Притча о вере, доверии и адаптации

      Тишина и спокойствие — столь ценны, но ценность их познаётся только, когда не остаётся ни секунды времени, которое можно было бы забрать на состояние, близкое к вакууму. На то, чтобы просто не слышать ни звука, представляя, что находишься посреди глубоко-чёрной бездны космоса. Как будто в любимом Кэт Mass Effect.       Там, правда, нахождение в космосе вне корабля привело к двум годам комы, смерти и воскрешению силами террористической организации.       Что ж, у Кэт здесь тоже своего рода террористическая организация. Не пресловутые иноагенты, конечно, но тоже представляют опасность для общественного порядка.       Жаль, что эта опасность неминуемо начнётся с неё самой, смывая волной.       Кэт выдыхает, протирая фантомный пот со лба и убирая назад непослушные пряди волос. Перед ней — шарики из рисовой муки, которым суждено в конечном итоге стать митараси-данго (при условии, что она нигде не накосячит и не испоганит всё это, конечно). Перед ней — невесомой тенью Учиха, занявший столь мало места, что, кажется, если отвести от него взгляд и потерять из виду, то можно и никогда больше не найти.       Честно, Кэт уже совершенно не успевает следить за тем, как и когда меняются её «надсмотрщики». У неё уже подрагивают руки, упуская возможность вылепить ровный шарик. Спасибо всей Вселенной, что хоть мысли в черепную коробку лезут чуть аккуратнее, чем могли бы — иначе бы, всё, хоть стой, хоть падай.       И она отвлекается, кидая молнию взгляда на Итачи, стоящего в углу. Тот стену подпирает, делая вид, что всё происходящее ему совершенно неинтересно. Ну да, разумеется…       Интересно, а если она сейчас метнёт в него нож, как быстро пропадёт эта физиономия?       О чём ты думаешь? Да он за одну такую мысль может тебя прирезать!       — Если ты продолжишь на меня смотреть, обязательно упустишь какой-нибудь пункт, — меланхоличный тон не слишком громче, чем стук ножа, отделяющий кусочек теста от основной массы. Голос — обманчиво-сонный, словно под действием хлороформа, ей-богу.       Если она не продолжит на тебя смотреть, то окончательно уверует в собственную двинувшуюся кукуху и обязательно отзвонится в ближайший психдиспансер…       — Прости, но сейчас твоя очередь, — несдержанно выдаёт Кэт раньше, чем соображает. Что ж, на её надгробии обязательно будет написано что-нибудь вроде: «она в очередной раз ляпнула, не подумав». И, поймав взглядов флегматично приподнятую бровь Итачи, смотрящего сверху вниз, поясняет: — Дейдара меня уже чуть не прирезал, Хидан в целом тоже не без покушений. Дальше только ты, Конан и Нагато.       Учиха недовольно морщится едва-едва (или ей кажется?), образуя на переносице невесомые складочки (всё ещё нельзя быть уверенной в их реальности), но молчит, смотря, как рисовые шарики один за другим начинают опускаться в кипящую воду.       Муся и Котя, крутящиеся у ног Кэт, реагирует на его микро-движение лёгким шипением.       Да, кстати, а ещё тебя единственного ненавидят кошки!       Хотя доверять животным, живущим у хозяйки квартиры, которая в принципе тоже не особо «отличается умом и сообразительностью», наверное, себе дороже.       Кэт поворачивается к нему спиной, (не)здраво рассудив, что в принципе у неё всегда были суицидальные наклонности, так что ей такое, наверное, простительно. Смотрит на шарики в кастрюле, словно пытается их загипнотизировать и телепатически сварить.       Ты так только собственные мозги сваришь, дурочка!       Очень вовремя вспоминается, что вообще-то однажды роль «надсмотрщика» дойдёт до Хидана. И вот тогда у неё начнётся n-ное количество времени, превращающегося в бесконечность за попытками избежать разговора о религии, на который сам же и напросилась. Ну откуда она должна родить молитвенник и жертву?       Не себя ж ему предлагать!       