Carpe Noctem

Соль текла по ее венам, Но я любил ее так сильно, Не давая ей истечь кровью Над моими открытыми ранами

***

В разнообразии — сущность целого мира. Быть одновременно Красавицей и Чудовищем, связанными в единое целое — в духе самой природы. Несмотря на ярость и свирепость, она все еще скрывает в себе огромное количество любви — невидимое для глаз, оно раскрывается в тишине, в редкие минуты ясности, когда разум чист и видит, будто впервые. Она прорастает с первой утренней росой, перед каждым рассветом, покоится в каждом сонном цветке, укрытом туманом. Забытая магия любви — все то, что таится в самых прекрасных уголках человеческой души. Неважно, насколько это странно, насколько непохоже или необычно. Это все еще любовь — вот так просто; и настоящая причина, по которой дети так легко это понимают. Они не анализируют, они просто чувствуют — и в этом вся проблема с Гермионой Грейнджер. Ей нужно было сначала понять эмоции, прежде, чем позволить себе принять их. Это был ее способ выживания, ее безопасная зона, который работал, как швейцарские часы, и просуществовал без сбоев около шестнадцати лет, прежде, чем крупномасштабная революция одержала победу: ее чувства совершенно отказались следовать правилам, которые она когда-то установила, и оставили ее с одним лишь хаосом в голове. Хаосом по имени Беллатрикс Лестрейндж. Вплоть до встречи с этой женщиной Гермиона без труда справлялась со своими реакциями. Она знала, как сдерживать слезы, знала, как справиться с разочарованием или гневом, но это некогда сильное самообладание давно исчезло. Она превращалась в хнычущего малыша, как только ведьма оказывалась рядом, плача всякий раз, когда она бросала на нее презрительный взгляд или плевалась ядом; и все это происходило из-за тех иррациональных чувств, которые она испытывала к ней. Настолько иррациональных, что Гермиона отказывалась верить в их естественное происхождение. Она не думала о Беллатрикс «так» до уроков окклюменции, верно? Конечно же, нет! Должно быть, эта злая женщина забралась в ее голову и испортила ее мысли, поместив эти чувства в нее просто из-за своего садисткого желания повеселиться, а затем тихо смеялась у нее за спиной, наблюдая за ее внутренней борьбой. Женщина была так извращена, что не было бы ничего удивительного, если бы все произошло именно так — а, должно быть, так оно и было, потому что, если бы Гермионе нравились представительницы слабого пола, она бы наверняка уже об этом знала, ведь так? Она не могла вспомнить ни одного случая, когда бы ее взгляд останавливался на другой девушке только потому, что она казалась ей привлекательной — по-крайней мере, не в романтическом смысле. Да, она восхищалась женщинами. У нее были платонические увлечения, но это ничего не значило. Это было простое уважение к их острому уму и интеллекту. Черт, это вполне допустимые чувства! Точно такой же сценарий поначалу был и с Беллатрикс. Девушка увидела, что она умна и талантлива, следовательно, возникла привязанность, а ведьма, вероятно, почувствовав ее растущий интерес, воспользовалась шансом и сделала из этого что-то гнусное и извращенное, просто чтобы сделать Гермиону еще несчастнее. Девушка не могла поверить, насколько она была глупа, что не подумала об этом варианте раньше. Она могла бы избавиться от такой ненависти к себе и, вместо этого, направить энергию на что-то более продуктивное, например, на эти проклятые сны. Постепенно они становилось невыносимыми, и не только из-за влюбленных взглядов Рональда Уизли. Дело было и в его лучшем друге, Гарри Поттере, сражавшемся с темным волшебником, неким Лордом Волан-де-Мортом, который, очевидно, планировал захватить мир. Она вспомнила, что ровно три года назад это имя впервые возникло в ее снах и с тех пор стало неотъемлемой их частью. Сперва оно прозвучало, когда младшая сестра Рональда Джинни плакала над волшебным дневником, которому она доверилась, а, на следующую ночь, повторилось, когда Гарри пересказывал свой разговор с директором. Он утверждал, что старик рассказал ему, что дневник был вещью очень темной природы и принадлежал Волан-де-Морту, но, к сожалению, отказался раскрыть что-либо еще об этом предмете. Гермиона много раз испытывала искушение обратиться к реальному Альбусу Дамблдору и попросить его о помощи, потому что знала, что он был человеком огромного ума и опыта, но она так никогда и не сделала этого, просто из страха, что он решит, будто она сошла