Ноль Овна: По ту сторону

      Матье гостей сегодня не ждал, поэтому с утра ходил в пижамных штанах и футболке с анимешным принцем на груди. Появление в своей квартире Родольфо Мэт поначалу принял за глюк. Офигенный, конечно, глюк: в идеально пошитом сером жилете поверх угольно-чёрной рубашки и в тончайшего сукна брюках, соблазнительно облегающих бёдра красавчика-колдуна. Пока Мэт робко облизывал всё это взглядом, залипая на серебряном то ли клыке, то ли когте, поблёскивающем под расстёгнутым воротом, Родольфо, наступая, как терминатор, шаг за шагом оттеснил его в комнату, схватил за грудки и умело сделал подсечку. Мэт рухнул на неубранную с утра постель и охнул, когда сверху на него навалился Родольфо. Тяжесть оказалась приятной, колдунские рельефы под ладонями и того приятнее. Мэт тут же облапил упругие ягодицы и убедился, что убивать его за это не будут. Напротив, Родольфо одобрительно усмехнулся и склонился к самым его губам. Мэт в эту секунду ощутил эрекцию словно бы во всём теле одновременно. Целовался колдун сладко и жарко. Он вообще всё делал так, будто каждый его вздох оценивало профессиональное порно-жюри. Мэт одобрял: и взглядом, и хваткими своими руками. И остался послушно лежать, когда Родольфо оседлал его бёдра и сурово зыркнул, заметив, что Мэт потянулся за ним.       Родольфо начал расстёгивать пуговицы. Делал он это томительно медленно, как деревенская скромница, попавшая в сети ловеласа. При этом он так волнительно дышал и такие пылкие бросал из-под ресниц взгляды, что Мэт от этого эротического представления едва не кончил в штаны. Он подумал, что Родольфо такого конфуза ему точно не простит, и ловко подмял колдуна под себя.       Родольфо не стал мешать ему себя раздевать, предоргазменно выгибаясь и ахая от каждого касания к телу. Мэт ото всей этой порнухи почти озверел и только чудом не порвал брендовые колдунские шмотки. Обнажив желанное тело, Мэт окончательно влюбился в Родольфо, потому что тот оказался растянут и смазан. Потянув наружу блестящую от лубриканта анальную пробку, Мэт застыл в восхищении от увиденного. Родольфо даже пришлось выйти из образа и дёрнуть одуревшего от влюблённости пекаря на себя. Но Мэт не дал себя уронить: упёрся руками в матрас. Он хотел видеть момент соития. Он собирался трахаться медленно и со вкусом. По правде говоря, по части телесных ощущений Мэт был настоящим маньяком: он кайфовал от чувственных впечатлений, смаковал вкусы и запахи, любил всё руками, на ощупь. Он живенько стянул с себя одежду и растянулся рядом с распалённым и возбуждённым Родольфо. А потом закрыл глаза и начал изучать его тело губами и пальцами.       Если Родольфо и был обеспокоен затянувшейся прелюдией, то поначалу не подал виду: исправно стонал и подавался навстречу ласкающим его ладоням. И целовался вроде бы охотно. Но с каждой минутой напрягался всё больше. Он даже извернулся проверить, стоит у Мэта или не стоит.       − Хватит меня облизывать, − зловеще прошипел Родольфо, когда нащупал твердокаменный Мэтов член.       − Как скажешь, − жарко дохнул ему в шею Мэт. И встал на колени между разведённых в стороны ног злого как чёрт Родольфо.       Тот сразу подобрел, решив, что его сейчас энергично, а значит, быстро трахнут и отпустят. Подложенную под зад подушку Родольфо счёл заботой о своём комфорте и мысленно одобрил. Экстатический блеск в глазах Мэта тоже его не насторожил, ведь любоваться собой Родольфо считал для других обязательным. Иначе для кого он старается? Но кто ж знал, что Мэт захочет наблюдать не столько за ритуальным скольжением своего члена внутрь и наружу, сколько за реакциями любовника? Что он будет двигаться садистски медленно и высматривать на его лице отклик на каждую фрикцию? Родольфо мгновенно охватила паника. Изображать все эти нюансы он был не готов. Да и не приходилось ему никогда прежде! Ведь секс − дело животное, считал Родольфо, это простейшая телесная магия. Стоит раздразнить в другом внутреннего зверя, как можно расслабиться и перестать изображать страсть: клиент уже слетел с катушек и не поймёт, охвачен ли ты сейчас неземным восторгом или обдумываешь апелляцию по делу мсье Бернара. Но Мэт не набросился на него как голодный хищник! Где же Родольфо не дожал? Почему проклятый торчок не настолько впечатлён, чтобы через пять секунд кончить? Родольфо стало обидно до слёз. Он уже приготовился вырваться и без объяснений уйти. Голым! Но вдруг оказался придавлен к постели и услышал: «ну, что ты… дыши, просто… дыши», бережно пролитое в ухо. Этими словами как будто сделали инъекцию опия прямо в мозг. Родольфо растёкся, уплыл. Вернулся в тело, которому — на минуточку! − здесь и сейчас делают приятно. Словил наркоманский какой-то, замедленный, тягучий оргазм. И кто после этого, спрашивается, здесь колдун? Кристаллизоваться снова в снежинку ни сил, ни желания уже не было.       − Травка есть? — пролепетал Родольфо в целующие его губы.       Мэт добродушно усмехнулся и на ощупь достал из-под подушки косячок.