Кэт запрокидывает голову, до побелевших костяшек цепляясь в столешницу. И едва-едва сдерживает вырывающийся скулёж.       Да почему, блять, именно я?!       — Никто из нас не знает, — она, что, сказала это вслух? Великолепно, Кэт, выдержка — во! Двенадцать из десяти. — И тебе задаваться этими вопросами не советую…       — Да-да, потому что иногда у реальности нет ни малейшей причины, иногда это просто происходит серией глупых несчастных совпадений, которые никто не программировал. А нам надо с этим жить и пытать взять всё под контроль. Это всё понятно, — автоматически мерно тянет Кэт, помешивая рис в кастрюле и ведя плечом судорожно. — Но у меня даже средств вас содержать нет. Вы, что, не могли заявиться к кому-нибудь побогаче и…       Чужой навострившийся взгляд она не замечает до последнего. Но Итачи покидает свой угол, делая пару неслышных шагов вперёд. И щурится опасным хищником.       — Откуда ты знаешь эту фразу?       Перебивает так внезапно, что Кэт даже не может понять, о чём конкретно он говорит. Только дёргается-шарахается выученно, задевая локтём столешницу. Будь она зверьком, обязательно бы огрызнулась загнанно.       Итачи замирает. И отходит на прежнее место, беря себя в руки.       Да, а потом этот человек делает вид, что он — само благородство и сама безопасность…       — Какую фразу?       — Про реальность как серию глупых совпадений без контроля.       Кэт буквально слышит, как у неё в голове крутятся шестерёнки, то ли пытаясь вспомнить саму фразу, то ли силясь осознать, откуда это вообще в её голове взялось. Опускает взгляд вниз и видит кухонный нож, зажатый в белых пальцах.       Вот и первое последствие их присутствия.       — Понятия не имею, — плечо снова делает какое-то отдельное от всего остального организма движение. Кэт даже находит в себе силы переспросить, наконец выпуская из рук нож и потирая ушибленный локоть. — А что?       Она, что, должна помнить все фразы, отсылки на которые формируются её серым веществом в стрессовых ситуациях?       Судя по взгляду Учихи — должна. Но он лишь качает головой и возвращается в свой угол.       Кэт ловит себя на мысли, что даже её, с её неспособностью проговаривать проблемы словами через рот, всё это начинает уже раздражать, если её вообще позволена такая эмоция в их адрес. Ну невозможно выстроить должную тактику поведения, когда ты и понятия не имеешь, какая мина у тебя под ногами подорвётся, а какая — окажется детским муляжом для игры с пацанами в войнушку.       Молчание тяготит. На секунду думается, что кто угодно сейчас был бы лучше.       Но потом методом рационального исключения в списке желаемых в данный конкретный момент «тюремщиков» остаётся только Хаюми. Уж подобное ли это к подобному, или ещё какая причина, но…       — Не перевари.       — Нет, здесь так быстро ничего не готовится.       Ну, как говорят в футбольной среде: «момент заигран».       Кэт продолжает следить за приготовлением, но опускается на табурет у стены, беря белую кошку на руки. Кормит её с рук мясом, которое успела выхватить из отваренного и убранного в холодильник риса на вечер и проходится пальцами по шерсти.       Итачи продолжает стоять у стены, словно отойди он хоть на шаг — и весь четырёхэтажный дом рухнет сразу в Преисподнюю. Он следит за ней ещё внимательней, чем раньше, но не произносит ни слова, только давит своим присутствием.       Больше Кэт не скажет ни слова, пока не спрашивают. Всё даже начало приближаться к отметке «комфортно» (если так можно охарактеризовать присутствие на твоей кухне чужого человека с боевыми навыками и повадками статуй из хрестоматийных серий «Доктора Кто»), а потом она снова что-то ляпнула — и теперь чувствует себя, как зебра на водопое под давящим взглядом аллигатора. Чудесно…

***

Flashback. Несколько лет назад.

