Ice and flame

Новое утро нового отнюдь не прекрасного дня. ГДР моет посуду после завтрака. Он сам предложил свою помощь (на тот момент на кухне находилась Беларусь и уже знакомый ему Азербайджан). Девушка была рада такому предложению, и он без лишних слов принялся за дело. На самом деле, сегодня факт помощи интересовал его крайне мало: ему просто нужно было на что-то отвлечься, а вместе с тем, хоть немного улучшить свою репутацию. Беларусь и все те, мимо кого он успел пройти, даже не заметили, что с ним что-то не так. Они не стали уделять много внимания тому, что этим утром ГДР выглядел не счастливее человека, вернувшегося с похорон, — так его сравнил Азер — озвучивать не стал. Но он был прав. Если бы сейчас ГДР спросили, как ему спалось, он без всякого сомнения ответил бы: «Ужасно». Спать хотелось до сих пор, но он знал, что ложиться уже бессмысленно. Пол ночи он провёл в абсолютной бессоннице, однако самым мучительным в ней была сама её причина — Россия. На протяжении всего вчерашнего дня сын коммуниста показывал, какого он к нему отношения. Немец терпел. Сначала слова, затем действия, но то, что русский совершил вечером, наполнило дамбу практически доверху. Эти первые пару минут он пребывал в стрессовом состоянии. ГДР обошёлся по большей мере лишь удивлением, пытался что-то понять, и, когда он всё-таки вернулся в свою комнату, ожидаемый Россией эффект начал проявляться. Оказавшись наедине, до Германии, наконец, дошло, что его душили. Может и ради проверки, но теперь это не имело значения. Он больше не видел всего того мелочного успеха, которого смог достичь, преодолевая свою нерешительность. Теперь каждая его мысль о времени, проведённом в этом доме оборачивалась воспоминаниями о всех далеко не вежливых ответах некоторых республик и, конечно же, России, о том, как он запрещал брать вещи и проявлял грубость. Он неугомонно пытался вбить в голову немца одну простую истину: «Ты здесь лишний». Весь день парень этому сопротивлялся, но тем вечером сдался и признал. Обезнадёжившись, ГДР выключил свет и отправился в кровать. Состояние было просто ужасное. Ему больше не хотелось ничего: ни вспоминать прошлое, ни рассчитывать на дружбу, быть здесь или вообще быть. «Какой в этом смысл?», — спрашивал он себя. Это была даже не печаль — что-то намного тяжелее и болезненнее. Он лежал, уставившись во тьму, и надеялся, что сон избавит его от этого состояния, поможет хотя бы временно не чувствовать, как внутри всё сжимает, но, как назло, спать ему тоже не хотелось, а спустя где-то двадцать минут глаза вмиг наполнились слезами. Это было что-то вроде маленького приступа — секундная слабость, которую триколор смог быстро остановить, но никакого облегчения ему это не дало. Так, сам того не зная, парень пролежал ещё три часа и мучился бы дальше, если бы всё-таки не отключился. Утром облегчения не настало. Оно не появилось ни после часа от момента пробуждения, ни после двух и даже сейчас. Вспоминая эту чудесную ночь, ГДР переставляет чистые тарелки на столешницу. Он не брался за это дело с каким-то рвением или желанием, но когда его руки оказались в горячей воде, он вовсе не пожалел о своём выборе. В доме не было холодно, да и он неплохо одет. Дело было скорее в психологии и знании Германии о том, что сейчас на улице мороз. Точную причину определить было сложно, но то, что парню стало от этого теплее и даже легче (физически), сомневаться не приходится. Что он сделал неохотно, так это выключил воду. Посуда вымыта и он снова вынужден вернуться в окружающий мир. Холодный к нему во всех отношениях. Сейчас его радует то, что никто не отвлекал его разговорами, но он знает, что скоро это изменится, потому, взяв полотенце, обернулся к Беларуси, с уверенностью ожидая от неё каких-нибудь слов. Всё то время она не сидела без дела. Обычно уборка в доме проводилась всеми республиками одновременно — когда Союз заставлял их это делать, но некоторые дела появлялись вне этого еженедельного графика. Например, если ненароком что-то рассыпется, разольётся, либо же что-то случится быстрее, чем обычно. В этот раз причиной стал пол в прихожей и рядом с ней. Она бы не стала уделять этому много внимания, если бы не всякий мелкий мусор, цепляющийся к ногам. Её это раздражало. Пришлось замести. Лишь пару минут назад она вернулась на кухню и села за обеденный стол. Она замечает, как ГДР поворачивается, и поднимает к нему взгляд. Ей всё ещё непривычно видеть такой огненный окрас, но в какой-то степени ей даже нравится. — Всё? — она словно сомневается. — Как видишь. Парень вытирает руки и кладёт полотенце рядом с посудой. Притворяться у него получалось плохо, он и не пытался, но девушке казалось, что сегодня он просто серьёзный. Причин хватало. Она знала, что Россия забрал у него фотоальбом, но что случилось тем же вечером — не могла и предположить. Беларусь легко вздыхает. — Спасибо. Правда. Здесь редко кто предлагает свою помощь, а тем более, пока Союз на работе. — Да. Пока Союз на работе, здесь много чего меняется, — он отстраняется от столешницы. — Ладно, я пойду. — А что ты будешь делать? — Ещё не знаю, — ГДР задумывается, останавливается напротив неё, а затем продолжает: — Пойду к себе. Попытаюсь не спровоцировать Россию своим существованием. Тем более, если он сейчас снова мучается над теми заданиями, то, наверняка, не в духе. — Он не из-за этого. — Прости? — Да, это его злит, но… — Беларусь встаёт, словно желает избежать ответ. Она осторожно