Притча о вере, доверии и адаптации

      Первое, на что взглядом натыкается Кэт, заходя в квартиру, — глаза Дейдары и он сам, возникающий в прихожей, стоит им скрипнуть дверью. Опирается плечом о дверной косяк в коридорчик и смотрит на троицу так, словно они виноваты в каждой беде в его жизни (и в пунктике на упоминания больниц, естественно, тоже виноваты они).       И, наверное, она бы отшатнулась, потому что мозг так услужливо подкидывает ощущение стали на собственной шее, но сейчас Кэт не может себе этого позволить. Всё её внимание перехватывают Конан и Хидан, которые в очередной раз готовы сцепиться.       Нет, поймите правильно, это вовсе не её, Кэт, проблемы. Вот только за ремонт квартиры, которую они потенциально разнесут, придётся платить ей, из своего кармана.       Хаюми, впрочем, сейчас предпочитает уничтожать соперника морально, взглядами и поведением. Но, во-первых, никто не может обещать, что так и продолжится впоследствии, а во-вторых, Хидан явно такой тактики придерживаться не будет. С другой стороны, попадать под чью бы то ни было горячую руку тоже особо не хочется.       Однако пока Кэт пытается понять, как, с какой стороны и к кому подступиться (все варианты грозят травмами разной степени тяжести), Итачи перехватывает инициативу с ловкостью жонглёра и буквально подталкивает её вместе с пакетами в сторону кухни.       — Но…       Фразу Кэт не заканчивает: обжигается об непривычно ледяной взгляд, призывающий остаться на месте и не вмешиваться. Лишь вскидывает побеждённо руки, отступая на полшага назад и бросая мимолётный взгляд на поставленный в угол у проёма сумки. Итачи кивает — больше для себя, кажется — и возвращается к остальным.       Ей так явственно намекают, что она в собственной квартире лишняя… Как будто она к родителям приехала, ну правда…       — Ремонтировать всё сломанное будете сами, — несдержанно успевает отчаянно буркнуть в спину, тут же жалея. Реакцию чужую, разумеется, не видит (что-то подсказывает, что она бы не вычленила её, даже если бы Итачи стоял к ней лицом), но всё равно уже выученно притихает, ожидая возможных последствий.       Браво, Кэт! Сначала ляпнуть, потом думать! Вот именно из-за таких затей твоя голова два раза чуть не рассталась с телом! Продолжай в том же духе — и, если твоей целью является уйти из жизни раньше времени, ты добьёшься своего…       На ум почему-то приходит совершенно неожиданное воспоминание из детства, как она вот так же притихла, даже не дыша, когда случайно разбила две тарелки сразу, находясь дома со старшей сестрой. Очень вовремя, большое спасибо. А главное — такая полезная в данной ситуации информация.       Кэт слышит приглушённые голоса в коридоре, но сознательно старается абстрагироваться. Ладно, не хотят, чтобы она присутствовала — ради всего святого, не очень-то и сам горит желанием. Пока не разносят квартиру, пусть говорят, о чём угодно.       Чем меньше она знает, тем меньше может рассказать на допросе.       Вселенная, что за мысли лезут в её голову?!       Кэт раскладывает продукты в холодильнике, отвлекаясь и в очередной за эти два дня раз почти-почти признаёт правоту матери, которая на любое подавленное настроение дочери твердила про то, что «надо заняться делом — и дёргаться не будешь». Да, мам, это способно помочь даже при наличии шести незнакомых человек в твоей квартире…       Наверное, только в таком случае это и поможет, честно говоря.       Надо бы позвонить владелице квартиры, хотя бы узнать масштаб проблем до какого числа она планирует оставаться в этом своём санатории. Но делать это вот так втихаря Кэт как-то уже особо и не хочется — слишком чревато, оказывается, не сообщать этой банде о своих действиях, намерениях и передвижениях. Хорошо хоть не требуют о ходе мыслей отчитываться.       Она уже начинает тушить мясо, засыпая сверху промытый рис, когда слышит шаги за спиной и скрип отодвигаемых стульев. Оборачивается, чтобы увидеть, как Конан выпрямляет спину, садясь (не позволяет себе ни секунды слабости), а Нагато смеряет Хаюми несколько беспокойным взглядом.       Тянет поинтересоваться, в порядке ли они, но лезть во всё это ещё глубже, чем она уже встряла, Кэт как-то не хочется. Потому более предпочтительной линией поведения кажется мягкое игнорирование: захотят что-то рассказать — расскажут сами.       — Хочу позвонить владелице квартиры, спросить, сколько её не будет и понять, сколько у… нас времени без необходимости что-то решать в плане жилья. Можно?       Кэт начинает говорить аккуратно, прощупывая почву, но очень стараясь не отвлекаться от готовки, когда перемешивает рис с мясом и накрывает крышкой, оставляя на произвол судьбы. Используемое местоимение выбирается с трудом и после достаточно долгой паузы: в конце концов тяжело себя ассоциировать с подобными личностями, но и отделять их от своей скромной персоны — идея откровенно дурацкая.       