыхается одними губами и смотрит на время. 4:58. Ну спасибо, что не 4:20, время для <Роскомнадзора> потеряно. А жаль. А так хотелось…       Впервые со вчерашнего возвращения в квартиру берёт в руки телефон. «Вот видишь, мам, у меня нет зависимости от соцсетей»…       Зато есть проблемы поважнее: какие-то экстремисты-террористы в квартире и, кажется, совершенно поехавшая менталка (как будто до всего этого кошмара проблем с ней было слишком мало, ага)…       Но ведь главное, что зависимости нет, надеюсь, все рады?       Совсем уж не в тему одновременно с зажигающимся дисплеем внезапно вспоминается, что вообще-то сегодня официально последний день практики, хотя все документы им заполнили ещё вчера. Тянет уже не чертыхнуться а матернуться. Желательно — громко, потому что следом ещё более не в тему приходит мысль о предстоящем зачёте, куда стопроцентно нужно прийти через два-три дня.       Пальцы сами открывают мессенджер, чтобы написать однокурснице с почти молитвенной просьбой о помощи. Пальцы уже неслышно барабанят по клавиатуре телефона. Но останавливаются, потому что «а вдруг всё это действительно её больное воображение?». Стратегическое решение не трогать, пока не воняет не предпринимать активных действий, пока не станет очевидно, что в её квартире действительно кто-то есть, принимается без обратной аргументации.       Котя, видимо, поняв, что сейчас её молчаливо-терапевтическая поддержка уже становится относительно бесполезной, легко спрыгивает с матраса следом и мягко мяукает, подходя к закрытой (и запертой, нахер!) двери в прихожую.       — Услышала, услышала, пойдём.       Кэт мягко улыбается, понимая, что улыбка выходит вымученной. Хорошо, наверное, что кошки не умеют определять не только искренность эмоций, но и сами эмоции, ориентируясь только по тону, а тон у Кэт уставший, но спокойно-тихий, без криков и агрессии в адрес невинного создания. Даже едва слышный (мало ли, вдруг кто-то проснётся).       Из комнаты она выходит опустошённой и похожей на недобитый труп. Руки всё ещё немного подрагивают, а взгляд первым делом как-то на автомате — в паническом напряжении — кидается на коридорчик, дверь в который впервые за долгое время открыта.       Кэт снова впадает было в прострацию, останавливаясь. Может быть, правда стоит позвонить в полицию, пока есть возможность. Решить всё это и будь, что будет. Но кошка ненавязчиво тянет её на кухню, напоминая о своём присутствии, трётся о ноги.       Идея звонить в полицию отбрасывается по той же причине, по которой Кэт минутой ранее не стала писать однокурснице. Она не уверена в собственном же здравомыслии. Потому, сжимая телефон покрепче, следует за кошкой туда, куда ведут.       На кухню.       — Была уверена, что ты заснула.       На кухне сидит Конан. Настоящая, самая что ни на есть. Смотрит на дёрнувшуюся в обречённой панике Кэт меланхолично-твёрдым взглядом. Даже, кажется, улыбкой Моны Лизы её одаривает, если зрение не подводит. Конан играет в вежливость.       Но Кэт всё равно отходит на полшага назад, чувствуя, как снова усиливается дрожь в руках. Внутри — поднимается волна отчаяния: они настоящие. Всё, что произошло, не является пранком воспалённого сознания.       Об этом косвенно говорит и Котина заинтересованность, и то, как она подходит, мягко ступая лапками, ближе, принюхиваясь и касаясь шерстяной спинкой чужих ног, на что Хаюми реагирует удивлённым взглядом, но не двигается.       — Ты в порядке?       Да, конечно, Конан, в чём вообще могут быть проблемы?       Кэт кивает, наливая себе воды из большой канистры, стоящей на полу. Не находит ничего лучше, чем, смерив количество грязной посуды взглядом, отчаяние в котором и так уже превосходит все допустимые пределы, и отдав Коте остатки собственного ужина, упасть прямо напротив Хаюми со стаканом воды в руках.       — Нашла уборную, но не разобралась со странным прибором над ванной.       Какие у вас всех тонкие намёки.       И взгляды, то ли к полу пригвождающие, то ли душу вытащить желающие совей внимательностью. Кэт даже почти выдерживает этот самый проницательно-внимательный, наблюдающий за её реакциями и движениями взгляд. Почти.       