отодвигает стул и направляется к оставленной триколором посуде. На него не смотрит. — Понимаешь, дело не в том, что ты делаешь, а в том, кем ты являешься. ГДР немного разводит руками. — Я считал, эта фраза должна звучать иначе. — Да, но не в случае с Россией. Ему всё равно, как ты будешь себя вести. — Беларусь поворачивается к нему. — Ты немец и этого достаточно. Парень опускает взгляд, чувствуя, что внутри груди всё вновь сжимает. В голову тут же приходит воспоминание о вечере и о словах русского, однако, желая это остановить, он обращает внимание к окну. Яркий белый свет тут же бьёт в глаза и вызывает лёгкую боль. ГДР терпит: он смотрит на заснеженный двор, деревья, и это немного помогает ему не поддаться слабости, как случилось ночью. Ему трудно контролировать чувства, но он не может сдаться, да ещё и в присутствии Беларуси, потому делает вдох и прислушивается к одной из тех мыслей, которые теперь постоянно повторялись в его голове. — Почему? — Что? — Почему для России это так важно? ГДР замечает, как она сжала пальцами край столешницы. Он полагает, что она собирается ему солгать, но её голос звучит достаточно спокойно. — Я не знаю. Ответ подобного рода — ещё не доказательство того, что она сказала правду. Триколор не может быть уверен, что это: честное признание или его красивый занавес, однако расспрашивать её не собирался. В любом случае, она хочет, чтобы он поверил и, если это так, значит, он получил ответ, и больше ему здесь делать нечего. Ни сказав ни слова, немец развернулся и продолжил свой путь к двери. Беларусь не стала его останавливать, в этом не было необходимости. В тот момент она испытывала довольно смешанные чувства. Она знала причину, по которой Россия злился из-за всякого упоминания о нацистах, но она действительно не имела ни малейшего понятия о том, почему это продолжалось до сих пор. Вероятно, это что-то личное, что мог знать лишь сам Россия, а, может, и тот, с кем он общается. Это значительно сужало круг поиска, однако об этом ГДР уже не думал. В своём новом состоянии он понял, что значит «существовать». Когда Союз забрал его к себе, он не отличался эмоциональностью или стремлением к чему-то. Он был никем, но он хотя бы проявлял интерес. Теперь же он был пуст не только на вид: ГДР казалось, словно внутри него всё постепенно замирает. Вот что с ним происходило ночью, и потому ему было так мучительно. Великое дело — психология. Стоит один день накапливать в себе обиды, и уже на следующий ты умираешь от морального истощения. Германия безынициативно волочит ноги, направляясь к лестнице. Боковым зрением он замечает шкаф — тот самый, возле которого Федерация забрал фотоальбом и начал спорить с Украиной. Не будь его настрой таким, вероятно, он повторил бы свою попытку, но теперь это изменилось и единственное желание, которое он испытывал — вернуться в кровать и провести оставшееся время в одиночестве. Россия может гордиться собой. Ведь этого он добивался? Наверное, он обрадовался бы, узнав, что всё, что он делал оказалось не зря. Хотя, кто знает? То, что творилось у него в голове, было тайной даже для него самого. Они с ГДР стоили друг друга, и ему, как и немцу, частенько доводилось уходить в себя. Сидя в своей комнате, Россия наслаждается тишиной и покоем. Пока он здесь, ему плевать, что происходит за дверью. Сегодня воскресенье — день, когда можно не ломать голову над школьными заданиями. России это, конечно же, нравилось, однако отсутствие дел его нагнетало. С братьями общение складывалось не так хорошо, как раньше. Он не думает, что скучает по тем временам, когда они делали что-то вместе, дружно стремились к тому, чтобы заслужить пионерские значки, но, вспоминая об этом, ощущает, как ему не хватает их былых приключений. Тогда он был куда общительнее. Возможно, если бы они с ГДР встретились в том прошлом, Россия легко подружился бы с ним, однако это случилось теперь — после того, как в жизни республик начали происходить все те странные происшествия, вследствие которых Федерация стал таким, каким его знали сейчас. После переезда он неоднократно просил отца, чтобы тот забрал его с собой на работу. Он хотел помогать ему, узнавать, как это, но Союз раз за разом отказывал ему (избегал самостоятельности даже самого родного сына). Россия терпел это и постепенно смог смириться, но теперь, когда он знает, что, уезжая из дома, его отец практически постоянно находился рядом с ГДР, вновь ощущает ревность. Само собой, больше Германия не будет ездить с Союзом: он такой же заложник этого дома, как и все оставшиеся республики, и ему в любом случае придётся пересекаться с Россией, как бы он этого не хотел. Самому сыну коммуниста безразлично даже это. Если ГДР боится — это лично его проблемы. Безусловно, Россия осознавал свою прямую вину, но он не считал, что поступает неправильно. Разве стоит жалеть того, кто вовсе не собирается себя защищать? России трудно забыть, как тот смотрел на него, когда пытался сделать вдох. Он откидывается на спинку стула и, сцепив пальцы на затылке, разводит локти. Его откровенно раздражало бессилие немца. Он был будто неживой. Эмоции, понимание, собственный ум — всё это имелось, но в нём чего-то не хватало, и из-за этого у России не возникало чувства эмпатии. На фоне вчерашнего опыта Федерация убедился в том, что ГДР не даст ему отпор и, вполне возможно, даже не признается обо всём СССР. Какая-то доля сомнения не покидала его, и это нормально, но раньше его неуверенность была