      — Хочешь сказать, у меня мания контроля? — обиженно вскидывается Кэт, скрещивая на груди руки и поднимаясь на ноги. И даже так она остаётся гораздо ниже, чем он, стоящий напротив, в своей монументальности уступающий разве что атланту, держащему небеса. — Ходишь здесь, диагнозами разбрасываешься…       Он усмехается, обнажая чуть заострённый клык и кривясь. Но делает это с аристократичностью, присущей разве что королям, что Кэт почти тянет чуть ли не поклон ему отвесить или в реверансе склониться, даром, что она не умеет. А он покровительственно руку на плечо кладет, заставляя опуститься обратно и успокоиться.       — Это не плохо и не хорошо, это просто есть. В каких-то случаях, это помогает, иногда мешает, но это ты. И ничего ты с этим не поделаешь. Это естественно.       — Я никогда не была перфекционистом! Ты комнату мою видел?       — Дело не в перфекционизме. У тебя внутри — комплекс на комплексе, ты тревожишься по мелочам. Отсюда и желание «держать руку на пульсе» всех сфер жизни. Не для идеальности, для того, чтобы самой поменьше паниковать. Ты — запуганная и неуверенная в себе девочка с проблемами в социальных взаимодействиях и самореализации. Конечно, ты хочешь всё контролировать, чтобы знать, как реагировать на ту или иную ситуацию, и держишь вожжи, чтобы не оказаться в условиях непреодолимого стресса.       Кэт издаёт звуки, которые сама же характеризует примерно как «звуки рожающей курицы», захлёбываясь было в возмущении, но быстро затихая. Она бы приняла всё сказанное за личное оскорбление… Если бы это сказал кто-то другой.       В его же устах всё это звучит и воспринимается если не как истина, то как повод задуматься. Не в штыки, а действительно как что-то, что говорит человек знающий и понимающий.       — Ну и какой смысл в моей мании контроля, если её величество реальность под неё не подстраивается, — нарочито отфыркивается Кэт, отворачиваясь от него и поджимая губы. Пусть это будет хоть трижды правда, но сделать видимость обиды ей никто не мешает. — Да и вообще, ты сам — такой же control-freak!       Она смотрит в сторону долго и упорно, но он так долго не отвечает, что Кэт не выдерживает: вдруг она сама ему только что нанесла это пресловутое личное оскорбление. Поворачивается, чуть подаваясь вперёд, готовая извиниться… И сталкивается с усмехающимся взглядом и снисходительным покачиванием головы.       — А ты думаешь, почему я тут с таким знанием дела разглагольствую?       То ли шутит и издевается, то ли действительно причисляет себя всё к тому же типу. С ним никогда не поймёшь на сто процентов. Кэт шумно выдыхает воздух через нос и сжимает губы в тонкую линию, стремясь прибить одним взглядом. Разумеется, безуспешно. Он только садится чуть удобнее, чтобы расслабить конечности.       — Главное, время от времени всё-таки вспоминать, что иногда у реальности нет ни малейшей причины, иногда это просто происходит серией глупых несчастных совпадений, которые никто не программировал, — его взгляд мрачнеет, падая на точку в пространстве. — А мы тратим целую жизнь на то, чтобы повернуть все последствия этих совпадений в нужную нам сторону и снова получить хоть какой-то контроль.       Она сидит рядом, совсем притихнув. Его чернеющий взгляд не сулит ничего хорошего. Ей не по себе: Кэт никогда не видела таких глаз ни у одного живого существа.       — И в чём тогда смысл? — аккуратно спрашивает она, пригибаясь почти по-кошачьи, осторожно. И двигается, когда этот чернеющий взгляд перебрасывается на неё. Но, вопреки всем — даже собственным — ожиданиям, перемещается не «от», а «к». — Зачем это всё, если всё равно вещи вокруг нас будут так или иначе выбиваться из общей картины и портить все ожидания…       — Смысл в отсутствии смысла, это что-то из вашей философии? А, может, однажды контроль будет чуть легче забрать. И реальность наконец станет податливой; не будет причинять исключительно разочарования.       Кэт двигается чуть ближе.       Он видит это где-то на периферии и заводит назад руку, позволяя подлезть.       — Знаешь, я вспомнила документалку про Титаник, — неумело пытается перевести тему, ёжась и посматривая аккуратно. Кэт почти интуитивно чувствует, что как-то не совсем в приятное русло всё это зашло. Сейчас она готова принять любые свои диагнозы. — Там тоже говорили про стечение обстоятельств: ключ от ящика с биноклями остался у сошедшего на берег помощника капитана; айсберг перевернулся и был менее заметен; радист другого корабля не услышал сигнал SOS — вот это вот всё.       Он оборачивается к ней, с той же покровительственной снисходительностью. Покачивает головой, но при этом принимает этот убогий уход с темы:       — Покажешь?