с ума. Вспоминая разговор, который у нее был с профессором МакГонагалл на третьем курсе о Маховике Времени, она все еще могла отчетливо слышать ее голос, подчеркивающий, как важно соблюдать осторожность — нельзя, чтобы ее заметили, не говоря уже о том, чтобы вмешиваться в прошлые события, поскольку люди примут ее за сумасшедшую. Юная ведьма рассматривала обе ситуации в похожем ключе, поэтому отказалась от варианта с участием Дамблдора и сосредоточилась на собственных изысканиях. Может, это был не самый быстрый способ, но чертовски более безопасный. Она часами пропадала в библиотеке Хогвартса, много раз бросая Драко, просто пытаясь выяснить хоть что-то, но, увы, безуспешно. Она ничего не узнала об этом с тех пор, как началось все это безумие, зная сейчас, в шестнадцать, столь же мало, как и на третьем курсе, но она старалась не терять надежду, какой бы крохотной она не была, что, быть может, однажды все обретет смысл. Конечно, Беллатриса бросила ей несколько подсказок, но Гермиона больше не была столь наивна, чтобы верить всему, что ведьма и ее сестра выдавали за правду. В особенности, когда это могло быть чем-то полезным — но она все еще не могла удержаться от плана заказать множества книг, посвященных эзотерике, когда вернется домой, и она бы наверняка так и поступила, если бы только у нее было время…

***

Сонное зелье всегда было специализацией Джин. Как только приближалась весна, принося сладкий аромат цветов в ее окна, ведьма проводила вечера в полях, собирая необходимые растения для рецепта. Ее современная кухня превращалась в настоящий викканский сарай, состоящий лишь из сильного аромата веточек лаванды, разлетающегося по всей комнате. Она вкладывала в приготовление зелья все свое сердце, даже брала несколько выходных на работе, чтобы выкроить дополнительные часы для измельчения огромного количества трав, которые заполоняли ее кухню. Как она говорила, Сонного зелья никогда не бывает достаточно, и она отмахивалась от любого, кто утверждал, что запаса, от которого уже ломились полки в кладовой, будет слишком много даже для сотни гулей. «Что, если случится что-то плохое, а у нас все закончилось», — возражала она, потея над окутанной паром поверхностью, — «это лекарство от всего!» Болит голова? Выспись. Болит живот? Выспись. Какие-то проблемы? Просто поспи! Гермиона перестала поднимать вопрос о передозировке много лет назад. Она выпила так много этого зелья, что уже должна была быть в коме лет десять, но вот она, наконец, вернулась домой и, к счастью, проснулась после очередной дозы отвара. Она села на своей старой кровати, сложив ноги в коленях, и недоуменно посмотрела на мать. Сюрприз, который ей обещали перед отправкой в ​​переспи это все, наконец-то был озвучен, но это не вызвало такого приятного волнения, как она надеялась. — Греция? — удалось повторить Гермионе, зевая, пытаясь выиграть немного времени, чтобы подумать. — Только мы вдвоем? — Да… что ж, — пожала плечами Джин. — Мы должны были поехать вместе с твоим отцом, но ему даже не дали выходной, так что… теперь только я, — с горечью заявила она. — Что?! Но он и так работает сверхурочно! Мы его почти не видим, а они даже не разрешают ему побыть с нами?! Это так несправедливо! — Да, так и есть, но он своему руководству и слова об этом не скажет! — вспылила Джин, напугав девушку. — Я несчетное количество раз говорила ему постоять за себя; я говорила, что эта работа слишком ответственная, слишком тяжелая для всей семьи, но он такой упертый! Я не понимаю, почему он все еще настаивает на…! — она вдруг замолчала, вероятно, сообразив, что эта неожиданная вспышка могла быть немного чрезмерной. Она глубоко вдохнула и на несколько секунд закрыла глаза. — Я хочу сказать, — она взглянула на растерянную дочь, слабо улыбнувшись. — Я знаю, что он… Я понимаю, что он просто… Я всегда… Гермиона ждала, но до ее ушей так и не долетело никаких объяснений. — Слушай, Миона, — Джин перестала пытаться и вернулась к предыдущей теме. — У нас есть два билета на самолет, и, поскольку ты уже вернулась от Драко, для меня, действительно, очень много будет значить, если ты полетишь со мной. — Мама, — молодая девушка отложила одеяло и подползла к ней. Ее не обманул этот внезапный веселый тон, лишенный всякой искренности. — Все в порядке? — Конечно, глупенькая, а почему нет? — Джин выдавила смешок. — У меня был тяжелый день, и я сваливаю все на твоего отца. Она подмигнула, обняла Гермиону