Она снова опускается на подоконник, на котором беззаботно-расслабленно отдыхает белая кошка и который, кажется, на ближайшее время становится и для Кэт вполне рутинным местом пребывания. Оглядывает аккуратно и Конан, и Нагато, переводя напряжённый взгляд с одного на другую и обратно. Узумаки и Хаюми её жест поддерживают, только переглядываются уже между собой, а не с Кэт, как будто вот так вот телепатически-молчаливо обмениваются мнениями.       — Кэт, — наконец вздыхает Нагато, даже чуть вперёд подаётся. — Тебе не нужно спрашивать у нас разрешения. Если ставишь в известность — уже прекрасно.       Ага, изумительное предложение-одолжение! А потом придут двое из ларца, разных с лица, и, что называется, «гражданин получит по е-баллу» за самодеятельность и свободомыслие. Спасибо, не надо, лучше уж перестраховаться, чем потом отлёживаться в больничке, пока эта великолепная пятёрка будет громить квартиру.       Кэт пожимает плечами, бездумно проходя ладонью по белой шёрстке лежащей рядом четвероногой, мол, «да-да, всё это, конечно, прекрасно, спасибо большое, вы лучшие и всё такое, но я лучше перестрахуюсь и всё равно буду спрашивать», и вынимает телефон, как-то неосознанно поглядывая в сторону прихожей, словно сейчас на тихий звук гудков сюда примчатся вообще все, желающие её скорейшей кончины.       Пока идут гудки, Кэт для чего-то отмечает про себя, что Нагато выглядит не в пример более отдохнувшим, чем когда она увидела его впервые. Хотя, как подсказывают её скудные медицинские познания, для каких-то заметных изменений во внешности вроде бы ещё слегка рановато. Кэт закусывает язык, с которого уже готова сорваться дежурная реплика-напоминание про необходимость пить таблетки.       Всё же долгие годы ухода за болеющей бабушкой дают свои плоды и даже, своего рода, профессиональную деформацию порождают. Сравнение, конечно, ужасное, но, честно говоря, учитывая состояние, в котором находится Узумаки, имеет смысл.       — Да, алло.       — Мария Григорьевна, здравствуйте!       «Извините, а вы не могли бы остаться в санатории на всю жизнь, пожалуйста?»       Кэт даже почти улыбается, чтобы тон звучал искренней и менее дёрганно-нервным (а то владелица ещё подумает, что она здесь устроила пожар, взорвала плиту, затопила подвал, убила соседей — и всё сразу, одновременно; и всё равно это будет преуменьшением опасности ситуации, кстати, ага), и потирает переносицу бездумно.       — Ой, здравствуй! Я тебя и не признала сразу: богатой будешь! — Мария Григорьевна щебечет-тараторит так рьяно и торопливо, что ещё чуть-чуть — и снова обеспечена мигрень. Вот именно поэтому Кэт ненавидит звонить кому бы то ни было в принципе, а ей — особенно.       А вот богатой стать было бы неплохо. Хотя бы ровно настолько, чтобы содержать пятерых представляющих опасность, как для друг друга, так и в целом для общества людей, косящих под нукенинов слишком усердно.       — Да вот, решила позвонить, узнать, как у вас дела, — Кэт и не знала, что умеет так красиво и искренне врать, особенно под двумя следящими взглядами. Ни дня без открытий, правда?       — Ты не поверишь! — начинается! Хорошо, если она успеет урвать хотя бы крупицу информации из предстоящего потока сознания. — Наверное, это лучшее учреждение, в котором я была! И еда, и физиотерапия, и занятия — хоть и домой не возвращайся! Вчера вот, например…       Для того, чтобы добыть информацию, иногда нужно запастись недюжинным терпением — закон шиноби номер неизвестно-какой. И Кэт терпит, вовремя поддакивает и вообще создаёт видимость бурной вовлечённости, насколько ей позволяет гиперактивная манера разговора собеседницы. А сама сидит на том же подоконнике, забравшись уже с ногами, и смотрит в одну точки, подперев ладонью лицом.       Показательно, что Котя от звуков телефона предпочитает отойти: видимо своеобразная гиперопека, которой Мария Григорьевна одаривает с барского плеча своих животных, часто переходя на ругань, передаётся даже через исходящий беспроводной вызов. Кэт успокаивающе опускает ладонь на белую шерсть.       Её бы кто вот так вот успокоил… Или хотя бы попытался.       На сидящих перед ней Конан и Нагато она не смотрит принципиально, хотя взгляды их тяжело не почувствовать даже с той степенью невнимательности и отсутствия «шестого чувства», каким наделена Кэт. Если она хотя бы взглянет хоть на кого-то, если позволит себе «вспомнить» об их существовании — вся её актёрская игра пойдёт по накатанной в глубокую пропасть.       Проходит минут десять, за которые, между делом, Кэт успевает ответить на все заданные вопросы, рассказать, как прекрасно питаются кошки и что ведут они себя ещё лучше, чем едят. Успевает поделиться, что дом в полном порядке (мысленно нервно и совсем невесело усмехаясь: «пока что») и она убирается здесь почти каждый день.       