куда сильнее, а после вчерашнего, он стал в этом убеждён почти на все сто процентов. Даже если ГДР и вздумается рассказать Союзу о выходках его сына, то запугать его и заставить молчать труда не составит, и это, пожалуй, единственный пункт, который сейчас интересует Россию. Из ГДР точно не получилась бы независимая страна. Таких, как он, крупные государства запросто захватывают под свой контроль, и, в сравнении с ним, Россия считает, что вполне может называть себя государством, а значит, у него есть возможность подмять того слабака под себя. Такая перспектива нравилась России гораздо больше. Если кто-то и займёт место СССР, это будет только он, и первое, чего он хочет, — полностью подчинить себе ГДР. Он не станет просить его дозволения, а делать что-то просто из прихоти для России давно не впервые. Так или иначе, он не даст ГДР покоя и вопрос лишь в том, как быстро тот сломается. Кто-то из республик обязательно сказал бы ему, что издевательства — это унизительно; но мысль о том, что он превратит жизнь ГДР в постоянный страх перед ним, вызывает у него довольную улыбку. Триколор ставит ногу на первую ступеньку, когда слышит за стеной какой-то шорох. Он останавливается. Справа от него, напротив кухни, находилась ещё одна комната. Он заглядывал туда, когда делал личный обход дома. Ничего примечательного. Обычная большая комната с диваном, креслами и, наверняка, известной многим, большой мебельной секцией или же, как ещё её называют, «стенкой», на которою было невозможно не обратить внимания. Немец тут же задумывается. Учитывая, сколько с ним здесь сожителей, звук мог издать кто угодно, и в своём состоянии ГДР не проявлял никакого интереса к тому, чтобы узнать, кто конкретно это был. Он собирался продолжить идти наверх, однако ему словно что-то мешало, и он таки решил проверить то место на случай, если там находится Россия, и ему придётся поскорее уйти во избежание встречи с ним. Возвращается к подножию лестницы ГДР почти украдкой. Тем же образом приближается к открытой настежь двери. Он не боится, просто осторожничает. Аккуратность и незаметность не помешали бы ему сейчас, и он надеется на то, что его никто не увидит. Знать что-то наверняка было невозможно, но он нашёл силы, стал в проходе и опасливо заглянул внутрь. ГДР полегчало, как только он обнаружил, что причиной звука был Казахстан: оставаясь повёрнутым к двери спиной, тот клал на верхнюю полку шкафа какую-то коробку, для чего ему пришлось стать на стул, насколько Германия заметил, принесённый из кухни (видимо, тот побывал там раньше за него, соответственно, и в комнате этой находится дольше). Всего в шаге от казаха находилось кресло, сидение которого занимали ещё несколько коробок. Германия не знал, чем они могут быть заполнены, но какое-то чутьё подсказывало ему, что ничего необычного там нет. Что он обнаружил наверняка, так это отсутствие России. Казахстан, в принципе, находился в комнате один, что выглядело слегка непривычно. ГДР немного успокаивается. Теперь путь можно продолжить. Он думает об этом, однако с места не двигается. Его взгляд прикован к Казахстану и он вспоминает, как тот дал ему совет насчёт России. Подействовал он не так, как ожидалось. Может, это просто поспешные выводы, но главное, что он хотел ему помочь, и сейчас триколора притягивало к нему то, что он не желал ему зла. Когда попадаешь в семью, где принимает тебя далеко не каждый, пройти мимо того, кто относится к тебе по большей мере с добротой, становится сложно. Желание заговорить с ним возникает само собой, и в случае ГДР, это было довольно полезно, ведь помимо прочего, среди республик Казахстан находился в самых близких отношениях с Россией. О дружбе Германия уже не думал, но, если кто-то и может ответить хотя бы на некоторые вопросы насчёт Федерации, — то только Казахстан. (Почему не спросить обо всём Союза? Немец не знает. Возможно, позже он сделает это, но он сомневается, что Россия рассказывает тому хотя бы часть из того, о чём признаётся своему приятелю). Однако причина заключалась не только в вопросах: ГДР просто хотел, чтобы казах знал о его присутствии. Это необходимость была странной, но он не сопротивлялся и, когда Казахстан спустился на пол, всё так же не замечая его, он оглянулся, а после неуверенно направился к нему. ГДР не считает, что тот начнёт его прогонять, и тем не менее, смелости ему бы не помешало, к тому же, если они с Россией действительно дружат, есть немалая вероятность того, что Россия может заявиться сюда в любой момент. В этом триколора выручает его «безжизненный» настрой. Расстраиваться не страшно, когда уже расстроен. Германия отходит немного в сторону, чтобы Казахстан увидел его прежде, чем он окажется совсем рядом. У него получается. Тот заметил его, наклоняясь за очередной коробкой, однако говорить ничего не стал: он считал, что ГДР должен начать первым, раз уж пришёл сюда, и тот поддерживал его мысль. — Привет, — вполголоса произносит он. Казахстан поправляет крышку одной из коробок и выравнивается в спине. Он молча окидывает того взглядом, но скоро отвечает: — Привет. Выглядишь, будто ночь не спал. — Почти так и было. — Могу догадываться, из-за чего. ГДР кажется, что его голос звучит довольно понимающе, и, оставив осмотр припорошённых пылью коробок, он возвращает всё своё внимание к казаху. — Правда? — Я слышал, что было вчера. У Германии возникает странное ощущение, что-то похожее на стыд. — И многие об этом знают? Казахстан глянул на него