и прижала ее к себе. — Думаю, я просто скучаю по нему… и мне не хватает тебя рядом! — она сжала ее плечо. Девушка слегка отстранилась, ее глаза все еще всматривались в глаза матери. Ее не удовлетворило полученное объяснение, и она не могла не думать, что что-то происходит. Женщина редко злилась, не говоря уже о том, чтобы злиться на мужа, а если такое и случалось, она никогда не втягивала в это дочь. Гермиона открыла рот, собираясь задать еще один вопрос, но Джин, явно не желая дальше обсуждать свои чувства, быстро перебила ее. — Скажи мне, что поедешь! — она сжала ее руку, решив сохранить тему. Настала очередь Гермионы быть загнанной в угол. В любой другой раз она бы не отказалась от предложения. Она любила путешествовать. Ей нравилось узнавать о разных культурах, читать под деревьями, в окружении соленого бриза и мягких плещущихся волн, но сейчас. После своего опыта в поместье Малфоев она предпочла бы остаться дома и просто радоваться этому. — Хм, наверное, не стоит. Мне нужно войти в колею. Через месяц уже начнется школа, а у меня не было возможности… — Гермиона, дорогая, — Джин поджала губы. — Если и есть ребенок, достаточно готовый к занятиям, даже без подготовки, так это ты, так что не говори ерунду. Ты одна из самых умных девочек — хотя, если спросить меня, то самая умная — и я говорю это не только потому, что я немного предвзята, — она кивнула, приподняв брови, заставляя Гермиону усмехнуться. — У меня есть доказательства, и они прямо здесь! Она вытащила из кармана желтый пергамент и протянула Гермионе. — Это же мои результаты С.О.В, — указала девушка, озадаченно разворачивая письмо. — Только не говори, что носишь это с собой повсюду с тех пор, как тебе их отправила! — Ты хочешь, чтобы я сказала «нет», не так ли? Гермиона рассмеялась, качая головой. И чему она вообще удивлялась? — Хорошо, давай оставим С.О.В. в стороне, — Джин быстро выхватила письмо из рук Гермионы, сложила его и сунула обратно в карман. — Я хочу сказать, что ты слишком много трудилась и заслужила небольшой перерыва. Кроме того, я хочу провести с тобой как можно больше времени, прежде чем меня заставят отпустить тебя еще на год. Глаза Джин внезапно напомнили маленького щеночка, и Гермионе больше не хватило духу сказать «нет». «Разве этот эмоциональный шантаж не должен работать в другую сторону», — в отчаянии подумала девушка, выражая свое неохотное согласие. Джин широко улыбнулась ей. — Великолепно! Уверена, тебе там понравится! Эти прекрасные пляжи, памятники…! — она энергично взмахнула рукой, вставая с кровати, заставляя несколько пружин заскрипеть. — О, и угадай, что! Мы остановимся у Блэр — ты ведь помнишь Блэр? У нее есть вилла недалеко от… Черт, конечно, она помнила. Невозможно было забыть кого-то вроде Блэр Олдеридж, живое воплощение определения ne plus ultra. Не потому, что она была самым великолепным созданием из всех, самым добрым и скромным человеком, когда-либо ходившим по этой Земле. Нет, она была совершенством в самом необычном смысле. Она была умной, прямолинейной и смелой, иногда даже чересчур смелой, но все же невероятно очаровательной, с тем «сухим» чувством юмора, которое заставляло всех смеяться по нескольку дней. Гермиона все еще могла вспомнить, как она смотрела на женщину прежде — так, словно каждое ее движение превращало воздух в мириады серебряных звезд, падающих на нее, словно ливень. То, как она вела себя, говорила, даже смеялась — Гермионе все это казалось настоящим искусством. Она восхищалась ею всеми фибрами души, желая хотя бы вполовину стать подобием той женщины, какой она была: редкое сочетание очарования и дерзости, истинное чудо для ее тогдашнего крошечного мирка. Боже мой, прошли годы — годы с тех пор, как она видела ее — и размышлять обо всем этом теперь, с точки зрения подростка было, откровенно говоря, горько и забавно: какой она была восторженной, какой маленькой и глупой, всегда преследовавшей ее, как маленький щенок. Ей было интересно, насколько изменились ее взгляды сейчас, насколько другой она стала — изменилась ли она или сумела остаться прежней. Ей было интересно так много вещей, но она не спрашивала — ей хотелось все узнать самой. И она это сделала. Прошла пара дней после их прибытия на один из великолепных греческих островов и когда она, наконец, увидел Блэр, спустя все эти годы. Гермиона весь полет была словно на иголках, чем вызвала у матери несколько смешков. Воссоединение было не таким волнующим