Carpe Noctem

Это должно было быть не менее нежным, чем бабочка, касающаяся моих губ своими разноцветными крыльями, мягко и едва — так, будто я только вообразила это, и уже тогда это было бы похоже на угасающее воспоминание, но это было таким же реальным, как боль, которую я чувствовала в те летние дни, и, дорогая, столько лет прошло с тех пор, но я постоянно возвращаюсь в мыслях к этому нашему моменту, и я хочу навсегда запомнить тот первый раз, когда я осознала эту боль жаждущих губ.

***

Гермиона могла поклясться, что заснула, едва увидев стопку подушек на ее кровати. У нее не было никаких последующих воспоминаний, следовательно, она не могла раздеться и укрыться одеялом. Несомненно, за нее все это сделала Блэр, и бедная девушка не могла не почувствовать себя еще хуже, осознав это и сложив два и два — она была так смущена, что игнорировала даже ту крошечную часть себя, желающую, чтобы она оставалась в сознании вчера немного дольше, лишь бы насладиться ощущением рук Блэр на ее коже… — О, Мерлин! Она села, нерешительно стягивая ночную рубашку — нижнее белье было все еще на ней. — А чего ты ожидала, глупая девчонка?! Может, ничего не помнить было лучше. Уровень гормонов в ее теле зашкаливал от одной только концепции, и, если бы она пережила этот опыт, будучи полусонной, полуобнаженной и, вдобавок, пьяной, вероятно, она бы не смогла выйти из ситуации спокойным, зрелым образом. Девушка представила, как признается Блэр во всем: в том, как ей хочется сидеть рядом с ней на теплом песке и говорить о Чехове; есть оладьи с черникой посреди ночи и, впоследствии, подавиться кусочком из-за ее невероятно захватывающего пения; как она хотела бы видеть, как та играет на сцене и быть той особенной, кого Блэр с нетерпением выискивает среди моря людей. Она бы рассказала, как хочет быть рядом всякий раз, когда она сломлена, чтобы утешить её; держать ее за руку и… нет, нет, нет! Она больше никогда не пойдет этим путем! Вчера она в первый и последний раз позволила себе роскошь фантазировать о таких вещах — и лишь потому, что настолько потеряла над собой контроль! «Как теперь мне я смогу посмотреть Блэр в глаза, после того, как думала о том, чтобы ее поцеловать?!» Вздохнув, девушка медленно отложила одеяло. Неужели это было бы настолько невежливо с ее стороны, если бы она просто осталась в своей комнате делая вид, что заболела? Ужасающие последствия красного вина были более чем реальными, и обычное зелье не поможет их устранить. Гермиона была уверена, что ее мама обо всем подумала, собираясь в Грецию, и наверняка взяла с собой по крайней мере несколько бутылок Sobrius Sursum. Зевая, она уже собиралась встать и поискать отрезвляющее зелье, когда ее размышления прервал мягкий стук, заставивший ее живот сжаться так сильно, что ей пришлось приложить немало усилий, чтобы сохранить его содержимое. «Вот черт!» Должно быть, это Блэр. Она была не в состоянии встретиться с женщиной прямо сейчас — у нее еще не было времени хорошенько поразмыслить над произошедшим прошлой ночью, она не приготовила никаких ответов — и точно так же не была готова к вопросам! Нужно ли ей притвориться, что она все еще спит? Или… — Гермиона Грейнджер, эй, трусиха! Ты была достаточно храброй, чтобы напиться, а теперь ты столкнешься с последствиями, какими бы фатальными они ни были! Рано или поздно ей придется с ней встретиться, и она может сделать это сейчас. Откладывать все на потом только из-за личного дискомфорта было способом решения проблем для Драко, а не для нее. Набравшись храбрости, Гермиона глубоко вздохнула. — Хорошо, — произнесла она хриплым голосом, вцепившись в одеяло. Она могла поклясться, что ее сердце пыталось вырваться из груди, бешено стуча, но отступить было просто невозможно. — Пора есть, asteri mou! — горничная Мария открыла дверь и заглянула внутрь, заставив юную ведьму вздохнуть с огромным облегчением. Женщина улыбнулась, пройдя дальше в комнату и неся в пухлых руках заполненный