Так, что она там спросила?       — Это колонка. С ней всё просто: если не трогать, работает, как нужно, — Кэт из-за нервов начинает паршиво шутить. И только сейчас замечает, что у Хаюми в руках пустая чашка, как будто воду она тоже не нашла. Ну или не разобралась, откуда конкретно её наливать. — Что-нибудь налить?       — Чай?       Ого, вопросительная интонация. То ли разрешения спрашивает, то ли интересуется наличием напитка в доме. Скорее, последнее, потому что кто Кэт в этой квартире такая, чтобы разрешения у неё спрашивать, да?       — Какой?       Кэт чувствует себя Рамоной из той сцены «Скотта Пилигрима против всех» с диалогом про чай. Настолько, что уже готова наизусть перечислять все озвученные там виды. Благо, что вовремя осознаёт, что отсылку Конан не поймёт. Ну или сделает вид, что не поймёт: они же не ебаться какие актёры и пытаются заставить её поверить, что действительно пришли прямиком из мира шиноби.       Конан едва заметно ведёт плечом, что, видимо, означает сомнение.       — Налью зелёный с малиной, ананасом, папайей, клубникой и клюквой, — всё то же движение, снова. Нет, только не говори, что ты не знаешь, что такое клюква и малина. Кэт вздыхает с обречённостью: ах, ну да, «не ебаться какие актёры». — Он вкусный, должно понравиться.       Останавливает буквально на самом кончике языка паршиво-едкое «это, конечно, не ниндзя-чай, но тоже ничего», ментально ударяя себя по губам. Молчи. Не нарывайся.       Чай, уже заваренный заранее, правда, для себя, а не для нежданных гостей, перед Хаюми оказывается быстро. Кэт даже наливает чашку и себе (благо, что чай в этом доме — единственное, что никогда не закончится). И почти избавляется от тремора. Вернее — у Кэт не трясутся руки ровно до того момента, пока она не осознаёт, что они не трясутся. Пока не возвращает взор в собственные ощущения.       Конан кивает на место напротив, молчаливо приглашая вернуться на своё место. Конан почти улыбается. Вежливость, да, точно. Делаем вид, что это оставшаяся у Кэт на ночь подруга. Хорошо, как скажете. Покориться, пожалуй, единственное, что она может в такой ситуации. Да и сил уже ни на что нет; апатия накрывает с титанической силой, придавливая к земле и сжимая костяными пальцами горло.       Уныние — один из семи смертных грехов вообще-то.       Ну и плевать…       Да и вообще, депрессия — одна из стадий принятия. Другое дело, что как-то незаметно проскочил торг, да и гнев откровенно был пропущен, но это уже другой разговор.       — Спасибо, что позаботилась о Нагато.       — Ага, — даже не задумываясь, делится и вводит в курс дела, отхлёбывая чай. Всё происходящее по уровню сюрреализма близится к полотнам Сальвадора Дали, не меньше. — Ему надо пить таблетки три раза в день. Будут деньги — схожу за более эффективными лекарствами, пока никак не смогу.       Хаюми кивает.       Играем в вежливость.       Кэт вздыхает, понимая, что чувствует себя, как натянутая пружина, которую вроде спустили, но забыли об этом предупредить. Да и выглядит, честно говоря, так же.       — Свободных комнат нет.       Она перенимает манеру разговора самой Хаюми, когда полувиноватым тоном, ведя плечом, выбирает, как построить реплику. Разве что кивком в сторону расположения двуспальной кровати не указывает. Намекает на наличие рядом третьего лишнего и одновременно ненавязчиво интересуется, как прошла ночь (как будто ей и правда интересно).       Котя под взглядом Конан возвращается к Кэт, как будто почувствовав участившийся пульс, и запрыгивает на колени, отрезая последнюю возможность ретироваться обратно прямо сейчас. Слишком долго решалась, теперь- то уж точно придётся сидеть здесь.       Может, стоит сделать вид, что это не её квартира («знаете, я внезапно осознала, я же не на своей хате, моя — с краю»), и по тихой свалить… куда угодно. Пока не поздно.       — Вырубила его — и успокоился.       Вау, а можно ей так же вырубать людей, превышающих в своих репликах допустимую норму громкости? Иногда, знаете, очень хочется, чтобы не падать в обморок, ага.       