для нее, как для девушки. Джин и Блэр были лучшими друзьями еще со времен учебы в университете, и, хотя одна жила в Великобритании, а другая в США, им, все же, время от времени удавалось видеться друг с другом. Джин говорила, что это настоящая дружба. «Как еще можно объяснить встречу ведьмы и американской девушки в британском университете?!» Она всегда смеялась, вспоминая первую встречу с Блэр, хотя и отказывалась рассказывать об этом Гермионе. Но это было лишь вопросом времени, когда она узнала причину. Девочка подслушала, как они разговаривали за напитками однажды вечером, когда Блэр приехала в гости. Женщина и ее родители сидели снаружи, а она смотрела из-за двери, и ей было любопытно, над чем они смеются. — Я до сих пор не могу забыть, что ты тогда сделала! Еще раз, что он там тебе сказал? — ее мама смеялась до слез. — Ну, — Блэр элегантно откинула свои темно-русые волосы и начала со своим старым голливудским акцентом. — Этот идиот подошел ко мне, положил руку мне на задницу и начал… — Детка, — она ​​изменила голос, чтобы он звучал более грубо, — как насчет повеселиться, только ты и я. Видишь, вон там? Это моя комната… или мы можем остаться и сделать это прямо здесь, я не против. Джин повернулась к мужу и рассмеялась еще громче. — И ты знаешь, что она сделала?! Она просто сказала «хорошо», спустила ему штаны, убедившись, что там были все, чтобы это засвидетельствовать, итак, она спустила с него штаны, внимательно посмотрела, повернулась к нам и сказала: «Ого, судя по размеру, похоже, это будет мой первый раз с девушкой». — Не может быть! — Джон прыснул со смеху, присоединившись к жене. — Она так и сделала! — сумела произнести Джин сквозь слезы. — Мальчик была так унижен! С тех пор он никогда к ней больше не подходил. — Это просто нереально! Гермиона была слишком маленькой, чтобы посчитать эту ситуацию смешной — она ​​не могла поверить, что ее Блэр может с кем-то так поступить. Несмотря на то, что тот парень не имел никакого права так к ней приставать, ее действия все еще казались слишком злыми в детских глазах. Очень скоро она узнала, что Блэр была довольно непредсказуемой женщиной, которая всегда могла удивить, несмотря на то, насколько хорошо ее знали, — но она полюбила это ее качество, и когда стала старше и не такой ханжой, то обнаружила, что их приключения с Блэр, о которых мама писала в письмах, которыми они делились, были довольно забавными. Черт, иногда ей так хотелось присоединиться к ним, но учеба в Хогвартсе не давала такой возможности, а когда, наконец, наступали каникулы, Блэр всегда была слишком занята игрой в театре. Было довольно много попыток собрать их всех вместе, но, несмотря на магические способности ее мамы и деньги Блэр, самые мощные инструменты в мире, этого, к сожалению, так и не произошло. Поэтому нельзя винить Гермиону в том, что она стала прыгать чуть не до потолка от радости, когда узнала, кто их будет ждать в Греции. Так или иначе, но она чуть не сбила женщину с ног, сжимая ее в невероятно крепком объятии, как только она подошла к ним, сверкая такой знакомой широкой ухмылкой, обнажающий ряд идеально белых зубов. — Не могу поверить! Боже, ты превратилась в такую красивую юную леди! — она открыла рот в удивлении, удерживая Гермиону перед собой, как только та отстранилась. — А ты совсем не изменилась! Ты такая же потрясающая, как я и помню! — ответила Гермиона, улыбаясь так, что ее щеки горели. — Пожалуйста, я могу ее оставить? — женщина повернулась к Джин, наклонившись к ее левой щеке, будто целуя. — Привет, дорогая. Гермиона была рада видеть, что Блэр казалась самой собой, такой, как она ее помнила, особенно как в один запомнившийся вечер. Она как раз возвращалась из книжного магазина с сумкой, полной литературы по психологии, когда услышала разговор двух женщин. -Ну, горничная убиралась в моей постели под моим собственным мужем. — О, Боже! А что сделал этот ублюдок Билл? — До или после того, как я убедилась, что его паршивый член больше не сможет производить детей? — спросила Блэр этим превосходным, веселым голосом, прежде чем отпить из стакана. Гермиона ничем не могла помочь, но почувствовала то же чувство благоговения, охватившее ее тогда, когда она была поражена тем фактом, что Блэр могла говорить о червяках и зародышах, все же умудряясь звучать и выглядеть настолько шикарно. Черт возьми, даже без магических способностей она обладала очарованием, достойным сотен волшебников.