А в остальное время Кэт слушает. Весь восторженный тайфун мыслей, переливаемых в слова. Про пятиразовое питание, про отношение персонала к постояльцам, про лекарства, массажи и процедуры во всех подробностях. И тот самый единственный упрёк в адрес санатория: «жестокое обращение» с обитающими на территории бездомными животными. Само собой. Напротив: было бы странно, не найди Мария Григорьевна там каких-то «несчастных» четвероногих.       — … Даже жалко, что двадцатого августа домой придётся, — сокрушается, подводя фантомную (очередную за весь разговор) черту в собственном монологе. И, по-своему интерпретируя ответную тишину (на самом деле вызванную тем, что тут же подобравшаяся Кэт делает мысленные пометки по датам и рассчитывает сроки), поясняет: — Ну правда! Я, конечно, и так взяла самый продолжительный срок, месяц, но всё равно… Живу, как на курорте, волноваться ни о чём не надо, нервничать из-за… этого гадёныша, прости Господи, тоже не приходится. Абсолютная благодать.       Кэт почти видит этот её типичный жест прикладывания ладони куда-то к ключицам в порыве эмоций, но даже внимание не заостряет.       Значит, у них есть около месяца: Мария Григорьевна уехала пару дней назад, а до двадцатого августа — прорва времени. Ну… хоть какое-то послабление, и на том спасибо. А то Кэт уже почти перестала было верить, что удача вообще может не то что улыбаться, а хотя бы поворачиваться к ней лицом.       Как она умудрилась выбить себе месяц в санатории?!       Какая разница уже? И хорошо, что выбила: баба с возу — кобыле легче.       Да нет, надо бы знать лайфхаки, а то, кажется, нам с таким графиком и с такими гостями, тоже скоро путёвка в санаторий понадобится.       Нам если что-то и понадобится, то уже далеко не путёвка в санаторий, а направление в психиатрическую клинику…       Отличное начало, кажется, пора заканчивать. Наверное, по распределению миссий в мире шиноби эта была бы где-то очень близко к S-классу, учитывая специфику диалогов и сложность выуживания информации. Кэт выдыхает. Миссию ещё надо закончить и отчёт подать в соответствующие инстанции.       — Я так рада, что Вам нравится. Помню, Вы беспокоились, что сложно будет адаптироваться и вообще вот это вот всё, — не та реплика, ой, не та, сворачивай в другую сторону, пока она в воспоминания не ударилась! — У вас там, наверное, распорядок, не хочу отвлекать ещё больше…       Этот намёк не считает разве что глухой.       — Ох, и правда! Я почти завтрак пропустила! Всё, надо заканчивать, иначе так и процедуры пропущу, а у нас здесь с этим строго. Ну и хорошо, наверное! Здоровье бережного отношения к себе требует! — хотя, забудь, здесь любая реплика повлекла бы за собой пространные рассуждения на тему и без темы вовсе. — Спасибо большое, что вот так поговорили хорошо, ты, знаешь, звони в любое время, я всегда минутку найду!       — Да, конечно, я ещё позвоню, если получится! — да не приведи Вселенная, — Спасибо за разговор и приятных процедур! До свидания!       Кэт выдыхает только тогда, когда слышит короткие гудки, и наконец заставляет себя отвести приклеенный взгляд от пятнышка на полу, в чьём реальном существовании она уже в принципе не особо-то и уверена. Жмурится, потирая переносицу. Даёт себе время на передышку. Благо Конан и Нагато это позволяют.       Не позволяют только приближающиеся шаги.       Итачи.       Не то что бы Кэт уже научилась различать их по шагам (у неё, конечно, было не самое классное детство, но не настолько), но автоматически-неосознанный взгляд, лихорадочно кидающийся в сторону звука, вполне чётко определяет всё, что нужно.       — У нас есть почти месяц, — и с невесёлым смешком, едва-едва заметным (они, впрочем, стопроцентно заметят — и к гадалке не ходи), исправляет сама себя, поднимая руки побеждённо и сползая с подоконника, чтобы проверить, как там мясо: — В смысле почти одна луна, или как там у вас. Короче, двадцать шесть дней. Этого времени достаточно?       Впервые за долгое время смотрит напрямую на Нагато: он просил дать им время в обмен на её, Кэт, жизнь. Ладно, это звучало не совсем так, но, как она успела понять, именно в этом суть их «договора» и заключается. Он намёк понимает.       — Если поможешь…       — Если меня никто случайно не грохнет…       А ещё если Кэт не обанкротится окончательно.       Узумаки, кажется, уже готов в который раз повторить своё альтруистично-выраженное «тебя никто не тронет, не бойся, нас, мы белые и пушистые», но останавливается, спотыкаясь взглядом сначала о порезы и синяки на руках Кэт, а потом и вовсе метафорически падая, когда смотрит на Хаюми. Молчит. Только кивает. И впервые за всё время в глазах, обращённых к Кэт, сквозит неподдельная серьёзность в её же адрес.       Она выдыхает, в очередной раз сдерживая скулёж.       — Если кто-то хочет данго, я могу сделать его к вечеру, — предельная аккуратность-безадресность в реплике (мало ли, вдруг Учиха её на вилы подымет, начни она с ним разговаривать о сладостях, показывая его «слабости»; лучше перебдеть, чем… умереть, ага) и небрежное движение плечом, как будто Кэт замечает это так, между прочим. — Сейчас приготовлю еду — и немного отлежусь в своей комнате, мне надо обдумать всё это. Можно?       Делаем вид, что всё в порядке вещей, пока можем.       — Кэт, — да, да, «ты можешь не спрашивать у нас разрешения, мы не террористы» и всё такое, слышали уже; но ты же прекрасно понимаешь, почему она об этом каждый раз спрашивает, Нагато? — Только помоги нам с перестановкой ближе к вечеру. Есть пара доработок, которые надо реализовать.       Да, он действительно уже понял, потому и внимание не заостряет. Тоже делает вид, что всё в порядке вещей. Интересно, как быстро они все начнут притворяться, что всё в норме. И как быстро перестанут, если притворство станет реальностью.       Фу, какой омерзительный ход мыслей.       — Да, без проблем. Позовёте, как нужна буду.       Кэт на уровне периферического зрения отмечает, как Итачи занимает место на подоконнике и следит за ней неотступно. Удивительно, но Котя шарахается от него, как от прокажённого, чуть шипя. Странные всё же кошки создания: на откровенно поехавше-агрессивного Хидана с манией насилия реагируют так, словно он здесь живёт уже пару лет и каждый день их неустанно кормит, а на подчёркнуто безэмоционально-спокойного Итачи (особенно учитывая связи того с ниннеко) шипят и щерятся. Кэт бы действовала ровно наоборот. Но приходится дёргаться ото всех, пусть и с разной степенью активности.       — Была бы прекрасной куноичи, — вдруг ни с того, ни с сего замечает Конан, поднимаясь и подходя чуть ближе. Кэт вздрагивает (вот, кстати, про «дёргаться», да) и поражённо-вопросительно оборачивается, сталкиваясь с непривычно (как будто она уже успела ко всем ним привыкнуть) светлым взглядом со сквозящим полусмешком. Хаюми даже поясняет с готовностью. — Так вытаскивать информацию — талант. Мне — отключиться на первой минуте.       Не отключилась она. Ни на секунду не отключилась. Слишком осторожная и ответственная до максимализма, не позволила бы это себе ровно так же, как не позволила проявить болезненность. Просто пытается то ли успокоить, то ли тоже сделать вид, что всё, как обычно. Говорит всё так же неловко-безместоимённо. Скомканно-сдержанно. Снова избегая этого пресловутого личного «я» в используемых выражениях. Но пытается наладить общий язык. Зачем-то.       Кэт ведёт плечами, мол, ладно, как скажете.       Сейчас ей больше всего хочется одиночества. А одиночество — хоть и крайне условное — она сможет получить, только приготовив еду и ретировавшись — снова — в свою комнату.       Одиночество, как выясняется, её не хочет.       А выясняется это ровно в тот момент, когда Кэт снимает с плиты уже приготовленный рис с тушёным мясом и ставит на столешницу остывать. Когда из комнат раздаётся какой-то странный грохот. Когда она обменивается обеспокоенным взглядом с Итачи — единственным, кто остался сейчас на кухне, недалеко от неё (Кэт воспринимает это как «необходимую меру безопасности», без которой такие люди, как Акацуки просто не могут обойтись; она продолжает делать вид, что привыкает), — и следом за ним почти за секунду преодолевает всё пространство между кухней и их комнатой.       Итачи зачем-то хватает её за предплечье, как будто Кэт сама не догадается остановиться и пропустить его вперёд, чтобы, если вдруг что, её не задело взрывной волной, будь то фигуральной или реальной.       Кому она так искусно (нет) пытается заливать, Вселенная, её же здесь в любом случае заденет, что бы там сейчас ни происходило. Эта квартира — под её, Кэт ответственностью, в конце концов. И ей отвечать за её сохранность перед владелицей.       В любом случае, она не мешает Итачи залететь в коридорчик с дверями, ведущими в «отель для нукенинов», как Кэт уже успела это характеризовать, первым. Лишь замечает, что он передвигается невероятно быстро, но при этом совершенно не выглядит… торопящимся? … таким, какими выглядели бы другие люди при той же скорости. Как будто это его обычная манера передвижения. На секунду она даже успевает обеспокоиться, а не при них ли всё ещё их чакра, пусть и в совершенно небольших количествах.       На секунду.       Пока не следует аккуратно за Учихой налево, в их с Хиданом комнату, и не замечает разбросанные на полу вещи и треснувшую рамку одной из картин, так же брошенной на паркетно-линолеумное покрытие.       Треснувшую. Сука. Рамку. Мацураси, чтоб тебя!       — Выскреби всю эту дрянь отсюда…       Хидан тянет это так меланхолично, как будто всё так и задумывалось, но по резким движениям видно, что это, скорее, была спонтанно выпущенная агрессия. Кэт сама таким страдает; она слишком хорошо знает, как подобное выглядит. И если так пойдёт и дальше, от её дома не останется камня на камне. С другой стороны, он хотя бы пытается эту самую агрессию перерабатывать, уже внушает доверие. Не убить никого куда предпочтительнее, чем не разнести дом (хотя оправданий для владелицы квартиры Кэт всё ещё не придумала).       — Мы планировали заняться перестановкой к вечеру, — с той же меланхоличностью отвечает Итачи, прислоняясь к косяку. Позади появляются Дейдара, Нагато и Конан.       Мацураси хмыкает.       — Да ради Джашина, хоть через неделю, ваши планы меня не колышут, — и щурится, перехватывая взгляд чёрных глаз. Спокойствие в его голосе пугает, хоть он и разводит руками в стороны эмоционально-дёрганно. Кэт хочется слиться со стеной. Хидан посмеивается-щерится. — Мелочь, давай, шевелись! Место освобождай, комната и так с толчок величиной.       И, видимо, уже как-то по инерции берёт в руки старенький телевизор, готовясь выдернуть его вместе с проводами и, к гадалке не ходи, свалить куда-нибудь на треснувшую рамку.       А у них, что, есть телевизоры, что он так безбоязненно это делает?       Да, очень своевременная мысль.       — Не трогай ничего, поставь, я сама уберу сейчас — голос даже почти не дрожит, когда Кэт, не получив никакого вмешательства со стороны остальных (поддержка уровень «Акацуки»), обходит Итачи, чуть приподнимая примирительно руки. Вспоминает про агрессивное отношение к приказам и добавляет унизительное почти: — Пожалуйста.       — Валяй.       Хидан отфыркивается и отходит чуть назад, скрещивая руки. Кэт чувствует себя, действительно как на арене цирка, когда аккуратно забирает телевизор, унося его в прихожую (повезло, что он действительно небольшой и не такой тяжёлый, какими обычно являются такие вещи корнями из Страны Советов), а возвращается уже с пакетом, аккуратно складывая туда всё, что раскидано по полу, и благодаря Вселенную, что не было ничего бьющегося: нужно просто переместить всё куда-нибудь.       Никто из собравшихся не вмешивается. Даже не пытается. Ну и где ваше хвалёное «гарантирую тебе безопасность, мы котики, не бойся»? Лиц их Кэт естественно не видит. Но взгляды чувствует каждой клеточкой. Наблюдают, как будто пытаются выяснить, как она справляется без их помощи. Великолепно.       «All the eyes on me in the center of the ring, just like a circus»       Хотя, с другой стороны, они и не уходят. То есть какую-никакую поддержку всё-таки оказывают. Вспоминается анекдот про «поддержку с воздуха», но Кэт молчит. В конце концов, может, они сами уже заебались друг друга ставить на место.       Насчёт картины она небезосновательно решает пока оставить её, как есть. В конце концов, Кэт сама уже разбивала светильник Марии Григорьевны (случайно, правда!) — и всё ещё не получила за это втык и требование материальной компенсации. Может, и здесь прокатит. Ну или владелица записывает все её косяки, чтобы в конце выставить счёт.       Ура, русский авось, а мы всё думали, когда ты явишься…       На самом деле, проблема со всем этим только одна. Модем. Скажешь про связь, интернет и коммуникацию — они могут и специально всё это разбить напрочь. Не скажешь — лишишься всего этого, потому что другого места с сетевыми разъёмами в квартире просто нет.       Конструктивный диалог? Конструктивный диалог.       Помоги, Джашин…       — Вот эту штуку я убрать никуда не могу: тут провода особенные, таких больше в доме нет. А это — обязательное техническое приспособление в любой квартире, — пульс в висках колотится, как бешеный, когда Кэт заговаривает с Хиданом, мельком оборачиваясь в сторону Итачи: только сейчас вспоминает, что он вообще-то тоже живёт здесь. Слова взвешивает тщательнее, чем продавец товары на рынке. И ведь даже почти не врёт: ну куда в двадцать первом веке без модема, правильно? Только всё равно, кажется, забывает, как дышать. — Могу оставить здесь?       Ей бы — да белый флаг сейчас в руки с её-то «дипломатическими навыками».       Хидан щурится. Сердце пропускает пару ударов.       — Хоть кто-то в этом клоповнике не считает, что я кому-то что-то должен, — Кэт непроизвольно дёргается, когда Мацураси делает позволительно-снисходительный жест рукой. — Оставляй, это не мешается.       Чему конкретно мешает всё остальное, она решает не уточнять.       — А подставку какую-нибудь можно, чтобы не на весу был? Есть тренога маленькая вместо этого огромного комода.       — Можно.       Кэт чувствует себя, как на переговорах с террористами: шаг вправо, шаг влево — и попадёшь на мину неминуемо. Хотя, почему «как»…       Комод, занимающий огромную часть «хозяйской» спальни, к счастью, оказывается на колёсиках (а то тут так много потенциальных помощников, что не будь этих колёсиков, она даже не знала бы кого попросить, ага…). Вскоре в комнате не остаётся буквально ничего, кроме кровати и раскладушки. Даже какие-то пакеты из-под постели отправляются всё в тот же шкаф в прихожей.       