***

Настоящее время.

      — Попробуешь?       Она опасливо, как зверю в клетке, пододвигает Итачи тарелку с данго. Учиха смаргивает так, словно всё это время находился не здесь. Словно Кэт не чувствовала на себя ледяной взгляд всё это время.       Нет, она, конечно, не шиноби, но не настолько невнимательная.       Выученно-выдержанными движениями Кэт уже привычно (ну приехали, у неё уже привычка) первой пробует еду сама, нарочито-небрежно давая понять, что никакой отравы здесь. На самом деле, больше собственного успокоения ради, чем прагматичной цели для, поскольку никто из них этого не требовал.       Даже изначальная линия поведения с Нагато им самим была воспринята как приятный бонус понимания, а не как действительно необходимый ритуал.       Итачи, впрочем, тоже, кажется, относится к этому жесту с аристократичным благородством. Впрочем, считывать эмоции на его лице всё равно, что проводить анализ изменений мимики у гипсовой статуи: есть, конечно, определённая вероятность положительного результата, но она равна вероятности встретить хрестоматийного динозавра на улице.       Учиха забирает себе одну шпажку, но медлит так, словно ему и не к лицу такие детские мелочи. Кэт, двигаясь по наитию, пусть иногда и подводящему, снова поворачивается к нему спиной. Надо вымыть посуду. И, может, зная клан Учиха с этими их странностями, ему так будет легче.       Шумящая вода разгоняет мысли и жжёт температурой кожу. Кэт вся уходит в бытовое обустройство, прокручивая в голове все необходимые мероприятия. С едой, кажется на ближайшие несколько дней решили: не зря же, в конце концов, она весь день слабовольно ретировывалась на кухню. Дальше — одежда и мелкие потребности (память услужливо подкидывает пресловутые молитвенник, алтарь и жертв).       И хотя бы немного культурных мероприятий, потому что Нагато всё-таки просил об адаптации, а не напрашивался вместе с остальными в вечные содержанки. Правда, о том, как будет выглядеть эта адаптирующая афиша, Кэт старается не думать, учитывая, что банальный поход в магазин за продуктами уже закончился насилием и покушением на убийство.       Нет, ну просто типичный день в провинциальном городе.       Кстати, интересные наблюдения из совместного существования с Акацки номер неизвестно-какой. Просто ремарки ради. Если вдруг вам (не дай Вселенная) не посчастливится принимать у себя Итачи Учиху, тактика «отвернись и делай вид, что его здесь нет» — рабочая. Кэт проверила.       Когда она поворачивается обратно, на тарелке лежат две опустевшие шпажки. А за столом сидит непробиваемый в своём равнодушии Итачи. Картина, достойная кисти Микеланджело наравне с «Сотворением Адама», ну правда. Кэт бы рассмеялась в голос, если бы ей было чуть менее страшно, чем сейчас.       Сейчас она лишь опускается напротив, выцепляя шпажку, которую уже попробовала, и делает более весомый укус. И очень старательно не смотрит, когда Учиха тоже берёт ещё одно данго, окончательно опустошая эту предложенную тарелку.       — В пароварке было бы вкуснее и красивее, — задумчиво выдаёт, смакуя кусочек и почти-почти поддаваясь на обманчивое ощущение, что она просто сидит на кухне после тусовки (на которые, правда, не ходит), в три часа ночи, подпирая кулаком подбородок и рассуждая о жизни. — Но удовольствие дорогое…       — Данго?       — Пароварки.       