***

Гермиона всегда считала ироничным то, что все хорошее в ее жизни исчезает или, рано или поздно, превращается в нечто мерзкое и тревожное. Как и в этом прекрасном отпуске. Она хотела верить, действительно верила, что пребывание где-нибудь далеко пойдет ей на пользу, что она, наконец, сможет по-новому взглянуть на вещи, но, к сожалению, этого не произошло; вместо этого она еще больше запуталась и забеспокоилась из-за того хаоса чувств, который заставил ее пересмотреть свои обвинения в адрес тети Драко. Потому что, внезапно, выяснилось, что не только темная ведьма заставляла ее желудок переворачиваться всякий раз, когда смотрела в ее сторону. Был еще кое-кто, и именно этот человек стал последним толчком, в котором нуждалась Гермиона, чтобы наконец перестать лгать себе и посмотреть на все трезвым взглядом. Тем взглядом, который почему-то считал, что Блэр, с каждым днем ​​выглядит все красивее; тем взглядом, который имел привычку больше, чем следует, задерживаться на ее расплывающихся в улыбке губах и открытых участках кожи. Она до чертиков испугалась, когда поняла, что рассматривает эти невероятно длинные ноги, весьма заинтригованно размышляя, как потрясающе они выглядят в том мини-платье — и на этот раз она могла с уверенностью сказать, что это не было простым чувством восхищения. Ее глаза расширились, как только она осознала, что происходило в ее больной голове. Она быстро села, чуть не упав со своего шезлонга на пляже рядом с креслом Блер, случайно уронив книгу на песок. Она безрассудно быстро подняла ее, уткнувшись носом в ее глубины. — Ну, выкладывай! — донесся до Гермионы голос Блэр. — Что? — Так кого ты убила? — Что?! — Я бы спросила больше, но, боюсь, у меня заканчиваются вопросы, на которые ты можешь ответить. Гермиона, против воли, улыбнулась. — Кажется, ты отвлеклась. — Ничего подобного! — Ты читаешь книгу вверх ногами! — О, а я думаю, почему буквы кажутся такими бессмысленными, — девушка издала вынужденный смешок, завершая дискуссию. Позже, тем же вечером, когда Гермиона убежала на пляж, чтобы дистанцироваться от женщины и подумать обо всем среди спокойствия белоснежного песка, она поняла, что отрицать очевидное больше невозможно. Может, это всегда было в ней, но она была слишком молода, слишком слепа и незрела, чтобы все осознать. Она заставила себя поверить, что ее чувства были всего лишь восхищением и уважением, но, уделив более пристальное внимание своему телу и тому, как оно реагировало при взгляде на Беллатрикс или Блэр, она могла признать, что они явно были не так невинны. Впрочем, она задавалась вопросом, почему осознала это только сейчас? Почему в Хогвартсе она не испытывала ничего подобного к своим одноклассницам? Обе, и Беллатрикс и Блэр, были значительно старше ее, им, вероятно, было уже за тридцать. Неужели ее привлекали более зрелые женщины? И, если да, чем это вызвано? У нее не могло быть никаких проблем с мамой, мама всегда была очень любящей! Значит, какой-то дефект во время беременности? Она сильно волновалась? Гермиона читала одно исследование, в котором говорилось, что пренатальный стресс существенно увеличивает шансы на гомосексуализм или бисексуальность ребенка. Девушка закрыла лицо ладонями, в голове начал возникать поток вопросов. — Это абсурд! — пробормотала она. А что тогда насчет Виктора? По словам Падмы Патил, знаменитый ловец был ею просто очарован. Он же ей тоже нравился, ведь так? О, она больше не знала. Да, Гермионе он казался милым и забавным, но, когда дело дошло до физических прикосновений, она отпрыгнула, как испуганная кошка. Значит, ей вообще не нравятся мужчины? Ее взгляд сфокусировался на группе молодых людей с обнаженным торсом — особенно на одном из них — бегущих за мячом, который упал за пределами их досягаемости. Она могла честно сказать, что он красив, но не более того. Ее живот не перевернулся, когда он посмотрел ей в глаза и послал ослепляющую улыбку. Она ничего не почувствовала — но все же это не было доказательством. Может, он просто не тот. Гермиона подавила смех. «Да, конечно, продолжай себе врать, Миона!» Она бесцельно бродила по пляжу, гадая, что она сделала, чтобы заслужить такое