даже с каким-то удивлением. — Никто, — короткий ответ заставляет удивиться теперь уже самого триколора, потому тот продолжил: — Мне сказал Россия. Они могут знать, но лишь если сами слышали вас, а, насколько мне известно, никаких новостей или сплетней об этом пока нет. — Думаешь, появятся? Тот лишь пожимает плечами. Раз уж Россия предпочёл ждать его за углом, рассуждает немец, значит, распространение подобной информации для него нежелательно. С одной стороны, не каждая республика прислушивается к нему, а с другой, даже если они будут знать, Россия наверняка найдёт способ закрыть рты им всем, даже непокорным. У него ведь преимущество. Все они — небольшое общество. Со своими правилами, принципами. Кто-то не значит ничего, кто-то главный. По сути, взбунтоваться мог бы каждый, но большую смелость ко всяким хитростям имел, конечно же, Россия. Он знает, чего стоит для Союза и несомненно считает себя неуязвимым, но ГДР другого мнения, и Казахстан, его друг, тому доказательство. Германия задумчиво продолжает: — Он сказал? Должно быть, он тебе доверяет. — Да. Наверное. — Значит, ты можешь знать, что с ним. Взгляд казаха настороженно поднимается. Парень берёт первую попавшуюся коробку и идёт к стулу. — Россия обычная республика, как и все. Он не может всё держать в себе, но это не значит, что он рассказывает мне о своих проблемах во всех деталях. Казахстан становится на стул и отправляет пыльную коробку куда-то вглубь полки. — Но ты знаешь. — Это действительно важно? — спускаясь, спрашивает он. Уставший немец заставляет себя найти хоть одну причину, и находит: — Когда тебя прижимают за горло, думаю, это имеет значение. — Ну… Был один случай. Не знаю, связано это или нет, но с того времени он стал очень осторожным. — Казах замечает, с какой внимательностью на него смотрит триколор, потому спешит погасить его интерес: — Вряд ли ему понравится, если я скажу об этом тебе. — Он не узнает. ГДР добавил бы «обещаю», но замолкает. Он не настроен настаивать. Желания говорить мало. Казахстану не хотелось бы получить от Федерации. Хотя его страх перед ним не так силён, потому он шумно выдыхает, оглядывает комнату, убеждает себя, что они одни и лишь потом начинает: — Два слова: нацисты, плен. — Его поймали… Тот перебивает. — Это было давно. Россия, как всегда, стремился показать, что готов бороться, что он впереди. Вот и попал. — Казах даёт себе волю рассказать о большем. — Союз быстро его освободил. Его не успели переправить к Рейху, но ему и там досталось, а чуть позже в плен попал сам Союз. Для России это было трагедией. Он винил себя. — Так причина в этом? — Не знаю, но мне кажется, что спустя столько времени можно было бы забыть об этом. — Может, было что-то ещё? — А может, это Россия, и ему просто необходимо кого-то ненавидеть. Догадайся, кто на первом месте. ГДР опускает взгляд. Внутри всё вновь начинает тяжелеть. — Наверное, ты прав. Ответа у него так и не появилось. И вряд ли появится. Впрочем, казах действительно прав: какой ему толк с того, что он узнает о прошлом России? Поймёт его чувства? Выработает стокгольмский синдром? И что с того? Россия ненавидит, когда его жалеют. Да и стоит ли его жалеть? Под него как не прогинайся, он всё равно найдёт целый список изъянов, даже если не сможет объяснить половину из них. Так может… И не нужно. — Ладно, спасибо. Оставляя всё, как есть, ГДР разворачивается и идёт к двери. Этим утром, как и до него, он не тратил сил на тяжёлую работу, а, значит, в нём должно быть полно энергии, однако на деле всё было совсем не так. Скорее даже наоборот. Триколор ощущал странную слабость. Ему казалось, что он вот-вот свалится с ног. Это могла быть обычная усталость, но болезненное состояние, что сложно подавалось объяснению, против воли заставляло думать о том, что всё гораздо серьёзнее — простуда, например, или перепад давления, что вполне мог произойти, учитывая, как он провёл эту ночь. На вид его походка оставалась такой, как и раньше. ГДР вкладывал почти всю свою силу, лишь бы она не изменилась так, что это станет заметно, однако, только он вернулся и стал перед лестницей, почувствовал, как его тело сопротивляется идеи подняться по ней. Оно словно предупреждало о возможной опасности, но немец не слушал. Игнорировал он и свою резкую слабость. Наверное, он даже не спросил бы себя о том, что с ним происходит, если бы разум сам не толкнул ему эту мысль. Ответа не получил. Германия смотрит на перила. Будто по собственной воле, его рука тянулась к ним, чтобы обезопасить парня, если уж подъём неизбежен, но сам ГДР препятствовал этому. Он уверял себя, что справится. С чего ему вообще вдруг нужна опора? «Это просто усталость», — мысленно повторил он. Немец делает шаг, становится на первую ступеньку, поднимает ногу ко второй. Уже здесь он насильно заставляет себя продолжить идти. И пусть теперь он сомневается, он всё равно убеждал себя, что в происходящем с ним нет ничего, стоящего внимания. Так его хватает ещё на один шаг, вслед за чем его тело словно нарочно выдвигает новый протест и он сдаётся, ухватившись за поручень. Ему тяжело, но он не говорил, что это конец, к тому же, сейчас у него появилась новая опора и задача должна упроститься. Обнадёжившись очередными мыслями, ГДР сделал вдох (довольно поверхностный, хотя его лёгкие явно нуждались в большем количестве кислорода) и двинулся дальше. Поначалу было действительно легче, совсем немного, однако триколор понял, насколько ценной была даже