Кэт выдыхает, только когда ставит на миниатюрную самодельную треногу модем и удостоверяется, что точно вытащила всё, что можно было вытащить.       И на Хидана смотрит, как будто только что кандидатскую перед ним защитила и ждёт вердикта.       — Вот можешь же, когда надо, — вердикт отменяет потенциальную смертную казнь. — А теперь свалили все к демонам!       Кэт отступает в коридорчик моментально, периферическим зрением замечая аккуратно-укоризненное покачивание головы от Итачи, кому бы оно ни было адресовано. И там же понимает, что сейчас ей надо продолжать все эти перестановки, иначе она либо сорвётся, либо уйдёт в такой эскапизм, что достать её из оного будет практически невозможно.       — Давайте тогда сейчас разберёмся везде, если никто из вас не занят?       Чем они могут быть заняты в четырёх стенах!       — Если так же спиздишь всё из нашей комнаты, я тебя прикончу, — уже беззлобно усмехается Дейдара, разворачиваясь к ней спиной и проходя в помещение.       Ничего себе! Они все живые! А то стояли — статуи статуями.       Судя по виду Конан, если бы это было в её характере, она бы непременно выдала что-нибудь вроде: «если Кэт спиздит из нашей комнаты тебя, мы её расцелуем». Ну по крайней мере, это эмоция слабовыраженного гордого неодобрения заставляет думать именно в таком ключе.       Кэт вздыхает, потирая виски.       Вы же, вероятно, слышали, как трудно расставить все вещи в доме «по фен-шую», если придерживаться всех правил? Так вот, люди, которые это утверждают, просто никогда не пробовали расставить вещи в доме, полном ниндзя-отступников, каждому из которых нужно пройти курс психологической реабилитации (а кому-то — даже не один). Это квест посложнее миссии с вертолётиком из «GTA: Vice City».       Кэт утаскивает собственные вещи из комнаты почти подчистую, особенно технику, собственные книги и всё, что для неё самой важно именно в своей целостности, но под весомое «не делай из хаты пещеру, оставь ты всё это, хорош потихоньку всё лямзить!» от Тсукури и молчаливое согласие остальных, прекрасно понявших его аналогию с пещерой и её холодной пустотой, всё-таки оставляет комнату в покое.       — Если что-то будет нужно, ты всегда можешь зайти и взять, — с некоторым нажимом произносит Нагато, продолжая настаивать на своём «это твоя квартира, ни в чём себе не отказывай». Проблемы в этом аргументе начинаются уже хотя бы с того, что это вовсе не её квартира даже с юридически-правовой точки зрения.       — Да не дёргайся ты от меня, я и пальцем тебя не трону!       Дейдара мельком огрызается так беззлобно, как будто он добрейшей души человек, который занимается благотворительностью, а в свободное время переводит бабушек через дорогу.       Нет, ну пальцем ты, может, и не тронешь. А вот ножом…       Кэт всё равно дёргается и предпочитает держать дистанцию, насколько позволяет весьма ограниченное пространство.       Останавливается в дверях, окидывая единственную комнату, которую вообще может (могла, по крайней мере) называть в этой квартире своей, взглядом. Наверное, чище, чем сейчас, она не была никогда, сколько Кэт здесь живёт. Марии Григорьевне бы понравилось (ну если бы она закрыла глаза на то, что количество людей в доме уже сравнялось с количеством кошек, что совершенно недопустимо, и всё такое).       Выдыхает и мысленно взмахивает рукой, взгляд отводя.       Нет, ну она же хотела изменить свою жизнь.       Одни и те мысли в голове делают только хуже.       Кэт ловит себя на мысли, что для неё почти дико и одновременно невероятно удивительно то, как умело все остальные словно растворяются в квартире. Шесть человек в маленьких помещениях — не шутки, они бы должны все стакиваться и почти копировать броуновское движение, тыкаясь слепыми котятами друг в друга. Но «гости» так умело занимают пространство, словно Кэт всё ещё живёт, если не одна, то, как минимум, в компании самого тихого и неприметного сожителя. И то этот самый «сожитель» и заметен-то только потому, что они почти всегда оставляют с ней хоть кого-то для собственной безопасности.       Вот и сейчас, стоит ей развернуться в сторону кухни (там, в конце концов, надо прибраться, даже учитывая нелюбовь Кэт к наведению порядка) все так аккуратно исчезают и даже не бросаются в глаза, как будто мантии-невидимки надевают, сразу по окончании работы и конфликтной ситуации, как таковой, теряя к Кэт всякий интерес. Невесомо дают понять, что если они не хотят с ней взаимодействовать, она их даже не заметит.       — Интересно, удастся мне сегодня поесть, м?       Кэт снова непроизвольно дёргается (кажется, это становится привычкой) от негромкого — и от того даже больше пугающего — голоса за левым плечом. «Сожитель». Присматривающий. Последний человек, с которым ей бы хотелось оставаться наедине, даже беря в расчёт, что в действительности ей в ближайшее время одиночество грозит, наверное, даже меньше, чем конец света.       