наказание, потому что это определенно не было даром свыше. Может, она была убийцей в прошлой жизни или каким-то еще ужасным человеком, и Вселенная просто пытается это уравновесить; или, может, что более вероятно, ей приходится проходить через какой-то подростковый период. Конечно, она не первая. О, как ей хотелось, чтобы у нее была подруга, с которой можно было бы разделить это бремя. Она бы спросила у нее, испытывала ли та когда-нибудь влечение к представителю своего пола, и были ли у нее, хоть иногда, неуместные мысли и нормально ли чувствовать себя так. Но у нее не было такой подруги, и она, определенно, не собиралась спрашивать Драко, это было очевидно. Да и что, в конце концов, она могла ему сказать? «Эй, мне кажется, я запала на твою тетю, как думаешь, это нормально?» Она встала, как вкопанная. Вау. Это был первый раз, когда Гермиона обратилась к своим чувствам в их истинной природе, не играя словами. Она признала, что была влюблена в Беллатрикс, и возврата назад не было. В Беллатрикс, а теперь еще и в Блэр. Она снова в отчаянии рассмеялась, привлекая к себе несколько любопытных взглядов. — Простите, — извинилась она перед семьей, члены которой удивленно подняли брови от ее неожиданной вспышки. Она двинулась, медленно возвращаясь к Блэр. Что ей показалось смешным, так это то, что у нее, наконец, могут появиться чувства к кому-то, но это были два человека, которые никогда не посмотрят на нее так, как она смотрит на них. Никогда. Но это было нормально! Потому что, даже если бы она относилась к ним определенным образом, она бы никогда ничего не сделала. Всего лишь период.

***

— Где ты была, Миона?! Я так волновалась! — Джин вскочила со стула, как только ее дочь появилась во внутреннем дворике роскошной виллы, непозволительно поздно. — Эй, дай девочке жить! Наверное, она была в центре города, очаровывая местных парней своим невинным видом, — Блэр усмехнулась, перелистывая страницу какого-то журнала, лежащего перед ней. — Хочешь есть, дорогая? — Нет, спасибо, — Гермиона выдавила улыбку, любой ценой избегая взгляда Блэр. — Я просто гуляла и забыла о времени, прости, мам, — тихо извинилась она, глядя в те же щенячьи глаза, которые были у Джин, когда она просила ее поехать с ней в Грецию. — Ладно, — вздохнула она, смягчаясь, — но не делай этого снова, пожалуйста… всякое может случиться. — Джин! Перестань пугать бедную девочку, ей уже не двенадцать! Кроме того, худшее, что когда-либо происходило на этом острове, — это новая стрижка Марии. Гермиона усмехнулась. Мария — горничная Блэр, гречанка почти семидесяти лет, довольно пухлая и миниатюрная, всегда улыбающейся от уха до уха. У двух женщин была особая связь, скрепленная с самого первого дня полностью пьяной Блэр, которая заставила женщину поклясться, что она никогда не попытается соблазнить ни одного из ее потенциальных мужей. Мария рассказала об этом Гермионе, когда пригласила ее на кухню отведать кусочек каритопита. «Она была полностью потеряна, моя бедная малышка! Это случилось через несколько дней после того, как она бросила «ублюдка». Она плакала всю ночь — ну, плакала и пела, припев этой песни — как она называется? «Я не могу себе помочь», но изменила слова с «Сладкий пирожок, дорогой, ты знаешь, что я люблю тебя » на «Билл, говнюк, паршивый отброс, ты знаешь, как я тебя ненавижу». — Эй, иди сюда, хочу тебе кое-что показать, — обратилась Блэр к девушке, чей живот тут же сделал мягкое сальто. Как в самый первый раз. «О, круто! И что теперь?! Я буду нервничать и из-за Блэр тоже? Той Блэр, которую знаю всю свою жизнь?!» Она скрестила руки в защитном жесте и неохотно подошла к женщине, остановившись в нескольких футах от нее, оставляя между ними довольно большое расстояние. Блэр повернулась к ней и улыбнулась, слегка оттолкнувшись от стула, чтобы взять Гермиону за запястье и притянуть ближе. Ее рука была такой мягкой и теплой, что юной ведьме вдруг почувствовала, как тает, стоя так близко от нее, окутанная дымкой опьяняющих духов, затуманивающих разум. Она почти чувствовала тепло, исходящее от ее тела, и, как бы сильно ни пыталась побороть это желание, она не могла не наклониться еще ближе, небрежно положив