поднос. Гермиона встала, но мир закружился, и она снова упала в кровать. — Прости, я не поняла, что уже время завтрака, — сказала она, небрежно скрестив ноги, будто бы падение назад было задумано. — О нет, дорогая, уже почти час дня, — Мария подошла к кровати и поставила поднос на белоснежные простыни. — Блэр велела мне проверить тебя и принести воды. Глаза Гермионы расширились. — Час дня?! Мерлин! Мне нужно… — Расслабься! Тебе не нужно ничего делать. Вот, возьми! — она сунула ей в руки тарелку теплого супа. — Я приготовил тебе вкусный куриный бульон. Тебе станет намного лучше! Девушка не пропустила веселый подтекст в ее тоне и опустила голову. «Отлично! Теперь все знают, что я облажалась». — О, да брось, — сказала Маария, заметив ее дискомфорт, — ты молода! — Немного переборщила — нечего стыдиться, — усмехнулась она, садясь рядом с ней. — Все прошли через это — видит Бог, что в свое время я была точно такой же. — Да, но… — пискнула Гермиона, чувствуя себя еще более расстроенной, несмотря на благожелательное утешение Марии, — я никогда раньше не делала ничего подобного! Я определенно выставила себя идиоткой! Блэр, должно быть, очень расстроена… Черт, у нее было полное право расстроиться: женщине пришлось нести ее домой, а затем заботиться о ней, будто она была всего лишь ребенком, а вовсе не юной девушкой с хорошими манерами. Ухмыляющаяся горничная покачала головой. — Напротив, она сказала, что ты была просто сладенькой! — В комнате внезапно стало очень жарко. — Мне пойти и сказать ей, что ты проснулась? — Нет, — выпалила Гермиона, быстро ставя нетронутую тарелку с супом обратно на поднос. — Нет, да, я имею в виду, спасибо, Мария, но я, наверное, сначала приму душ, а потом… потом пойду к ней. — Хорошо, но съешь суп, пока он еще горячий, это пойдет тебе на пользу! Хотя бы ложеку, пока я еще здесь!

***

Только выйдя из душа, но совсем не отмывшись от чувства вины, Гермиона неохотно пошла во внутренний дворик, обнаружив Блэр, лежащую в шезлонге в одном из своих прекрасных платьев и читающую «Человеческое, слишком человеческое» Ницше. Сглотнув, она изо всех сил старалась, чтобы у нее не отвисла челюсть — женщина еще никогда не выглядела так великолепно, как сейчас. Она же, напротив, выглядела как чертов Ад. Грива ее кудрей была вдвое больше обычного размера, и ее невозможно было никак укротить, а глаза были такими опухшими, что даже холодный душ не смог помочь. Если бы только она подумала о том, чтобы заплести волосы, чтобы они выглядели более презентабельно! Может, так бы она ощущала себя подальше от того психа, которым была прошлым вечером. «Ну конечно, это определенно поможет! В следующий раз, когда сделаешь что-то глупое, просто оденьтесь красиво, и тебе все простят — и пока ты это будешь делать, обвиняй свою неспособность позаботиться о себе в чем-то таком же абсурдном». Гермиона зажмурилась под тяжестью иронии. Она прекрасно знала, что попытка исправить ее непристойное поведение будет невероятно беспринципной. Ей нужно взять на себя полную ответственность за свои действия и быть готовой к печальным плодам своего проступка. Это будет нелегко, но это было бы правильным решением, поэтому она сделала смелый шаг вперед, молча поклявшись себе, что это последний раз, когда ей приходиться извиняться за то, что она доставляет неудобства. Прокашлявшись, она открыла рот, готовая произнести превосходно подготовленную речь, но ей не пришлось беспокоиться, когда Блэр переключила внимание с книги на ее нервное тело. — Так как твоя эндолимфа сегодня? — Она ухмыльнулась, снимая солнечные очки. Гермиона нахмурилась, ее бешено колотящееся сердце пропустило удар. — Извини? — Ну, ты все время говорили об эндолимфе и полукружных каналах, — Блэр опустила свои длинные ноги со стула и села. — Как алкоголь в твоей крови сбивает их с толку и кружит голову. Она закрыла книгу и положила рядом с собой. — О нет… Блэр, послушай! — Гермиона закрыла лицо ладонями. — Я