Кэт готова боготворить силу характера (и удара) Конан.       Но в итоге только понимающе-принимающе кивает (врёт: она со вчерашнего вечера не понимает вообще ничего, да и, откровенно говоря, после таких заявлений, становится немного не по себе, потому что следующей, кого Конан так вырубит, может быть сама Кэт), замечая для себя, что Хаюми подчёркнуто не использует местоимение «я». Как будто совершенно отвыкла, прекрасно обходясь без него.       Ладно, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось не трогало Кэт и не калечило всех остальных чересчур, создавая повод пойти в больницу. Там попробуй ещё объяснить необходимым врачам, почему ни у кого нет карточек в принципе — и не потому что они иногородние (а потому что иномирные, ирония!). А медицинские навыки самой Кэт закончились ещё вчера на стадии определения степени истощения Нагато.       Конан делает один из редких глотков, внимательно наблюдая и анализируя происходящее. Как будто это действительно так необходимо.       Кэт думает, что надо бы покормить кошек, потому что когда проснутся остальные, на это, будем честными, не будет ни времени, ни желания, ни сил. Потому нехотя поднимается и, сделав шаг из кухни, открывает дверь в ванную, где они благополучно проводят ночи. Слышит-видит тот самый мемно-каноничный «топот маленьких ножек по утрам» и почти усмехается. Накладывает их еду.       Теперь, когда в этом доме всей живности по шесть штук — главное не перепутать, иначе выйдет неловко. С другой стороны, вот закончатся деньги на нормальное пропитание — и, хочешь не хочешь, придётся кошакам делиться своей провизией.       Надеюсь, что не придётся.       На Конан, кстати, все реагируют уже в разы мягче, видимо, всей стаей решив смириться со внезапными гостями Кэт и их постоянными появлениями на кухне. Даже как-то обидненько: она в принципе в дом никого постороннего никогда не водит, а они так буднично это воспринимают.       — Твои?       Зачем она вообще это спрашивает?       — Нет, это хозяйки квартиры, — и добавляет зачем-то несколько нервно. — У меня даже кактус не проживёт дольше двух дней.       Кэт решает для себя, что паршиво шутить — тоже форма борьбы со стрессом и страхом. Главное, чтобы шутки не выходили за известные рамки и не навлекли больше проблем. Конан почти-почти улыбается — выходит, неумело, как будто она долгое время даже не пыталась проявить достаточно яркую эмоцию подобного рода и пожимает плечами, посматривая на кошачью братию.       — Собаки мне ближе.       Да зачем Кэт эта информация, чтоб вас!       — Мне тоже.       Здесь нельзя не пошутить паршивую шутку про «конечно, собаки тебе ближе — у тебя их девять штук в организации». Но если Кэт проговорит это вслух — есть большая вероятность, что от неё не останется мокрого места.       Да и вообще, кажется, вся эта «игра в вежливость» сворачивает куда-то не туда. Перебор уже, остановитесь. Галя, отмена!       Благо, что максимально неловкий диалог прерывает максимально устрашающе-неприятный, до сведённых плеч, громкий звук проклятий из коридора и шаркающе-тяжёлые шаги, по уровню ловкости, близкие, наверное, только к слону в посудной лавке.       Кэт сжимается. Агрессия, хоть и (пока!) не направлена на неё, но всё же добавляет перчинки в и без того огненно-выжигающее ощущение, когда кажется, что даже язык прилипает к нёбу, а внутри пересыхает и останавливается всё. Кэт сжимается — и не видит, каким взглядом на неё смотрит, чуть прищурив свои невероятно красивые светло-медовые глаза, Хаюми, поднимающаяся из-за стола, кладя кружку в раковину.       — Эт чё за зоопарк? Слушь, Конан, нам за ночь, что, купили каждому по живой плюшевой игрушке, чтобы задобрить? — Хидан появляется на кухне с громогласным восклицанием и даже не смотрит на Кэт, скользя взглядом по животным и останавливаясь на Хаюми. Смеётся гулко-хрипловато, пока Конан с ничего не выражающим взглядом поднимает снисходительно бровь. — Или это завтрак?       