подбородок на плечо Блэр и прислонившись головой к ее, чтобы лучше видеть. «Мерлин, помоги мне!» — Миона? — голос донесся до нее, будто из-за закрытой двери, заставив ее подпрыгнуть, потому что за эти несколько волшебных секунд ей удалось полностью забыть о маме, стоящей всего в нескольких футах. — Эээ? — она выпрямилась и отошла от Блэр так быстро, как только могла, чувствуя, как виноватая краска заливает все ее лицо. — Послушай, милая, полчаса назад прилетела сова с работы, — начала Джин, рисуя невидимые узоры на спинке своего стула. — Случилось что-то неожиданное, и я должна быть там завтра утром. Мне прислали портключ. Лицо Гермионы изменилось. — Мы уходим? — Я… тебе не обязательно идти со мной. Я уже поговорила с тетей Блэр, — она улыбнулась подруге, которая прищелкнула языком и подмигнула. — Она не возражает. Я все равно вернусь через четыре дня. — О, — живот Гермионы подпрыгнул от осознания того, что на самом деле означала эта возможность. Она будет наедине с женщиной целых четыре дня подряд. Было ли это хорошей идеей? Наверное, нет, но было бы действительно очень грубо ответить, что она хочет домой — даже если это и не так, но ей было бы нужно. Она прикусила щеку изнутри, глядя на Блэр. — Ну же, разве ты не видишь, что мое присутствие пошло тебе на пользу? Я не видела, чтобы ты касалась книги десять минут подряд! — она улыбнулась, заслужив от девушки притворно хмурое выражение лица. Словно она услышала Драко, который подкалывал ее относительно страсти к книгам каждый раз, когда был шанс. — Так что скажешь? — Джин кивнула в ее сторону. — Что ж, — начала Гермиона, пытаясь подавить волны бабочек, образующихся в ее животе, — думаю, тогда я останусь и подожду тебя здесь.

***

Лучше бы она этого не делала. Потому что ее чувства становились все сильнее и сильнее всякий раз, когда теплая кожа Блэр касалась ее, вызывая у нее жар, не имевший ничего общего с палящим солнцем над ними; всякий раз, когда она отпускала одну из своих шуток, заставляя Гермиону смеяться до боли в животе. Девушка не могла вспомнить, когда в последний раз была так счастлива и смущена. Она часто замечала, что смотрит на женщину из-за своей книги, даже не обращая внимания на содержание, потому что наконец-то появилось что-то гораздо более интересное, чем «История магии». — Что скажешь, если мы пойдем прогуляться сегодня вечером? Тебе недавно исполнилось шестнадцать — отличный повод напиться, — крикнула Блер из своего белого шезлонга на пляже. Гермиона откашлялась, оторвав взгляд от плоского живота Блэр, и перевернула страницу, которую даже не начинала читать. — Напиться? — она надеялась, что женщина просто шутит. — Да, через год ты станешь совсем взрослой, не так ли? Я хочу сказать, по твоему магическому закону. Пора начинать жить — шестнадцать — лучшее время для этого, — она подняла голову, подарив Гермионе одну из своих очаровательных улыбок. — Не думаю, что мне следует… — Не волнуйся, я прослежу за тем, чтобы ты не повисла на чьей-либо ноге, умоляя спеть с тобой «Something Stupid» Фрэнка и Нэнси Синатры. Гермиона приподняла бровь, но Блэр только отмахнулась. — Даже не спрашивай, это было давно, и подробностей я не помню. И как бы Гермионе ни хотелось отказаться, она не смогла ничего сказать, когда Блэр постучала в ее дверь в восемь вечера в самом обтягивающем платье, которое она, вероятно, могла найти. — Тебе это не понадобится, — она ​​взяла «Астральный словарь» из рук Гермионы, когда подошла к ней, держа книгу перед глазами. — Ой, что это за высокодуховная чушь? — Ничего, — ответила Гермиона, пытаясь схватить книгу, но Блер отскочила в сторону, кладя ее на туалетный столик в другом конце комнаты за пределами ее досягаемости. — Где твои платья? — Я их не взяла. Не очень люблю платья, — Гермиона пожала плечами, изо всех сил стараясь не смотреть на ноги Блэр. — Если бы мы были в Калифорнии, я бы арестовала тебя за это заявление. — Я имела ввиду, что мне не нравится их носить, а ты… ты великолепно выглядишь, — сказала она, улыбаясь, чертовски гордая собой за то, что сделала ей комплимент, не покраснев. — Слишком поздно для лести, дорогая, единственное извинение, которое я готова