такая, самая малая помощь, когда она вдруг куда-то испарилась: стоило нагрузке увеличится, от держания за перила не осталось почти никакого толку — разве что не позволяло ему упасть окончательно. Но ГДР не останавливало и это. Он считал, что, если с ним что-то неладное, лучше перетерпеть это в своей комнате, где его никто не увидит, вот только добраться туда теперь ещё та проблема, и каждая новая ступенька давалась парню всё с большим трудом. Он остановился, вздохнул, снова пошёл. Он был растерян, и испытал искреннее удивление, когда ощутил, что ему вдруг полегчало. Германия не знал, стоит ли этому доверять. Он чувствовал какой-то подвох и, тем не менее, он был обязан воспользоваться моментом. Триколор тут же надумал ускорить шаг. Внутри всё сжалось, напряглось. Дыхание почти исчезло. Это действительно сделало Германию быстрее, однако его недуг оказался хитрее и нанёс удар всего за пару ступенек до того, как он смог бы добраться второго этажа. Теперь волна слабости разнеслась по всему телу, особо сильно задевая, считай, самое главное — цент управления, то есть, мозг. Это казалось неправильным и произошло так неожиданно, что ГДР мог сравнить такое разве что с резким ударом. Он закрыл глаза и намертво вцепился в перила, боясь, что следующая такая волна снесёт его сознание прочь и он таки завалится на этой лестнице. Пытаясь держать контроль, ГДР начал перебирать возможные объяснения, и первое же, что пришло ему на ум, после варианта отравления, это намеренное отравление — кто-то специально подсыпал что-то в его завтрак. Желающих достаточно, но он отказывался в это верить и убеждал себя, что никто из республик не поступил бы так. Германия не знал, как лучше: оставаться наедине, либо дать кому-то знать о том, что с ним происходит, однако за своим состоянием он не заметил, что его уже увидели. Его высочество как раз соизволило выйти из комнаты: Россия собирался пойти к Казахстану, он знал, где тот находится, и уже закрывал дверь. Спокойно и беззаботно он шёл к лестнице с расчётом, что этим утром ничего не испортит его настроение. ГДР — никто, он волен пропускать его мимо своего взгляда, игнорировать и… Этот негодник снова перед ним. Федерация впал в небольшой ступор, увидев триколора, но больше его поразило то, в каком состоянии тот был. Германия опёрся об перила почти всем весом, голову держал опущенной, дышал глубоко и словно через раз. По части здоровья в этом доме редко кому бывает плохо, а если и бывает, с этим справляются быстро и просто. В любом случае, даже если там что-то серьёзное, Россия не считает себя обязанным и, напомнив себе каково его отношение к ГДР, спокойно (он надеялся, что его вид именно такой) направился к лестнице. Тогда-то немец и услышал шаги. Он поднимает взгляд и лишь через секунду понимает, что в его сторону идёт РФ. Это слегка его настораживает, но сути не меняло. Сейчас ему рискованно совершать движения, а уж тем более резкие и быстрые. Германии оставалось лишь одно — стоять и не привлекать к себе никакого внимания. Россия точно не тот, от кого ему стоит ждать помощи. Они оба были бы от этого не в восторге, но вина здесь исключительно Федерации. Россия всё приближался, взгляд становился более надменным, равнодушным и, когда настал тот момент, во время которого их разделял всего один шаг, ГДР опустил голову, чуть ли не взмолив о том, чтобы тот просто прошёл мимо. Так и случается. Россия перестал смотреть на триколора и, не проявляя никакого интереса, принялся спускаться на первый этаж. Он холоден, непоколебим — всё, как нужно. Если бы не одно «но». Когда ГДР остался где-то позади, взгляд русского стал куда серьёзнее. Ещё немного и он сжимает губы, словно пытается сдержать слова. Он думает, что вытерпит, однако останавливается, даже не дойдя до конца. Успевший выдохнуть с облегчением немец вновь напрягается. Опущенная голова давала ему хороший обзор у нижних ступенек, и, будь его воля, он хотя бы выровнялся в спине, но те ничтожные силы могли понадобиться ему для чего-то более важного. Знать ГДР не может, но он уверен: Россия остановился из-за него, и это совсем его не радует. Собственно, не только его. Стиснув зубы, Федерация никак не мог определиться: пойти дальше или всё же обратиться к тому неудачнику. Было сложно не заметить, что с ним что-то неладное, вот только должно ли его это хоть как-то волновать? Точно, нет. Но… По факту, волнует ведь. Россия снова напоминает себе, что для ГДР он никакой не добродетель, и лишь после позволил себе обернуться с вопрошающим взглядом. Триколор настораживается сильнее, его голова поднимается сама собой. Россия осознаёт, что мог бы ему помочь, это видно даже внешне, но он сдерживает себя, а затем ещё и добавляет: — Не заставляй меня тебя толкать. И это ещё неизвестно, в какую сторону. Грубый, будничный тон замолкает. Что это? Прямая угроза столкнуть ГДР со ступенек? Звучит страшно, однако не так правдиво. Несмотря на отрицания, Германия примет его слова, но сам Россия понимает, что в действительности не может позволить себе нанести тому серьёзные повреждения (может, но для этого следует заставить ГДР молчать, — в противном случае, ему понадобится обеспечить себя надёжным алиби) и ему противно от собственных фраз. Издеваться над тем, кому итак плохо, было неправильно даже по меркам России. Это никак не красило его эго. Кроме того, он вовсе не был лишён сожаления, но скрывать он это умел. Не удивительно, что Германия ни разу не застал подобных эмоций