***

      Спелый августовский зной       Наливается в бокалы       Наших тел, что скорлупой       Лишь потрескивают вяло.       Шевелиться не с руки:       Расплескается настойка.       Дни тягучи и сладки,       Травный берег вместо койки.       Струйкой сыплется песок,       Утекая между пальцев.       Между высохших досок       Плещет тиной в ритме вальса.       Подгнивает на земле       Духовитых яблок россыпь,       В красных углях и золе       Осень роется на ощупь.       Наклонилось к голове       Солнце с жарким поцелуем,       Я валяюсь на траве       И ко всем его ревную.       Мухи топятся в меду,       Я пытаюсь выпить лето:       Все крадут и я краду       Лета сладкую конфету.       Тома торжествующе поставил точку и выключил коммуникатор. Новое стихотворение для выступления в поэтическом салоне мсье Венсана было готово. Да, секс отлично прочищает мозги, решил Тома. А ещё он пробуждает творческие силы, бодрит и… «Не написать ли оду сексу?», — озадачился он.       Секса стало в его жизни очень, очень много. Тома снова, как во времена прошлого горестного своего бытия, когда ничего было нельзя, а любовь его была для всех преступлением, снова был влюблён в своего Жана — до обморока, до судорог, до инфаркта. Тома трепетал и задыхался, едва приметив силуэт своего кумира в толпе гостей на светском рауте, краснел и спешно опускал голодный взгляд, встречаясь с ним глазами на совещании парламентской комиссии, наполнялся до горла кипящей смолой от самого невинного прикосновения и терял силы от простого объятия. Тома снова залип. Жан как и прежде стал его богом, слова Жана — заповедями, а его желания — священной волей Всевышнего. И чем отчаянней тонул Тома в расплавленном золоте этого чувства, тем меньше личного и человеческого оставалось в его сердце. Он перестал видеть жизнь простой чередой событий. Во всех житейских сюжетах он теперь различал судьбу. Тома с лёгкостью раскладывал в уме любую ситуацию на простейшие алгоритмы искусных манипуляций. Различал знаки бесконечности в деталях привычного быта. А ещё он чувствовал, как играет в нём сила и понимал, что её следовало бы поберечь от глупостей. Не хватало ещё снова сочинить себе или кому-то другому эпично-драматичную карму и потом проживать это в муках и корчах.       Тома призадумался: что он там пожелал для Матье и Родольфо? Он же ничего своеволием дурацким не испортил? Руки сами потянулись к коммуникатору, на экране замелькали карты, карты, карты: разноцветные геометрические фигуры аспектов, даты и имена. Тома сам не понял, как они вдруг сложились в простой и понятный узор. Но каждая карта теперь стала точкой — точкой в одной, общей для всех карте. Намерение этой карты было однозначным, поэтому Тома с облегчением выдохнул: он никому не навредил. Он просто оживил карандашный набросок, сделанный мастером, толкнул камень, который и так лежал на краю. Теперь всё сложится, как надо. Во всяком случае, шансов на исполнение их общей жизненной задачи стало намного больше.       Тома ещё долго изучал внезапно ставший ему доступным документ: разглядывал с любопытством и азартом. Он нашёл там и себя, свои метания и благополучное принятие своей судьбы и своей любви. Подивился на нелепое размещение русского инженера, который всегда умудрялся встать так, что спотыкался о самого себя. Тома ревниво проследил за кружевным плетением скоропалительного романа Доминика и Ли Вэя, который кончался… Кончался? Что значит это новолуние? И при чём тут Анюта? Тома ведь пожелал, чтобы она оставила китайца в покое. Зачем, кстати? Чтобы осчастливить Киреева? Чтобы восторжествовать над старым соперником спустя века?       «Какая же я жадная и ненасытная сволочь!», − с удовлетворением мурлыкал про себя Тома, превращая новолуние из точки в жирное многоточие и намечая дальнейший путь Луны так, чтобы она попала прямиком в его сети. Он с трудом представлял, как будет управляться одновременно с Жаном и Ли Вэем, но надеялся разобраться с этим по ходу дела. «Жану — Орден, мне — Ли Вэя», − уверенно распределил он. — «А Розановы пусть забирают своего ненаглядного Киреева». Судьбой Доминика он не стал заморачиваться: пусть любит Бога и служит ему, а не развлекается с проезжими китайцами!