принять, — то, что ты идёшь за мной и позволяешь мне выбрать для тебя что-нибудь волшебное. Черт, а разве у нее был выбор? Спустя тридцать минут она стояла в комнате Блэр, одетая в одно из ее дорогих платьев. Гермионе было так неудобно раздеваться перед женщиной. Она не была такой стройной, как она, не была такой высокой — а если она решит, что ее тело выглядит странно? Что ее грудь слишком маленькая или ее бедра слишком полные? Как можно быстрее она натянула платье через голову. Отлично. Она застряла. — Подожди, позволь мне помочь, — Блэр усмехнулась, и Гермиона почувствовала, как пара рук дергает ткань. — Вот так. Перед девушкой возникла ее широкая ухмылка, и, несмотря на смущение, ей просто пришлось улыбнуться в ответ. — Благодарю. — Хорошо, а теперь повернись, я должна зашнуровать платье. Поэтому она развернулась и просто стояла, чувствуя себя уязвимой, позволяя Блэр быть ее личной пыткой из-за такой близости. Ей пришлось подавить вздох, рвущийся из горла, когда она почувствовала, как длинные ногти касаются ее спины. К сожалению, она не смогла сдержать дрожь, которая накатила ее, как электричество, — и Блэр не могла этого не заметить. Девушка быстро отскочила от нее. — Ты меня поцарапала, — выпалила она первую ложь, пришедшую ей в голову. — Извини… Боже мой, только взгляни на себя! — объявила женщина, оглядывая ее с головы до ног, нахмурившись, с такой привлекательной ухмылкой. Гермиона почувствовала, как к ее щекам прилила волна тепла. — А теперь сядь вон там, я тебя накрашу. — Разве это так необходимо? — Девушка не была уверена, готова ли снова пережить такое ощущение ​​близости женщины. Она бы не смогла сделать ничего больше, кроме как сглатывать слюну, капающую из ее рта. — Не то чтобы тебе это могло понадобиться, но небольшое улучшение здесь и там не причинит никакого вреда, — Блэр улыбнулась, кивнув на стул перед огромным зеркалом. — Не волнуйся, ничего радикального. Я буду мягкой, — внезапно стало очень трудно сидеть спокойно, — и гладкой. Гермиона заправила волосы за уши, а затем села на руки, слегка раскачиваясь. — Немного нервничаешь, да? — женщина подошла к зеркалу, глядя на нее с веселым выражением лица. — Ладно, мы просто нанесем немного помады, да? — сказала она, неверно истолковав беспокойство Гермионы. — Хор… Хорошо, — она прочистила горло и очень нервно улыбнулась. — Ну вот, — женщина сунула ей в руку блеск для губ. Гермиона посмотрела на него и сглотнула. Она очень старалась не думать о том, сколько раз эта вещь касалась губ Блэр. Она мягко нанесла блеск на ее рот, сжала губы, вдыхая мягкий, но очень приятный аромат. — Отлично, а теперь давай выйдем на улицу!

***

Это был уже четвертый бокал вина, и тепло, разливающееся по всему ее телу, было самым приятным на свете. Она улыбалась до ушей, не в силах оторвать взгляд от Блэр, которая сидела напротив и задавала вопросы, но Гермиона была не против отвечать на каждый. Она была так очарована, что ей было все равно. И зачем она так долго подавляла эти чувства, когда было так чертовски хорошо просто позволить им течь свободно, даже если они причиняли боль. Кто бы мог подумать, что боль может быть такой красивой? Уж точно не она. — За чертову Беллатрикс Лестрейндж! — объявила она, прижимая стакан к припухшим губам и хихикая. — Знаешь, Блэйри, Блэр — она ​​может быть и немного… ох, да кого я обманываю, она действительно — огромная сука А класса, но она многому меня научила… о, у тебя такая красивая улыбка, правда? Ты об этом знаешь? Ну, это действительно так и есть, знаешь ли! — Ладно, похоже, с тебя хватит, — заявила Блер, сдерживая смех. — Что если мы вернемся домой и немного отдохнем? — Все, что ты скажешь… О, Боже! — Все в порядке? Конечно же, совсем нет, ведь правая рука Блэр только что обняла ее, и, хотя она могла прекрасно идти сама, она все же наклонилась к ней, положив голову на плечо, чувствуя жжение во всем своем теле. — Это больно. Это действительно больно. — Что больно? Гермиона прикрыла глаза, глубоко вздохнув. — Ты. Она больше ничего не сказала, только продолжала думать о том, что, если Беллатрикс была ножом, разрезавшим ее кожу, то Блэр была солью, сыпавшейся на ее открытые раны.