Диалог, достойный «Оскара». Итачи кивает так, словно понимает, о чём она говорит (ну или в их мире нет микроволновок, но есть пароварки и холодильники, интересная эволюция, конечно). И опустошает свою шпажку так, что Кэт не успевает даже уловить этот самый момент поедания.       Она вопросительно кивает на общее большое блюдо, куда выложила остывать всё остальное. Но Учиха качает головой. Его плечи опускаются — то ли от усталости, то ли расслабленно. И Кэт чуть успокаивается следом за ним: угодила. А мать всё одаривала упрёками её уровень кулинарии, мол, и замуж её не возьмут.       Ох, мамуль, здесь проблемы посерьёзнее замужества нарисовались. Тут либо ты вкусно готовишь, либо сама на стол отправляешься. Фу, ну что за мерзкие аналогии…       — Саске всё время всё за мной повторял в детстве, — вдруг выдаёт Итачи, и Кэт замирает, чуть вздрогнув. Она даже не дышит, кажется, лишь бы не сбить монолог, пока внутри все эмоции хреначат по костям, мышцам и черепной коробке, почти сбивая её на мелкую дрожь. — Маленький брат даже свои предпочтения под мои подстраивал. Соглашался на всё, если знал, что мне это по нраву. Единственное, что не смог принять, — данго. У нас всегда был полон дом сладостей. Но он только нос воротил, хотя и упорно пытался повторить за мной, потому что я всё это едал достаточно часто. В конечном итоге, родители очень убедительно попросили меня не наедаться данго при нём: нехорошо дразнить ребёнка. Но он был… умилителен? в этих своих попытках выстроить на мне собственную личность.       Кэт кажется, что у неё лихорадка, температура и слуховые-визуальные галлюцинации — всё сразу. Только так она может объяснить себе это внезапное откровение. Итачи сейчас произнёс больше слов и взаимосвязанных предложений, чем за всё время пребывания в этой квартире и вне её. Кэт не позволяет себе вздохнуть, но дыхание и так перехватывает.       — Наверное, я и сама в этом смысле «маленький брат», — почти одними губами наконец реагирует она, но даже так получает молниеносный взгляд Учихи и на пару долгих секунд тушуется. — У меня есть только старшая сестра. Я вечно хотела быть на неё похожей. Всё делала, только бы приблизиться к незыблемому авторитету. Её голос для меня всегда был решающим, сколько себя помню. И я достаточно поздно поняла, что тактика сама по себе проигрышная, и она — такой же человек, который тоже может ошибаться.       Итачи смотрит на неё непроницаемо-холодно.       — Хорошо, что поняла.       И Кэт согласно кивает, ловя себя на том, что сложенные под столом руки чуть подрагивают. До её сознания запоздало доходит, что он почему-то решил ответить искренностью на искренность, проявленную ещё в магазине. А она своей историей наверняка снова вывела на табло неравный счёт.       Так, а теперь вопрос: как отмотать время назад?       Тянет сказать что-нибудь, что выскажет уверенность в том, что Саске пошёл той же дорогой (пусть в глобальном смысле это, наверное, и не совсем так), но, как известно, лучше враг хорошего. А Кэт не знает, имеет ли она на это суждение право. Пожалуй, что нет.       А что говорить-то?       Итачи смаргивает и поднимается с места. Кэт не дёргается только потому, что его движения настолько невесомо-быстрые, что она даже считывает их уже после того, как Учиха ставит тарелку в раковину, а данго из общего блюда убирает в холодильник.