хочу извиниться за вчерашнее. Ее руки соскользнули вниз, нервно сжимаясь. — Мне так стыдно, за все, что я… — Да брось! — Блэр закатила глаза и улыбнулась. — Тебе не за что извиняться! Ты просто развлекалась — я знаю, что так и было! — Но, — возразила девушка, твердо решив снять тяжесть с груди, — я не помню, как легла в постель! Мерлин, я была так пьяна и… и это просто неправильно! Тебе пришлось меня переодеть… Жар прилил к ее щекам. — О, я даже не могу смотреть на тебя! — Эй, эй, эй! — Блэр встала и подошла к рыдающей девушке, взяв ее за запястье. Она подтянула ее к ближайшему креслу и мягко надавила на плечо, заставляя сесть. — Милая, все в порядке! Она отпустила ее и взяла себе стул. — Если бы мне давали четвертак за каждый раз, когда я так напивалась, я уже была бы миллионером… ну, вообще-то… — она обвела взглядом роскошное место. Девушка нерешительно улыбнулась. Ей нравилось ее чувство юмора, и ей нравилось покалывание, проходящее по коже, к которой она прикасалась. — Не беспокойся об этом, хорошо? В жизни бывают вещи и похуже, — Блэр серьезно кивнула, убирая волосы с лица Гермионы. — Например, брак. Юная ведьма не могла ничего с собой поделать, начиная откровенно хихикать. Этот сладкий жест принес ей столько тепла в животе, словно она только что проглотила солнце целиком, и, внезапно, ей ничего не хотелось больше, чем как обнять женщину. Ей хотелось этого так сильно, до боли, но ее тело не сдвинулось ни на дюйм. Она чувствовала, что потеряла привилегию прикасаться к ней в тот момент, когда поняла, какие испорченные мысли возникли в ее голове. Если бы она это сделала, было бы похоже, будто она использует ее в своих интересах — словно бы она каким-то образом отнеслась бы к ней неподобающе. Блэр понятия не имела, что творится у нее в голове, и, если бы узнала об этом, то, наверняка, возненавидела бы ее и никогда больше не захотела бы ее видеть. Сердце Гермионы разбилось при этой мысли. Она тут же решила, что Блэр никогда не должна узнать. Ей нужно было унять свои симпатии, неважно, какой ценой. Было бы невероятно глупо потерять друга из-за такой аномалии, как ее ненормальные чувства. В конце концов, отпустить не должно быть слишком уж сложно. Людям все время приходится забывать о тех, кого они любили — пыталась убедить она себя — да, это требует времени, но, в конце концов, они ведь справляются. Гермиона всегда верила, что все возможно, если проявить силу воли, и была полна решимости еще раз доказать эту теорию. Все, что ей нужно было сделать, это изменить свои мысли, ограничить время, которое они проводят вместе, но более всего избегать любых форм физического контакта. К счастью, Блэр никогда не относилась к тому типу женщин, которые лезут в душу. Это было больше похоже на ее мать — вынимать из нее всю душу всякий раз, когда она чувствовала что-то подобное. Она всегда говорила, что это компенсация за те месяцы, когда она не могла быть рядом с ней. Ее мама, милая, милая мама. Гермиона даже боялась представить, что бы она сказала, если бы узнала о ее болезни. Женщина определенно не была ханжой, но мысль о том, что ее дочь влюбилась в ее лучшую подругу, могла показаться ей слегка тревожной. Боже, если бы только она смогла инстинктивно почувствовать ее состояние прямо сейчас! Она бы воспользовалась портключом при первой же возможности и забрала бы Гермиону, избавив ее от страданий. Какая ужасная удача: Джин уже на следующий день прислала сову, объяснив, что сможет приехать за девушкой самое раннее на следующей неделе, поскольку обстоятельства на работе только ухудшились. — Что принесло тебе это пернатое существо, кроме гистоплазмоза? — спросила Блэр, наклоняясь и окутывая девушку своим фирменным ароматом гардении. Мерлин помог ей не пошевелить головой на эти несколько заманчивых дюймов — женщина знала, что такое гистоплазмоз, и Гермиона солгала бы, если бы сказала, что не осознавала, что она влюбляется, сильно и непреодолимо, прямо в этот момент.