Не дай Вселенная, Мацураси, ты угробишь хоть одно живое существо в этом доме…       Включая саму Кэт, да… Но кошки, конечно, на первом месте в этой импровизированной «программе защиты свидетелей», которая существует только у неё в голове и вообще никого не способна защитить.       — Не трогай.       Кэт чувствует, как её внутренности сжимаются, а нервная система, кажется, разрывает с серым веществом в голове любые контакты и сама, делая быстрый кульбит распадается на атомы. Чужой тон ни повышается ни на йоту, но льющаяся энергетика опасности похожа на смертоносное дзюцу, заставляя замереть и не двигаться.       Значит, вот как звучит строгая Конан…       Что ж, Вселенная, Кэт была не права, когда так непозволительно воспринимала этот неловко-выстраданный разговор с Хаюми и её «игру в вежливость», как нечто должное. Верните её обратно, в этот разговор.       Голос у той сейчас настолько властный, что хоть падай перед ней на колени и проси прощения, хотя агрессия и раздражение даже обращены в адрес абсолютно другого человека сейчас. И совершенно как-то не вовремя вспоминается, как благородно Конан вчера молчала, не проронив ни единого слова, но уже тогда вызвав у Кэт доверие.       Она молчала не от природной замкнутости. Она молчала, держа руку на пульсе и анализируя всё происходящее. Следила за каждым, прекрасно зная, что, в случае чего может остановить кого угодно. Не вмешивалась, потому что это даже выглядело бы имбалансно. По крайней мере, так видится после двух коротких слов.       Твою ж мать…       Теперь Кэт даже не знает, кого из всей этой компании стоит опасаться больше и с кем необходимо укорачивать себе и без того в последнее время урезанный язык: с открыто внушавшими ужас и чувство постоянной незащищённости мужчинами в количестве четырёх человек или с женщиной, способной одной сменой полутона поставить перед собой на колени половину мира.       Хидан, впрочем, кажется, впечатлён не слишком сильно, недаром отслужил в армии по контракту отработал в Акацуки несколько лет (а, то есть, про актёрство мы уже запамятовали? Теперь воспринимаем всё происходящее и проговариваемое за чистую монету? Ладно-ладно, не мешаем наивничать…). Хотя, кто знает, может, и ему приходится наступать на горло собственной панике под этим, как будто даже потемневшим взглядом медовых глаз.       В любом случае, Хидан, напротив, вперёд подаётся, руки в каком-то актёрском жесте разводя и корча из физиономии пластиковую маску под названием «ну вот так вот получается, что мне немножко поебать».       — У тебя здесь ни сил, ни оригами твоих, — ядовито усмехается, довольный собой и голову чуть набок наклоняет. Меняет положение кистей, пародийно демонстрируя словно бы что-то из искусства складывания бумаги. Конан чуть морщится, пока он продолжает издеваться, щурясь опасно-фанатично. И вот он как раз голос повышает, показывая собственное превосходство. — «Журавликов» этих тупых на меня не натравишь, так что не дёргалась бы лучше!       — Техник нет, — подтверждает опасно-бесцветно. — Но из нас двоих ты больше полагался на свои способности, не развивая тайдзюцу.       Намёк прозрачный, как воды Байкала.       Кэт, честно, чувствует себя, как Элизабет Олсен в том видео, где Капитан Америка и Железный человек не поделили последний пончик. Ситуация, разве что, далеко не весёлая и грозящая либо разнести всю квартиру, либо уничтожить саму Кэт, которая сжимает кулачки (именно «кулачки» — они здесь кажутся бесполезно-бессмысленными и слишком маленькими, хоть отрубай).       — Напомню, что мы все сдохли — и я, теперь уж точно, вовсе не обязан подчиняться. Никого из нас ничего не связывает, девка! И приказы свои будешь вон, Тсукури приказывать, а уж никак не мне.       Конан покачивает головой едва и взгляда с Хидана не сводит настолько долго, что Кэт, которая терпеть не может зрительные контакты в принципе, хочет забиться в ближайший угол и уже думает, куда при случае можно будет смыться, чтобы не зацепило «взрывной волной». Хаюми даже подбородок чуть-чуть вскидывает: не так, чтобы показать-продемонстрировать деланную уверенность, а так, чтобы окружающие поняли реальность этой самой уверенности.       