от него. Парень не мог ответить, да и не хотел, но не ему было решать, и уже в следующий миг его снова подбивает странная слабость. Он оказался прав: с каждым разом она полонила его всё сильнее, и теперь она охватила его целиком. В виски ударила какая-то тупая глубокая боль и, что страшнее, перед глазами начало темнеть. ГДР старается выпрямить колени. Его ужасает это ухудшение, и он не находит лучшего выхода, кроме как обратиться к тому, кто находится ближе всего. — Россия… — тихо позвал немец. Внутри всё словно начало гореть. Жар возник где-то очень глубоко и отдалённо, но новость эта одинаково была плохой. И хоть сознание он не терял, тело, казалось, решило отключиться досрочно. Лишь частично видя, что его окружает, ГДР осторожно сполз вниз и, уткнувшись лбом в поручень, присел на ступеньку. Обеспокоенность России начала стремительно расти и его чуть не пошатнуло, когда триколор сказал: — Мне плохо. Федерация не испытывал ни малейшего желания брать на себя хоть какую-то ответственность за это. Он понимал, что Германия не наигрывает и действительно может нуждаться в помощи, однако этого было недостаточно, чтобы растопить его холодность. Россия слышал, как совесть взывалась к нему, но, подавляя в себе всякую человечность, он развернулся и пошёл дальше. «Я что, единственный здесь, что он меня просит? Ещё чего!» Мысли, лицо, его вид — всё говорит о полном безразличии, но Федерация успевает сделать всего пару шагов, прежде чем сдаётся и, на секунду избавившись от своего притворного высокомерия, с звучным возмущённым вздохом спешно направляется к ГДР. — Сам бы убил тебя, — добавляет он по пути. Такая спонтанная смена решения заставляет триколора сжать перила более напряжённо. Будь у него силы, он бы уже убежал, но что есть, то есть. Впрочем, если Россию это так бесит, он вполне мог позвать кого-нибудь другого или со всем своим великодушием швырнуть Германии какие-то таблетки или что-то ещё, однако в тот момент он уже не думал, он просто шёл. Став прямо перед немцем, Федерация наклонился. — И что? Прям здесь вернёшь завтрак обратно? В то самое время Казахстан, что отчётливо слышал угрозу России о убийстве, пусть даже это были пустые слова, вырвавшиеся в порыве эмоций, с осторожностью подошёл к открытой двери. За пределы комнаты он не высовывался, ему не нужно было видеть, что там происходит. Пока что он просто слушал и делал это вовсе не ради того, чтобы узнать что да как, — если ситуация неожиданно потребует вмешательства, он хочет быть готов. Беларусь чудом не услышала этого: звон расставляемой ею посуды помешал; кроме того, сейчас всё её внимание было сконцентрировано на собственных мыслях. ГДР беспомощно поднимает взгляд. — Нет. Не в этом дело. У него была почти полная уверенность в том, что Россия подошёл к нему исключительно для того, чтобы всячески поиздеваться, напомнить его место здесь, и лишь в самой малой степени у него всё-таки имелась вера в какое-то добродушие с его стороны. Её существование поражало само собой, и нет ничего удивительного в том, что это выглядело бы скорее подозрительно, чем искренне. Для России же главный вопрос заключался в определении места, куда следует отвести ГДР. Сначала он подумал о ванной, но раз уж тот говорит, что его не тошнит, тем и лучше. Федерацию раздражает, что теперь он в принципе берёт в этом участие, однако его стимулом служила одна простая мысль: если убрать этого страдальца с лестницы и куда-то увести, тогда он не будет на виду, а, значит, и поводов злится станет меньше. Как минимум, это послужило бы хорошим оправданием его действия, и ГДР неимоверно удивляется, когда он потянулся к нему, чтобы помочь встать. Тут Германия задумался бы, всё ли с ним в порядке, но это был всё тот же Россия и характер его движений это подтверждал. Далеко необаятельным образом он заставил немца подняться. В силу своего состояния, тот позволял себе лишь недовольно мычать и при крайней необходимости просил быть аккуратнее: случится могла всякая неожиданность, рисковать не хотелось. Обхватив талию триколора, РФ неохотно перекинул его руку через свою шею и, как обычно солдаты выручали своих раненых однослуживцев, повёл его на второй этаж. По большей мере, ГДР, конечно же, молчал. Терпел, ведь боялся сделать хуже. Русский тащит немца, — чего только стоит сама эта фраза. Федерация мог скинуть его абсолютно в любой момент и Германия насильно вынуждал своё ослабшее тело держаться, дабы облегчить тому задачу, пока воспринимаемое его глазами изображение продолжало выгорать, заменяя его фрагменты на глубочайшую тьму. Россия привёл ГДР в его комнату. Теперь триколор сидит на кровати, а его совсем не в восторге от всего происходящего спаситель стоит напротив, сложа руки. Он ощущает, как жар снова растекается по телу. Он чувствует, что обхват за талию даёт о себе знать и закрывает глаза, проверяя многим ли это будет отличаться от черноты, которую он «видит». Он не спешит впадать в панику, но его взгляд выглядит обречённым, когда, распахнув веки, он устремляет его в какую-то пустоту. Его голова опущена, потому Россия об этом не знает, однако понимает, что ничего хорошего от этого ждать не стоит. — Ну и что с тобой? — голос полон недовольства. РФ смотрит на приоткрытую дверь, думая: «Уйди. Уйди и пусть он здесь хоть сдохнет. Спихни его на кого-то другого и просто забудь». Но он стоял на месте. Внимание возвращается к ГДР, когда тот изнурённо пытается дать ответ: — Прости, я… Я не знаю. Плохо… — Ещё