***

Со дня этого осознания, ее пребывание в Греции быстро превратилось в борьбу, полную подавленных чувств и желаний. Она пыталась бороться с ними железным усилием воли, избегая как можно большего числа совместных запланированных поездок в город, закрываясь в своей комнате ранними вечерами под предлогом того, что устала от прогулок, которые она совершала лишь для того, чтобы избегать Блэр. Но, несмотря на строгое соблюдение собственных правил, необходимость быть рядом с женщиной становилась невыносимой. Гермиона уже потеряла всякую надежду на то, что сможет заснуть, не отвлекаясь на обжигающую боль в животе. Она делала все дыхательные упражнения, какие только могла вообразить, но облегчение было лишь временным. В отчаянии она даже попробовала Адфликтио, болеутоляющую пасту, которую мама оставила ей вместе с кучей зелий, но она была бы дурой, если бы на самом деле поверила, что это сработает. Как это могло сработать, если источник боли находился совсем не в животе? Это было сама тоска, заставившая ее сжимать руками собственный живот в двенадцать часов вечера, очень ясно дав понять, что, в конце концов, ей придется что-то с этим сделать, но девушка была настолько упрямой, что даже отказывалась плакать из-за своего разбитого сердца, потому что считала, что это ничто иное, как бесполезная жалость к себе. Она часто лежала без сна до рассвета, гадая, плохой ли она человек, раз испытывает такие извращенные эмоции, но ясного ответа никогда не находилось из-за множества веских аргументов в пользу обеих точек зрения. Если бы только она могла вернуться в прошлое, чтобы никогда не ездить в поместье Малфоев и не встречать Беллатрикс! Она изо всех сил пыталась обвинить ее в том, что она стала спусковым крючком, но в глубине души осознавала, что, какой бы мерзкой ни была ведьма, это была не ее вина. Может быть, лишь немного … из-за того, что она такая чертовски привлекательная! «Отлично, Гермиона, как будто у тебя и так нет серьезных проблем со сном». Девушка вытеснила мысли об обеих женщинах, сосредоточившись на третьей, самой важной из них. Ее маме. Еще два дня этого мучительного самокопания, и она приедет за ней. Гермиона знала, что должна быть счастлива — просто в восторге — но это было не так. По какой-то причине это навлекло на нее еще больше печали, и она была вынуждена покинуть дом посреди ночи и пробежаться по пустому пляжу, чтобы избавиться от болезненных эмоций; спорт был единственным способом помочь ее истерзанной душе хоть немного отдохнуть от борьбы. Спустя полчаса она вернулась назад, потная и запыхавшаяся, готовая принять еще один холодный душ и, возможно, снова попытаться немного поспать, но Блэр нарушила ее планы и, несмотря на обещание Гермионы больше не проводить времени наедине с женщина после восьми вечера, у нее уже не было сил сопротивляться. Она села на диван в огромной гостиной, а Блэр осталась стоять у двери, необычайно серьезная. Когда она попросила остаться и поговорить, в ее голосе было что-то холодное. Что-то, что девушке никогда не хотела бы слышать. Она не хотела, чтобы она злилась или, что еще хуже, узнала бы, но это ведь невозможно? Она никогда ни слова никому об этом не говорила, так в чем же тогда было дело? Пока она оценивала возможности, между ее бровей залегла небольшая морщинка. У нее не было другого выбора, кроме как притвориться глупой ради ее же собственного блага — и черт бы с ним! — Что случилось? — спросила она, наклоняя голову, и это прозвучало так потрясающе наивно, что ей пришлось мысленно поздравить себя. — Я скажу тебе, что случилось, — тон Блэр стал еще на несколько градусов холоднее, и девушка практически почувствовала, как в ее легких разрастаются сосульки. — Ты избегаешь меня, и я хочу знать, почему, — закончила она, ее голос внезапно стал мягче, заставляя зиму в теле девушки испариться за секунду. «О, так вот, в чем дело!» — Блэр, я тебя не избегаю, о чем ты говоришь? — Гермиона издала слабый, удивленный смешок, делая вид, что стирает несуществующую грязь со своих шорт, следуя правилу номер один: «Просто не смотри на нее, и все будет в порядке». — Я разговариваю с тобой впервые за пять — о, прости, — женщина замолчала, и Гермиона мельком увидела поднимающиеся вверх серебряные часы, — шесть дней. Что происходит? — Мне нужно было заниматься. — В самом деле? — она услышала стук каблуков, и диван, на котором она сидела, немного просел. Блэр была