Хидан сдаётся первым. Сплёвывает-цокает куда-то в сторону и отводит взгляд, проходя на кухню и открывая холодильник. Конан взглядом следует за ним, только на секунду переводя ободряюще-мудрый взгляд на Кэт.       — Ты разбудил всех своими воплями, вероятно. Но лучше удостовериться. Вернусь.       Последнее слово как будто персонально для Кэт произносит.       — Вали уже, скатертью дорожка!       Мацураси бессильно огрызается, раздражённо-взбешённый отсутствием чакры и сил, нарочито-внимательно заглядывая в холодильник. Кэт аккуратно пытается ретироваться — попадаться под горячую руку совсем не хочется.       Вот только стоит Конан скрыться из вида, как Хидан моментально оказывается перед уже почти сползшей со стула Кэт буквально на расстоянии в пару десятков сантиметров, вцепляясь в плечо мертвенно-ледяными пальцами (хотя сильно предпочитает не сжимать, словно просто фиксирует) и заставляя посмотреть на себя. Довольно улыбается — так, наверное, улыбаются серийные убийцы и маньяки (не то чтобы у Кэт когда-либо была возможность проверить, но…).       — Сюда слушай, мелочь, — щелкает пальцами перед лицом, так «заботливо приводя в чувства». — Мне нужен молитвенник и жертва. Здесь. Сейчас.       Так вон церковь под окнами, вали туда, меня только в покое оставь, а они, может, перестанут наконец в колокола звонить по два раза в день…       Молчи! Тебя убьют за эту фразу. Как в тебе вообще абсурдности хватает думать о подобных убогих шутках в такой ситуации, когда сердце сейчас будет действовать по заветам Сплина, только, отдышавшись, никуда больше не пойдёт никогда.       — Давай обсудим это? — Кэт, ты точно поехавшая!       И глупо улыбается, как риелтор-неудачник, чьи клиенты выяснили, что бывшие хозяева продаваемого дома — убийцы и мучители. Да, это действительно всё, на что хватает сейчас её психоэмоционального состояния.       У Хидана даже лицо вытягивается секундно. А после — он заходится диким хохотом, найдя ситуацию абсурдно-забавной.       — Слушай, я даже готов послушать, что ты там натрындишь мне! Развеселила!       Дуракам везёт, да?       Главное, что плечо отпускает, сдавливая только напоследок и почти подбираясь к шее, словно делает аккуратный намёк на то, что чем раньше этот «разговор» состоится, тем меньше вероятность… неприятного исхода.       Кэт мягко опускается обратно на стул. Уходить в комнату теперь бесполезно: она и так ожидаемо попалась под руку и получила — благо, что пока только фантомно-метафорическую — оплеуху за… что-то?       Начинать разговор сейчас, конечно, лучший вариант, но, учитывая, что Хидан дождался, пока они останутся один на один, лучше не искушать судьбу и не говорить об этом при остальных. Поэтому Кэт только берёт на руки белую кошку, неосознанно, чтобы успокоиться, и пытается увести остальных обратно в ванную.       Лишь бы они меньше на глаза «вторженцам» попадались. Может, целее будут.       — Да оставь ты их в покое, не дёргай!       Хидан быстро смеряет её взглядом-молнией и раздражённо ведёт плечом, вытаскивая из холодильника жареные рёбрышки (погодите у неё, что, есть ребрышки? Ну… вернее, «были», учитывая скорость их поедания). Кэт поражённо замолкает, когда он устраивается на подоконнике почти что в позе лотоса и тут же притягивает к себе всех хвостатых. Ещё больше она удивляется, видя, что Мацураси и не возражает особо, даже отделяет немного мяса, чтобы кинуть частично на пол, частично рядом с собой.       — А ты, что, думала, что я умею только орать? Челюсть подбери, а то оторву, — улыбается широко-хищнически, довольный произведённым эффектом, и вцепляется острыми зубами в мясо, даже на тарелку его не кладя, пока Муся, иссиня-чёрная и вообще-то до крайности пугливая кошка, трётся о его бок.       Милые, он парой минут ранее назвал вас «завтраком», как вы так быстро его приняли?       Вообще, если говорить уж совсем честно, хотелось бы, чтобы Хидан оставил от ребрышек хоть что-то, а не сожрал всё в один присест, потому что денег откровенно нет уже даже не саму себя и надо экономить. Вот только попросить его об этом у Кэт в голове выглядит почти так же безрассудно-опасно, как отнимать у голодной бешеной собаки кусок мяса посреди улицы.       