Она окончательно уверяется, что бредит.       Сидят в тишине ещё минут пять, пока Кэт приходит в себя, мучая своё несчастное данго. Итачи, видимо, решает, что с подпиранием стены он справился на «отлично», поэтому остаётся на стуле, только двигается ближе к окну, руку на подоконник кладя.       И пугая кошек.       Котя, переселившаяся было ближе к улице, тут же с шипением отскакивает обратно к Кэт. Остальные, впрочем, тоже ретируются, если не под защиту «и.о. хозяйки», то в ванную. Итачи смеряет их странным взглядом, словно бы губы поджимая.       Кэт перехватывает белую кошку, качая головой: нет, это слишком странная реакция. Особенно странная на фоне реакции на Хидана. Не будь он упомянут всуе, как говорится.       — Ужин — без меня.       — Я поняла. Тогда скажи, как захочешь — я подогрею.       Внезапные реплики — его конёк, ясно. Если Учиха и говорит, то только когда никто не ждёт уже, чтобы напугать до чёртиков. Вниманием Итачи тут же завладевает микроволновка. И плита — сразу следом. Он, что, выбирает сейчас между двух зол?       Учитывая «умение» Марии Григорьевны выбирать технику — оба зла одинаково злы.       Ну… с плитой он хотя бы знаком.       — Я справлюсь и сам.       Ага, а Кэт потом оплачивать издержки после пожара в квартире.       Не то что бы она сомневалась в его способностях, но…       — Я бы не советовала использовать плиту. Мне самой не по себе её включать, учитывая её почтенный возраст, — Кэт с Котей на руках поднимается со своего места, выкидывая пустую — наконец-то! — шпажку и подходит к микроволновке. — В СВЧ-печи — быстрее.       Что ж, кажется, обещанная адаптация, да? Урок номер раз. Посещаемость — один к пяти.       Она быстро объясняет основы. Так аккуратно, словно просто новшество рекламирует, а не акцентирует внимание на том, что человек напротив чего-то не умеет: для него это может быть сродни личному оскорблению, она уверена.       «Каждое нажатие на большую кнопку — тридцать секунд. Пища обычно греется за минуту-полторы, если не вынута из морозильника. Но если ещё холодная, всегда можно добавить время. Подогреваешь что-то мясное или похожее на рагу — лучше закрыть специальным куполом. Идёт в комплекте. Иначе будут брызги…»       — Ты используешь не любую посуду.       А… А он внимательный… Кэт уже почти начала забывать, что имеет дело с шиноби. И вместе с чакрой здесь имеют место и природная внимательность, и обострённые инстинкты при всех спорах об их наличии у человеческого создания. Ей не по себе. Её снова убедили в опасности этих треклятых «гостей».       — Не любую, но там исключений — даже я путаюсь. Чтобы не усложнять: я сама использую только вот эти четыре тарелки. Они точно подходят. Кружка — любая из представленных.       «Представленных»? Прямо спикер на выставке, ей-богу!       Итачи слушает внимательно. Наверное, и правда, с ним будет меньше проблем во всём, если дело не касается разговоров, потому что разговоры Кэт в принципе пугают. Любые. А тут — так и вообще хождение по минному полю. Он прагматичен и с бытовыми вопросами справляется на ура. Просто мечта, а не сосед по квартире.       Если не брать в расчёт… свойственное Учиха поведение, со всеми их странностями… Но, как говорили великие: «It’s just my opinion though no need to go spreading it around».       Практикой «урок» не заканчивается только потому, что Кэт отдаёт себе отчёт, что начни она строить из себя заправского наставника, её быстро поставят на место. Быстро и потенциально болезненно.       Но Итачи кивает понимающе — и ей не остаётся ничего, кроме как считать урок завершённым и опуститься обратно на стул, переставая нервировать всё ещё находящуюся у неё на руках Котю, которая и так смотрит на Итачи, как будто встретилась с Фредди Крюгером лично (если бы кошки знали, кто это вообще, конечно, но другой аналогии Кэт в голову не приходит) и готова давать отпор до последнего.       — Это просто.       — Ну… одна из моих прежних соседок по квартире, которая тоже снимала здесь комнату, чуть не спалила квартиру, поставив разогреваться оладушки. Техника…       Будь Итачи поразговорчивее, он бы наверняка высказался по поводу умственных способностей этой самой соседки. Поэтому Кэт покачивает головой, вспоминая черноту последствий на стене и запах угарного газа, державшийся в квартире всю следующую неделю, и разводит руками, апеллируя к ненадёжности всего, что сложнее костра.       — Познавательно.       Это что, высшая степень похвалы от Учихи Итачи?       Да, Кэт, шутки у тебя паршивые и не в тему…       — Обращайтесь.       Она пожимает плечами, запрокидывая голову так, чтобы упереться затылком в стену. Позволяет себе проявить некоторую усталость. В любом случае, думать, что никто из них не понимает, как их присутствие её выматывает, — глупо. А держать лицо перед ними Кэт не обязана. Звучит это, правда, так, словно она убеждает в этом сама себя…       Тишина перестаёт быть настолько терпко-вяжущей. По крайней мере, не воспринимается так остро и с надрывом, как в самом начале. Чуть… привычнее?       — Страх сковывает и загоняет в рамки. Глупо бояться того, на что не можешь повлиять, — вдруг выдает посреди безмолвия Итачи, провожая подозрительным взглядом проходящего на улице человека. Кэт морщится, прекрасно понимая, что он имеет в виду. — Если они решат тебя покалечить, то страх или его отсутствие ничего не изменят.       Итачи, а ты не пробовал пойти в психотерапевты? Такое спокойствие принёс…       — Я же не могу это выключить по щелчку пальцев. И вообще, как раз то, что я не могу ни на что повлиять, пугает меня больше всего. Я — то, что здесь называется control-freak.       Итачи отмалчивается. Не считает нужным продолжать настаивать. Но Кэт всё равно распахивает глаза. В голове — червячок чего-то подозрительно-нехорошего прогрызает себе дорогу к самому мозжечку. Так. Это либо déjà vu, либо… либо неизвестно что.       Сбой в матрице, чтоб вас!       Хотя, строго говоря, по факту этот сбой произошёл уже в тот момент, когда в её квартире оказались пятеро преступников из аниме детства. Сейчас это уже не сбой. Это реальность.       Одна мысль лучше другой, правда…       — Я к себе, если можно, — она поднимается на ноги, потирая переносицу: если продолжит думать — ни к чему хорошему это не приведёт. Кивает уважительно, прощаясь, субординацию мнимую соблюдает. — Нужна буду — зовите.       Кэт даже не удивляется, когда Итачи поднимается следом. Что ж, её ремарка о надзирателях, меняющихся и работающих посменно, только что обрела объективно подтверждённые очертания. Они вместе доходят до дверей — в её комнату и в коридорчик, ведущий в их вотчины. Учиха молчаливым спутником отделяется, направляясь к себе.       Кэт говорит прежде, чем успевает себя затормозить.       — Можно спросить? — он останавливается в дверном проёме. Оборачивается. И она видит (наверное?) несколько удивлённые нотки, но не может различить их характер: это удивление одобрения или то удивление, когда неприятная особь вдруг подаёт голос, когда ты этого не ждёшь. Учиха кивает, даже делая едва заметное абстрактное движение ладонью. — Почему ты так отреагировал на ту фразу? Вернее, не так. Сначала извини, если она тебя задела. Но я всё пытаюсь вспомнить, откуда она. И, знаешь, она как будто… из меня? В смысле, как будто я взяла её из головы. Без отсылок…       Она частит, пользуясь его покровительственно-снисходительным согласием. Даже позволяет себе жестикулировать. Немного. Гораздо меньше, чем обычно.       Итачи чуть-чуть наклоняет голову набок. Его глаза выразительно сужаются. Кэт почему-то кажется, что он так становится похож на Орочимару, даром, что не так долго был его напарником. Аж почти передёргивает.       — Слишком много лишних слов.       Льдистость тона отрезвляет, но в голосе нет никакой злости или раздражения. По крайней мере, он их не показывает. Только смотрит долго, думая, стоит ли овчинка выделки снова проявлять эту проклятую искренность. Кэт старательно выдерживает этот взгляд, гулко-тяжёлый, до черноты мрачный. Но не враждебный. Ну или ей хочется, чтобы он после всего произошедшего им не был.       Она смотрит в ответ, вцепившись пальцами в сиденье.       — Отец часто употреблял эту фразу. Точь-в-точь. Говорил, что это мысли одного из наших далёких предков. Опального, как я понимаю. Настроение всегда было соответствующее. Забудь, это была глупая реакция.       И уходит, кивая с долей… расположения?       Вселенная, да пресловутые статуи ангелов из «Доктора Кто» были куда предсказуемее и понятнее в спектре эмоций!