рядом с ней, и Гермионе хотелось бежать. — Эээ, — вместо ответа она кивнула, скрестив руки на груди. Это не было полной ложью; она занималась изучением своих чувств, это ведь считается, верно? — Слушай, — продолжила она, незаметно начиная свою речь для побега, — мне действительно нужно принять душ, лучше даже не подходи ко мне. Она натянуто рассмеялась, отойдя от женщины. — Я насквозь промокла. «Немедленно прекрати говорить!» Юная ведьма отвернулась, закрыла глаза и поморщилась от собственных слов и их двойного значения. Ее подбородок коснулся плеча, чтобы скрыть движение. — Но, слушай, мы можем поговорить немного позже. Она наклонилась вперед и встала, весьма довольная тем, как закончила дискуссию. Однако она едва успела сделать шаг, как мягкая рука Блэр обхватила ее предплечье, и она, внезапно, не смогла двинуться ни на дюйм. Она чувствовала, что могла бы стоять так целую вечность, если бы это означало, что рука женщины также будет касаться ее кожи — теплая, мягкая и успокаивающая. За последние несколько недель у нее был невероятный голод по ее прикосновениям, и даже крошечный контакт был проблеском Рай в той адской яме, в которой она прибывала. — О, да брось, не вижу на тебе ни капельки пота. — От меня пахнет. — И очень приятно, дорогая. «Она не это имела ввиду! Не это!» Губы Гермионы сложились в улыбку против ее воли, а щеки ощущались так, словно в каждой из них горело крошечное пламя. Почему Блэр была такой милой? С Беллатрикс, которая большую часть времени вела себя, как стерва, было бы намного проще. Она снова села, потянувшись за несколькими покрытыми корицей орешками миндаля, которые стояли в хрустальной мисочке на столе перед ними. Несмотря на то, что совершенно не чувствовала себя голодной, она сунула кусок миндаля в рот лишь для того, чтобы быть на шаг в переди и иметь алиби на запоздалый ответ, если Блэр решит задать ей вопрос, требующий от нее серьезных размышлений. — Скажи-ка мне кое-что, — ну, вот и оно. Женщина не подвела, начиная говорить заговорщическим тоном. Она расставила ноги и наклонилась ближе к Гермионе, которая предпочла бы, чтобы та этого не делала. — Ты с кем-то встречаешься? «Что?!» Брови девушки взлетели так высоко, что она была удивлена, как они не упали с ее лица. — Чт… Нет! — выпалила она, случайно выплюнув крошечные кусочки полупрожеванного ореха. — Ой, прости! Она тут же прижала ладонь ко рту, проклиная свою прежнюю идею. Она быстро проглотила оставшиеся кусочки и откашлялась. — Я ни с кем не встречаюсь! Как ты, черт возьми, вообще пришла к такому выводу? — Гермиона, наконец, взглянула на нее, несколько раз моргнув. Даже в час ночи женщине удавалось выглядеть так, будто она только что вышла из салона, а тем временем она сама сидела вспотевшая, плюющаяся месивом из миндаля. Улыбка расплылась по сияющему лицу Блэр, когда их глаза встретились, и Гермиона растаяла, как сахар, в горячей карамели. — Как я узнала? — она приподняла бровь и улыбнулась еще шире. — Легко. Ты выглядишь влюбленной. — Это не так! — Мы в отрицании? — Не знаю, а мы так делаем? — выплюнула она, яростно покраснев, отчего Блэр в замешательстве склонила голову. «Что ты только что сказала, Гермиона Болтун Грейнджер? Что, что, что?!» Слова сорвались с ее губ безо всякой логики, и ей нужно быстро что-то придумать, чтобы это исправить; иначе она чертовски сильно облажается. — Я хочу сказать, не говори мне, что ты ни с кем не встречаешься! — Гермиона быстро напала на нее, переведя стрелки. Она все равно хотела спросить ее, но до сих пор не находила подходящей возможности — все еще не идеальный повод, но, как говорится, «дареному коню в зубы не смотрят». Она впилась ногтями в подол рубашки и, как надеялась, с любопытсвом улыбнулась, будто бы мысль о том, что женщина встречается с кем-то, делает ее счастливой. Блэр в шутку нахмурилась. — Теперь ты просто пытаешься избежать ответа на мой вопрос. — Как и ты! — Если я отвечу на твой, ты ответишь на мой? Гермиона кивнула, прежде чем смогла себя остановить. — Ладно, — язык Блэр скользнул по ее верхней губе, когда она усмехнулась. — Я… Гермиона затаила дыхание, зная, что на все, что скажет женщина, ей придется реагировать неискренне. Либо она должна будет сделать вид, что счастлива из-за того, что Блэр нашла любовь, либо «грустить», что этого еще не случилось. — Итак? — она подбодрила ее, небрежно приподняв ноги и упершись подбородком в колени. — Итак, — весело