В итоге она решает дипломатично игнорировать всё происходящее, отправляясь к раковине (тарелки, уже и так заимствуемые у владелицы квартиры, опасно-критически заканчиваются). Котя, уже спущенная с рук, идёт следом, снова запрыгивая на столешницу. Она, наверное, единственная из всех кошек в доме, которая обожает воду, а не оказывается на другом конце квартиры, стоит только покрутить кран.       Кэт лопатками чувствует изучающий взгляд на себе. Однако когда за спиной раздаются приближающиеся голоса, она даже не дёргается, продолжая мыть посуду. Изо всех сил создаёт видимость будничной деятельности, пока руки предательски дрожат (они перестанут когда-нибудь, или нет? сколько можно?).       Вдох. Выдох. Моем посуду.       Как говорит мать: «Не знаешь, что делать — вымой посуду».       — А я так надеялся, что это всё — это я просто чем-то чересчур неудачно траванулся, — потрёпанно-раздражённо в комнату вваливается Дейдара. И когда Кэт на автомате оборачивается, протирая полотенцем руки, она спотыкается о его странно застопорившийся взгляд.       Да, представь, она всё ещё жива.       Его Кэт, впрочем, тоже старательно игнорирует. Достаёт из широких штанин дубликатом бесценного груза холодильника все оставшиеся контейнеры, ставя их на подоконник рядом с Хиданом и прикидывая масштаб проблем. По всему выходит, что проблемы масштабны, как сама Вселенная.       — Поесть дашь? — гулко отзывается Тсукури в подкорке, скрещивая на груди руки полуобиженно-детски (да на что опять?) и опираясь спиной о стену позади себя. Удивительно, но звучит это как вопрос. Дейдара ловит её взгляд и хмыкает ожидаемо, глаза закатывая. — А то ты так вздыхаешь, как будто этот бессмертный жрёт твоего деда.       Хидан от смеха давится последним оставшимся соскоблённым с ребра мясом. Дейдара улыбается, но ни чего даже близко похожего на «доброе» в этой улыбке нет.       Кэт морщится.       Пытается придумать, как распределить еду так, чтобы хватило на как можно более долгий срок и понимает, что ей для этого сейчас очень не хватает Какузу (суки, у вас, что, актёра подходящего не нашлось?), потому что получается откровенно паршиво.       — Она, чё, из принципа со мной не разговаривает, или что? Э, на меня смотри, чел!       — Чем меньше ты будешь её напрягать, тем быстрее получишь свою еду.       Как на кухню вплывает Итачи, Кэт вообще упускает. Как будто только у него из всей шайки-лейки остались навыки дзюцу и он продолжает свою скрытно-секретную деятельность, вспомнив о прошлом в АНБУ. Нет, ну правда, как? В прихожей этой квартире скрипит каждая половица…       — Пшёл нахуй! Она всё равно стоит здесь, как статуя!       — Меня можешь не считать. По крайней мере, сегодня.       Ей бы — да его бы самообладание и умение игнорировать внешние раздражители. Кэт отстранённо кивает: его снисходительно-благородное предложение помогает её мало. Всё равно придётся идти за продуктами. Выдыхает обречённо и, распределив продукты по ещё трём тарелкам (вряд ли Конан тоже обойдётся только чаем, а Нагато тем более надо кормить так, чтобы он набирал мышечную массу), ставит одну напротив Дейдары под его тяжёлое молчание: Тсукури позыркивает на Учиху, как бык на красную тряпку во время родео.       Кэт думает о том, что надо бы сказать Конан с Нагато, что было бы неплохо сходить в магазин (на то, что они погладят её по головке, уйди она без предупреждения и без сопровождения, надеяться не приходится), и бросает взгляд на часы над дверью, краем глаза замечая, что Итачи даже садиться не стал, оставаясь стоять и налив себе только воды из чайника.       Около семи.       Ладно, пожалуй, стоит написать однокурснице, что сегодня её не будет.       Пожалуй, всё это всё-таки реально.       — Клянусь, я вскрою тебе башку, если это бомба или ещё какое взрывное нингу. Убери!       Хидан, на удивление, дёргается, скалясь и неосознанно пугая этим саму Кэт. Пунктик на взрывы. Нет, ну справедливо учитывая его смерть… В смысле, смерть его персонажа, да.       — Если это бомба — дай мне её взорвать и не выпускай из радиуса действия Учиху!       Вселенная, куда она попала?       Итачи, судя по его виду задаётся примерно этим же самым вопросом.       — Это телефон. Средство передачи информации, — отвечает, мало задумываясь.       И не успевает даже тапнуть, как её далеко не новый и уже и так настрадавшийся смартфон оказывается в руках Дейдары тут же вооружающегося так глупо оставленным на столе ножом.       Так, заметка на будущее: убрать все колюще режущие предметы с глаз долой.       — Отдай, — почти рычит. Так, как рычит загнанный в угол зверёныш, оглядывая охотников, пока в его глазах тлеет надежда на то, что никто из них не спустит курок. В случае Кэт — надежда, что Тсукури хотя бы не раскрошит его об стол. Другую технику она себе точно позволить не сможет.       Надежда гаснет, когда Дейдара вскидывает руку.       Что внутри Кэт происходит, когда она максимально опрометчиво кидается к Тсукури, она себе объяснить не может: это ли не меркантильность? Дейдара сдвигает корпус, чуть поворачиваясь вполоборота, но делает это так, как будто ожидал большей ловкости от собственных движений. Как будто хотел отскочить гораздо дальше. В любом случае, впрочем, затормозить вовремя Кэт не успевает, а Тсукури пользуется заминкой, разворачивая её и перегруппировываясь.       К горлу прижимается холодная сталь ножа.       — Наебать нас всех хотела! Вызвать какой-нибудь конвой, чтобы нас тут всех на опыты забрали, мерзость, да? — Дейдара шипит прямо в ухо почти по-змеиному.       Становится панически страшно. Это уже не пальцы. Это уже не Хидан, на удивление, профессионально контролирующий степень сжатия. Это остро заточенное оружие в руках человека, подорвавшего себя ради мести. Буквально. Воздух из лёгких выбивает, а внутренности сворачивает в комок. Кэт начинает мелко-мелко дрожать, но всё ещё держится, хоть и понимает, что ещё чуть-чуть — и её пробьёт на истерику.       Одна радость — телефон всё ещё крепко сжат в чужой ладони, а не валяется на полу по частям. Довольна? Молодец, а теперь думай, что делать, чтобы тебе не перерезали горло.       Хидан прямо напротив неё щурится так довольно, словно попал на первый ряд циркового представления. Итачи слева ожидающе смотрит, не особо горя желанием вмешиваться, пока на это нет достаточных оснований (на русский полицейский это переводится, видимо, как: «когда убьют, тогда, так уж и быть, помогу»)       — Если бы я хотела вызвать ментов или дурку, я точно не достала бы телефон прямо при всех, — это, что, запоздавший гнев? Ой, как не вовремя. А ещё более в неудачный момент, интересно, можно было? — Я не настолько… поехавшая. Думаешь, у меня была целая ночь в одиночестве, но я всё равно решила специально дождаться, пока вы все будете находиться со мной в одной комнате?       На секунду ей кажется, что Итачи одобрительно чуть кивает, но она, к сожалению, не совсем в том положении, чтобы рассматривать реакции окружающих, особенно если они специалисты по скрытности и пассивным эмоциям.       Дейдара оглушающе цокает после недолгой паузы, пока Кэт слышит, как бьёт по ушам адреналин, и понимает, что вот сейчас она может и специально вперёд податься, на нож. Самоубийство ведь тоже выход, да?       Нет.       — Мастер отговорок. Вот только не верю ни слову! Кате бы поверил. Кэт — не-а, нахер идёшь!       Дейдара заводится с полуоборота, начиная разбрасываться до того странным фразочками, что лучше даже не вдумываться в их суть. У Дейдары больницы-опыты-лаборатории — словно минное поле. И она только что наступила на самую огромную мину.       Кэт понимает, что надо было заниматься физкультурой в школе, а не прогуливать, отсиживаясь. А ещё лучше — походить на те занятия по самообороне, когда была возможность. Глядишь бы и выбралась как-нибудь.

«Резкое движение плечом. Отводи чужой локоть и одновременно хватай за кисть. Двигайся вся. Резкий спуск и руку выворачивай. Двигайся. Выворачивайся. Беги. Главное — начать с локтя, а там — разберёшься. Можешь затылком ударить — дезориентировать».