Дейдара недовольно морщится на её реакцию, бухаясь на стул. Пользуется тем, что остальных нет и занимает место чуть удобнее подоконника. Почти прорыкивает.       — Прекращай, уже реально нагнетаешь! — и глаза закатывает на пару секунд так, словно действительно не совсем понимает её недоверия. Словно это не его психика разогналась утром с нуля до ста за пару мгновений, превысив все возможные ограничения скорости, как таковой. Он вцепляется в Кэт взглядом-крюком, метафорически подвешивая её на крюк для мясных туш, и улыбается широко-широко, но невинности и даже хрупкого ощущения безопасности в этом взгляде примерно столько же, сколько в концлагере. — Эти все с утра наелись, а мне так не повезло, м.       Кому-кому не повезло?       — Рис ещё не остыл, и он на ужин, — разворачиваясь к нему корпусом, Кэт чувствует себя обычной советской женщиной, которой надо кормить целый полк голодных ртов, а в магазинах вообще ничего съедобного. Она разве что руки в бёдра не упирает, а полотенце, через плечо перекинутое, картину дополняет последним штрихом. — Могу предложить только чай с бутербродами пока.       Опция его, очевидно, не прельщает, несмотря на то, что…       — Валяй, — покровительственно-небрежный взмах руки в качестве отмашки. Кэт только в этот момент понимает, что Дейдара, смотря на неё, даже не мигал, а уж про разрыв зрительного контакта и говорить не приходится.       Она к холодильнику проходит с осторожностью дикого зверя. И Тсукури, мягко говоря, не создаёт благоприятный фон для налаживания контактов, когда с громким звуком, похожим на «бу», делает резко-выверенное движение в её сторону, из-за чего Кэт шарахается, отпрыгивая от него, и — со своей-то грацией картошки, вывалившейся из мешка, — налетает на стенку, больно ударяясь локтем. Дейдара смеётся.       — Ками, да расслабься ты, нахуй ты мне не сдалась, м!

«Бояться надо тех, из кого щипцами ничего не вытащишь и не спровоцируешь, и тех, о чьих намерениях ты не можешь сказать что-то конкретное, а уж никак не того, кто орёт о силе на каждом углу каждым своим действием»

      Голос в недрах памяти — тот же, что подсказал последовательность действий против приставленного к горлу ножа, — звучит, как нечто знакомое и до безумия близкое. Как что-то, чему можно доверять. Кэт чувствует, как рациональное мышление (она слышит голос в голове — одно это уже выглядит, как нехилый повод напрячься!) покидает ее, когда она неосознанно успокаивается едва слыша-вспоминая смутно знакомый тембр.       Мы думали, что хуже некуда, но снизу постучали.       С другой стороны, островок доверия (даже весьма странного и какого-то «неправильного» что ли) и стабильности (ну кукуха у неё отлетает стабильно, да, здесь не поспоришь) в обстановке полного эмоционального раздрая и всего происходящего сюрреализма — это уже огромное подспорье для того, чтобы не шагнуть с какой-нибудь крыши.       Кэт вынимает из холодильника колбасу и хлеб, заваривает чай, выбирая тактику игнорирования нападок и всех приколов, которые потенциально могут прийти ему в голову. Случайно бросает взгляд на свою полку со всякими снэками и тем, что естся крайне медленно. И прозревает.       Это должно ему понравиться.       А компромиссно-мягкой Кэт поможет чуть-чуть снизить градус напряжения.       — Хочешь попкорн? — мысль глупая, но в принципе… Ассоциативное мышление отрабатывает на все сто, когда подбрасывает Кэт нужное сравнение. Дейдаре это название мало о чём сказало, впрочем. Не понимаешь ты ещё своего счастья. — По-особенному обработанная кукуруза, как перекус очень хороша… При приготовлении гранулы лопаются с характерным звуком, почти взрываясь.       Она нарочито-небрежно пожимает плечами, останавливаясь. Последние слова — контрольным выстрелом в голову. У Дейдары загорается взгляд. Он даже подаётся чуть вперёд, когда она берет в руки коробку, похрустывая упаковкой, пока открывает и закрепляет пакет так, как предписывает инструкция.       Теперь бы не разочаровать.       — Если сейчас на звуки хлопков сбегутся все присутствующие, объясняться с ними будешь сам, — вопросительно смотрит на него, ожидая положительного ответа, когда подготавливает пакет для приготовления и отходит чуть в сторону, позволяя Дейдаре занять место прямо напротив микроволновки.       Тсукури на её замечание нетерпеливо машет рукой, мол, «вот когда сбегутся, тогда и будем разбираться» и двигается вместе со стулом ближе. Усмехается и следит за её движениями, как будто ожидает от Кэт какой-нибудь глупости несусветной типа, знаете, пера под ребро. Когда он почти-полностью теряет всю видимую опасность и почти становится ребёнком, даже от писка техники не дёргается, вперившись взглядом в подсвеченный внутренним освещением печи пакет.       