что? Дыхание немца всё так же сбито, воздух еле добирается до лёгких. Это состояние в целом трудно объяснить, что заставляло беспокоиться всё сильнее и только Россия был, как фельдшер скорой помощи, — непоколебим и сосредоточен; правда, в этом случае, на своей ненависти. ГДР растерян и это испытывает его терпение. — Почему мне пришлось тебя поднимать? — более грубо и монотонно спрашивает русский. — Ладно. Я шёл… Шёл и… Какая-то непонятная слабость, жарко, потом что-то со зрением… — На слова у немца уходит много ценного ему воздуха, потому он останавливается, чтобы отдышаться. Услышав о последнем, Россия начал догадываться, в чём дело. Однажды ему приходилось знать подобное. Он поднимает ГДР голову и прямо перед его глазами делает свободной рукой несколько щелчков. Только тогда парень замечает, что зрение частично вернулось, однако всё, что находилось слишком близко, вызывало давящую боль и он хмурится, пытаясь отстраниться. Получается у него лишь тогда, когда Россия сам позволяет это сделать. — Н-да… Головная боль? Головокружение? — Да, наверное… Федерация делает глубокий вдох и прячет руки в карманы штанов. — Видимо, давление. Было бы неплохо измерить его. — Он раздумывает над финальной фразой и скоро добавляет: — Ну, что ж, я пошёл. Надеюсь, не встретимся. ГДР в замешательстве. Кое-как видя, что тот действительно идёт к двери, он чуть ли не вскакивает с места. — Стой. Стой… Россия сам не знает зачем, но останавливается и принимает положение полуоборота. От двери его отделяет небольшой шаг. Теперь его лицо, как в предыдущие дни, выражает злобу, — очевидно, таймер добродушия досчитал свои последние секунды. ГДР продолжает: — Помоги. — Уже помог, и точно этому не рад. — Разве после вчерашнего, ты не считаешь себя виновным? Россия закрывает дверь и разворачивается полностью. Выглядит пугающе. — Да как ты смеешь? В своём-то состоянии ещё и меня в чём-то упрекать? — он вновь направляется к триколору. — Тебя сейчас только тронь и ты пошатнёшься. И знаешь, что? Когда на ногах не стоится, при падении очень легко расшибить голову об какой-нибудь угол, что в итоге спишется исключительно на несчастный случай. Улавливаешь? ГДР отклоняется назад, когда Россия оказывается рядом. Тот берёт его за воротник и, уложив окончательно, слегка вжимает в одеяло, отправляя того в воспоминания о вчерашнем. — Сейчас задушить тебя ещё проще, ведь ты итак почти не дышишь. — Не делай этого, — тихо произносит Германия и Россия до ужаса послушно исполняет его просьбу. Даже слегка поглаживает по плечу, убирая ладонь. — Не буду, — он выпрямляется. — Это было бы слишком очевидно. Лучше просто оставлю тебя. Россия возвращается к выходу. — Но, если мне снова станет хуже? — Именно, — отзывается он, подняв указательный палец. — Только убери «если». Пока парень думает над его словами, он уже перешагивает порог. Казалось бы, на этом всё, но триколор, не теряя возможности, зовёт его снова. — Россия! Прошу, я же и выйти не смогу… — Вот и славно. Тот слегка хлопает дверью и быстро покидает поворот. Теперь Германия хорошо узнаёт в нём того самого Россию, с которым ему пришлось повстречаться в первый день. Вряд ли в его поведении что-то изменится. ГДР уверен, что он не вернётся, но, может, так оно и лучше. Надежда лишь на то, что его состояние не ухудшится, хотя угрозы Федерации не давали о себе забыть. Постельный режим — первое, что может прийти на ум, считай, при любом недуге, однако триколор понимает, что этот вариант точно не для него. Спина болит, ноет, хочется лечь, но желудок явно против этого, мол: «Ты не знаешь, к чему это может привести. Хочешь рискнуть?» Всё то же самое он слышал, даже пока пытался принять удобное положение. Внутри и до самого горла протягивалось довольно неприятное ощущение. Оно словно предупреждало его, но ГДР игнорировал это и аккуратно, как мог, старался прилечь. Медленно, осторожно и абсолютно бережно к своему, по сути бесполезному, существу. Германия кладёт голову на холодную подушку, думает о том, чтобы отстраниться, но подыматься обратно, пусть даже на какой-то сантиметр, ему хотелось ещё меньше, и он ждал, пока та наберётся его тепла. Совсем скоро ГДР начал сомневаться в правильности своего действия, однако он понимал, что поза сейчас не так уж и важна: сидел бы, лежал, стоял, — ему одинаково было бы плохо. Здесь нужно было что-то предпринимать, а… Россия ушёл. Больше некого просить. Не звать же ему кого-то во весь голос, — чего он всё равно не сможет сделать. С таким раскладом состояние действительно может ухудшиться. Теперь ГДР знает, что для этого достаточно всего нескольких секунд. Он боится лишний раз пошевелиться. Проходит несколько минут. Дыхание всё ещё глубокое, но не такое быстрое. Германия старается сосредоточиться на спокойствии. Его глаза постепенно закрываются, однако он открывает их вновь и вновь. Каждый такой раз даётся всё с большим трудом: он не хочет спать и для усталости у него нет причин, виной всему давление (если это оно) и уплывающее из-за того сознание. Германия пытается остаться в реальности, блуждает взглядом, хоть и зацепиться ему здесь нет за что. Жар почти полностью спал и теперь ему даже слегка прохладно — возможно, из-за чувства, что его оставили. Триколор не рассчитывает на чью-то помощь. Лишь где-то отдалённо он задаётся вопросом: что теперь сделает Россия? ГДР опасается какой-либо новой выходки от него и он точно знает, что она будет. Поддавшись слабости, парень закрыл