      Кэт слушает уставше-раздражённый её беспомощностью хрипловато-грубый голос в подкорке. И прислушивается — иного выбора нет: накатывает волна паники за свою жизнь.       Кэт резко плечом ведёт, убирая-одёргивая локоть Тсукури и одновременно вцепляясь в ладонь, потому что иначе он успеет вонзить сталь, если не в горло, то в грудную клетку — не велика разница. Ослабляет колени, почти падая и извиваясь корпусом, чтобы не дать прицелиться и ударить — и руку выворачивает, успевая из другой выхватить свой телефон прежде, чем отскочить в сторону.       По крайней мере, так это всё выглядело бы в идеале.       В реальности же ей пусть удаётся отодвинуть локоть и по затылком попасть по чужому лицу, всё остальное проходит вовсе не в лучших традициях. Дейдара перегруппировывается быстро, приноравливаясь к отсутствию чакры, ускоряющей передвижения, как космонавты приноравливаются к иной гравитации на Луне. Он руку с телефоном вокруг шеи огибает удушающим приёмом, пока глаза сияют такой злостью. А когда Кэт пытается резко снизиться, чтобы окончательно освобождаясь, он всё-таки делает странно-непредсказуемое движение ножом, перехватывая его удобнее, и умудряется неглубоко полоснуть по руке и где-то в районе рёбер. Подсекает её под коленями.       Кэт падает, морщась от боли и теряя маломальское равновесие, но утягивает за собой и самого Тсукури. А, главное, он выпускает телефон, который тут же хватается в руки, пока она пытается, отбрыкиваясь и извиваясь ужом, отползти.       И поднимается в конце концов, отскакивая на подоконник с такой скоростью, как будто за ней гонится стая цепных псов. Справа, совсем рядом хохочет Хидан.       Кэт смотрит на свои руки, почти вжавшись в окно. Это не она. Это не её движения. Она так не может. Она бы даже не сообразила, что делать. А что самое страшное: это не её внутренний голос скомандовал ей, как действовать. Это было, как воспоминание. Как будто такое или что-то очень похожее уже имело место раньше. С кем-то, кого она — пиздец! — даже не помнит. Но она же не может ничего не помнить, да?       Какого…?       — Поздравляю, тебя только что сделала девчонка. Слушай, научись уважать старших, — Мацураси веселится, как в последний раз, наблюдая за вскакивающим на ноги Дейдарой.       — Сука!       Тсукури бросается к ней. Кэт почти сливается с оконной рамой, по крайней мере, очень пытается, хоть и понимает, что дальше бежать и некуда…       — Что здесь происходит?       Она мгновенно запуганно-остекленевший взгляд поднимает на наконец появляющихся в пределах её зрения Нагато и Конан. Не соображает, что строгость — не в её сторону. Пытается сбивчиво оправдываться, как будто сама виновата.       И Хаюми, и Узумаки её быстро тормозят. Вопрос оказывается риторическим.       — Дейдара, на пару слов.       — Я испугать хотел! Если бы она не дёргалась, ничего бы не было!       — Дейдара.       Иерархия в организации — не её дело. И меры поощрения/наказания — тем более.       Кэт хватает ртом воздух, но потихоньку в себя приходит, смотря в одну точку. Порезы почти не болят: не больше, чем обычная бытовая травма (особенно если исключить из своей памяти слово «поножовщина»). Телефон в руке сжимает так сильно, что костяшки пальцев белеют.       Нет, кажется, зависимость от телефона у неё всё же есть, иначе не объяснить, какого хера она вообще за ним полезла. Все проблемы от этих ваших интернетов.       От переизбытка эмоций тянет нервно рассмеяться, но она держится.       — Что это? — оставшаяся рядом с ней Конан кивает в сторону многострадальной техники. Без агрессии, но со спокойно-справедливой строгостью. Как человек, который хочет объективно разобраться. — Что ты хотела сделать?       — Это телефон. У меня практика в университете. Последний день. Хотела сообщить, что не приду. — после каждого предложения берёт паузу на отдышаться. Внутренний «инструктаж» никак не выходит из головы. Зачем-то добавляет нервно: — Никаких вызовов полиции или ещё куда-то. Только сообщение одногруппнице.       — Университет — это…?       — Высшее учебное заведение.       Кэт снова перенимает чужую манеру говорить.       Хаюми кивает. Осматривает.       — Всё нормально. Порезы и ушибы. В норме?       Неумело-вежливо интересуется.       Кэт нихрена не в норме. Кэт хочется забиться в угол и разрыдаться. Всё это актёрское действо перестаёт быть смешным или хоть сколько-нибудь забавным. Понимание исходящей угрозы приходит с небывалой ясностью. Оно было и до этого, но сейчас… Сейчас разница в умениях виднеется чётче надписи прямо перед носом.       Надо было звонить в полицию.       Они убьют её.       Не специально, так случайно — под аффектом.       Куда она влезла?

***

«Слушай, можешь меня в бланки посещаемости вписать, пожалуйста? У меня тут проблемы, я никак не смогу прийти»

«Конечно. Сегодня же необязательно в принципе, но я впишу. Окей всё. Держись»