Когда гранулы начинают лопаться, Дейдара всё-таки почти шарахается, но смотрит и слушает так восхищённо-восторженно, что Кэт отворачивается: ещё потом предъявит ей, что она видела его в эмоционально-инфантильном состоянии. Хотя, справедливости ради, явно старается сдерживать себя и нарочито небрежно ведёт плечом даже, но…       — Не выключай!       — Я не выключаю, просто добавляю время, потому что они ещё лопаются, значит, не приготовились до конца, — она примирительно вскидывает руки, потому что Дейдара вскидывается зверёнышем, стоит руку к переключателю потянуть. — Ещё полторы минуты.       Удивительно, но никто особо не пытается «сбегаться». Да и сам факт того, что они оставили их двоих без надзора после утренних… «недоразумений» (ай, как дипломатично!) выглядит для Кэт как-то странновато. Либо им настолько плевать на её жизнь, либо Нагато говорил что-то настолько аргументированное, что пронзило даже Тсукури. Два равноценных варианта, на самом деле: и то, и другое возможно примерно с одинаковым процентным соотношением, ага.       — Если ты после такого приготовишь мне бакудан ещё — цены тебе не будет, м, — всё так же обманчиво-небрежно тянет Дейдара, уже сидя за столом с тарелкой попкорна, чаем и двумя бутербродами. Смеётся высоко и сверкает взглядом в её сторону.       — Если ты скажешь мне, что такое бакудан… — аккуратно замечает Кэт, на всякий случай незаметно, как будто между делом отходя на пару шагов. Ну мало ли…       — Бля, если б я сам знал, мне б твоя помощь и не понадобилась, — фыркает агрессивно-холерически и делает какой-то абстрактный жест рукой, рассекая воздух, в ответ на её полувопросительный несдержанный взгляд. — Мне название зашло, не смотри так, м!       И вот этот человек представляет настолько огромную опасность?       Какой же уровень опасности тогда у остальных?

***

Flashback. Несколько лет назад.

      — Тебе легко говорить — ты воевал дольше, чем жил, — несдержанно огрызается Кэт, когда в очередной раз слышит этот его лекционный тон после неудачной попытки самообороны.       Огрызается — и тут же прикусывает губу виновато. Наверняка военная жизнь — совсем не то, чего ему бы хотелось, и напоминать об этом постоянно — вовсе не признак понимания с её стороны. Кэт отходит на шаг назад, даже чуть пригибаясь, но он лишь усмехается, видя её манёвры взглядом-рентгеном.       — Справедливо, — он поднимает с земли упавший нож и сам опускается на траву, жестом приглашая сесть рядом. Кэт, с которой, кажется, сошло семь потов, мысленно благодарит Вселенную. — Перерыв. На сегодня с тебя достаточно.       Она кивает, чувствуя, как от перенапряжения дрожат руки.       Сегодня они занимались слишком долго. И для искушённого отсутствием регулярных серьёзных физических упражнений организма это оказывается настоящим испытанием на прочность. Испытанием, которое, само собой, успешно проваливается. Кэт чувствует, как у неё кружится голова.       — Я не знаю. Меня как будто что-то сдерживает и сковывает. Я пытаюсь, но торможу и не могу сориентироваться. Представляю, что может произойти, если столкнусь с кем-то, кто сильнее и при этом сразу летит в бой, не даст времени принять решение, — Кэт не знает, что побуждает её говорить и объяснять, активно помогая собственному потоку мыслей жестикуляцией и смотря в его глаза и наблюдая за его расслабленным видом; за тем, как он аккуратно очищает оружие, проговаривая почти одними губами что-то вроде «надо подточить», но при этом — это видно — слушает так внимательно, словно собирается всё это впоследствии воспроизводить.       — Ты боишься того, как это будет выглядеть в реальных условиях. Глупо и по-детски. Бояться надо тех, из кого щипцами ничего не вытащишь и не спровоцируешь, и тех, о чьих намерениях ты не можешь сказать что-то конкретное, а уж никак не того, кто орёт о силе на каждом углу каждым своим действием, в том числе нападая на первого встречного, — полулениво тянет как-то даже почти сонорно, хотя таких полутонов в его голосе Кэт не слышала ни разу. Поясняет так терпеливо, что только диву даваться. — А ты же девочка сообразительная: не будешь совать нос, куда не надо.       — Это так не работает! Не всегда люди из разряда «дай только повод» обделены силой и навыками. Может, они просто холерики, — она пожимает плечами, активно вступая в предложенный спор. Он чуть вскидывает уголок губ на её противоречащие себе же доводы. — И вообще, страх — это важный вовремя останавливающий фактор. Если я не буду бояться последствий, то точно суну нос, куда не надо. Просто сейчас он слишком сильный, и я не понимаю…       — Тебе необязательно бояться медведя, чтобы знать, что лезть к нему в берлогу — плохая идея.       — Да, но мне обязательно бояться смерти… И боли…       — Весомо. Мне нравится ход твоих мыслей. Но всё ещё не то. Бояться смерти и не желать её прихода — разные ощущения. Тут то же самое.