глаза, а затем накрыл их ладонью. На удивление, она была тёплой. Всего пару мгновений и он чувствует, как его начинает клонить в сон. Он хочет этому сопротивляться, но не может: соблазн окутал его, словно тёплое одеяло и он переставал замечать свой недуг. «Куда Россия пошёл?», — это последний вопрос, который он задаёт себе перед тем, как утонуть во сне. И, когда остаётся подождать совсем немного, дверь комнаты внезапно открывается. Россия с собственнической наглостью заходит внутрь. ГДР вздрагивает от такой неожиданности и это приводит к возвращению неприятных ощущений, в том числе лёгкой тошноты. Не успевая даже о чём-то подумать, он окидывает пришедшего спешным взглядом и замечает в его руках коробку, которую уже через секунду тот бросает прямо на него. Хотел Россия этого или нет — неизвестно, но коробка и её небольшой, однако ощутимый вес, грохнулся немцу прямиком на живот. Триколор тут же согнулся в теле и рефлекторно сдвинул груз на кровать. Состояние было испорчено. С полным непонимания голосом он хочет задать вопрос, но Федерация, перебивает его всё с той же агрессией: — Найдешь себе какие-нибудь таблетки. ГДР приходится подождать ещё пару секунд, прежде чем до него доходит, что коробка взята из аптечки. Это удивило его больше всего. А ведь Россия так рвался поскорее уйти, не желал ввязываться в это, угрожал. Впрочем, он действительно стремился оставить ГДР, и его приход этого не менял, потому, справившись со своей миссией он просто развернулся и пошёл обратно, будто его здесь и не было. Вскоре дверь снова закрывается — гораздо тише предыдущего раза, — Германия смотрит на неё, словно заколдованный, однако отвлекается и медленно опускает взгляд к принесённой коробке. Такой «подарок» был сплошной неожиданностью, даже само возвращения Федерации являлось каким-то чудом, и всё это выглядело бы в разы лучше, если бы не его поведение. Казалось, теперь ошибки исправлены, помощь действительно предоставлена, но… Пока Россия спускался на первый этаж, а Германия сидел на кровати, их одновременно посетило одно и то же осознание: ГДР не сможет прочесть и понять инструкции многих препаратов, и это при условии, что они там вообще есть. На мгновение такая мысль заставила Россию остановиться, но, лишив себя этой заботы, он спокойно продолжил путь. После прилетевшей в живот коробки, триколору было трудно даже сидеть. Лечь теперь он тем более не мог. Ему хотелось лишь одного — чтобы ему полегчало. Только сейчас, когда его зрение полностью восстановилось, он обратил внимание на окружающую его обстановку: комната, заполненная тусклым холодным светом, исходящим из окна, чувство покинутости и практически полная тишина, что позволяла услышать тихий прерывистый шум ветра на улице. Одно слово — одиночество. Тем не менее, что-то в этом было приятное. Вероятно, виной всему его состояние. Обычно, когда болен, хочется залечь в тёмном, желательно тёплом месте, где нет никого. Его комната почти соответствовала этим параметрам и, несмотря на всё случившееся, на лице немца появилась слабая улыбка. Взгляд же оставался полон печали. Сложно думать о хорошем, когда колотит изнутри. ГДР вспоминает о коробке. В конце концов, она здесь, чтобы он смог себе помочь. Нужно всего-то найти… Он и понятия не имеет, что нужно искать. Может, расчёт России и заключается в том, чтобы он по неосторожности отравился неправильными таблетками? Вряд ли, думает немец. Россия не напрягался бы ради ничтожной вероятности того, что он примет неизвестное для себя лекарство, да и рискованно это. В таком случае, остаётся один вариант — проявление жалости. Верится с трудом, но ГДР не может этого отрицать. Поступки Федерации были довольно неоднозначны, добры и агрессивны одновременно, потому, положив коробку на ноги, триколор открывает её крышку так осторожно, словно под ней спрятана бомба. Он кладёт её в сторону и с опаской смотрит на небрежно разбросанные блистеры, баночки, мелкие коробочки. У Германии нет ни малейшего сомнения, что все эти вещи были разложены в идеальном порядке, но одного движения России стало достаточно, чтобы это изменилось. Германия вздыхает, беря один из блистеров. Книги, что приносил ему Союз, казались куда более сложной задачей, однако даже одно слово на развороте таблеток несло для него меньше смысла, чем десять прочитанных страниц. ГДР берёт ещё, затем поднимает коробочку, проворачивает какой-то пузырёк. Толку от этого никакого. Он уже хотел начать искать инструкцию, хоть что-нибудь, но ни интереса, ни сил у него на это не было. Опёршись об края коробки, он потёр глаза. Конечно, бодростью он не отличался, но такого с ним точно не было; и России рядом тоже не было, потому триколору сложно не связывать эти события между собой, пусть даже его мышление всё ещё находится в каком-то полуотключённом состоянии. Голова ГДР склоняется над разбросанными лекарствами. Его глаза открыты, но словно смотрят в пустоту — далёкую и тянущую остатки его разума за собой. Тем временем, Федерация забывает, что собирался заглянуть к Казахстану. Он проходит мимо двери и казах не возражает, ведь не знал, что тот планировал к нему наведаться, однако он удивлён. Он слышал, как Россия заставлял Германию встать, вёл его, затем шёл вниз и снова возвращался наверх. Всё это казалось ему весьма странным, но он не собирался спрашивать об этом у кого-то, тем самым распуская слухи. Тем более, с ним Россия общается чаще остальных, так что возможность узнать появится непременно.