повторила Блэр, — я кое-с-кем встречаюсь. Она расширила глаза для драматического эффекта, но Гермиона уже приготовила свой номер. — Ух ты! — ее губы искривились в излишне широкой улыбке. — Вау, это… это просто здорово! Она продолжала улыбаться, не в силах смягчить улыбку хоть немного, направляя огромное количество собственного разочарования в фальшивое счастье. — Я его знаю? — спросила она, стараясь звучать радостно. — О, конечно знаешь! — И кто это? — Э, нет! Теперь твоя очередь! Так с кем ты встречаешься? — Ни с кем, — честно ответила Гермиона, но все же получила игривый толчок в бедро. — Я серьезно! Я ни с кем не встречаюсь, клянусь! — Но тебе кто-то нравится, верно? — Блэр подмигнула, и Гермиона опустила голову. — Да, — выдохнула она после нескольких секунд мучительного молчания, — да, нравится. Мне кое-кто очень сильно нравится. Ее взгляд беспомощно остановился на женщине. «Ты! Ты мне нравишься!» — хотела сказать она, но знала, как будет лучше. Лучше она признается в бессмертной любви к Рональду Уизли, чем скажет правду и потеряет дружбу женщины. — О, милая! — Блэр приоткрыла губы и прижала правую руку к груди. Она смотрела на девушку так, как смотрят на симпатичного кролика, откусывающего малину, и Гермионе пришлось несколько раз моргнуть, чтобы остановить первые признаки начавшихся собираться слез. Она прерывисто вздохнула, практически чувствуя, как разбивается ее сердце. Она не хотела, чтобы Блэр радовала мысль о том, что ей нравится кто-то другой. Она хотела — нет, ей было необходимо, чтобы она была так же раздавлена, как и она, когда услышала о каком-то случайном мужчине, с которым встречается Блэр. — Так кто это? — спросила женщина бархатным голосом, все ее лицо сияло от радостного, бескорыстного счастья, и Гермионе пришлось многое сделать, чтобы не сломаться прямо здесь, когда в ее мозгу возникла совершенно новая идея. Возможно ли вообще быть более эгоистичной задницей, чем она?! Блэр сидела там, невероятно счастливая за нее, а что делала она? Она была разочарована тем, что женщина была влюблена. Почему? Просто потому, что не хотела, чтобы она была с кем-то еще. Как же это по-детски! Блэр была таким хорошим человеком, и она заслуживала любви — действительно заслуживала, и, пока она была такой, не имело значения, с кем. Не должно иметь значения… Но вот это случилось и, черт возьми, девушка не могла вынести того, насколько ее это огорчило. Она была ужасным, ужасным человеком. Если бы только смогла, она бы вырвала свое сердце из груди и предпочла бы лучше жить жизнью, лишенной эмоций, чем нести знание своей жестокой природы. — Итак? Ты скажешь мне сама или мне придется тебя уговаривать? — Блэр приподняла бровь, пытаясь вывести девушку из задумчивости. — Потому что я это сделаю, ты знаешь, что я могу! Гермиона моргнула, пытаясь сосредоточиться, внезапный план возник в ее голове. — Нет, теперь твоя очередь отвечать на мой вопрос! — она повернулась к женщине, опуская левую ногу на пол. — С кем ты встречаешься? Блэр поджала губы, явно недовольная. Она посмотрела на девушку долгим серьезным взглядом и глубоко вздохнула. — Хорошо, — тихо начала она, прикрыв глаза. — Это… Мария! Гермиона открыла рот, потеряв дар речи, не уверенная в том, что правильно ее расслышала, но вскоре получила ответ. Женщина открыла глаза и рассмеялась. — Боже! Ты просто отвратительна! — вскричала юная ведьма, схватив первую подушку, до которой смогла дотянулась, и ударила ею Блэр по ноге. — Я ничего не могла с собой поделать, видела бы ты свое лицо! — Блэр откинулась на диван и хлопнула себя по бедру. — Ха-ха, очень смешно! А теперь скажи правду! — Гермиона скрестила руки, требуя ответа — ей нужно было знать. Все еще смеясь, Блэр взяла несколько миндальных орехов в ладонь и бросила один в надувшуюся девушку, которая скрестила руки перед лицом, пытаясь избежать летящего ореха. — Эй! — Почему ты так сильно хочешь это знать? Гермиона сглотнула, невероятно обрадованная тем, что освещение не было достаточно ярким, чтобы можно было различить ее покрасневшие щеки. — Потому что… — начала она, пытаясь излучать прохладное спокойствие, а вовсе не страдание, распространяющееся по всему ее телу, — я просто хочу. «Очень по-взрослому, Гермиона.» Блэр рассмеялась. — О, ладно, против этого у меня нет аргументов — теперь мне действительно придется тебе рассказать. — Итак? — Сейчас я ни с кем не встречаюсь, — объявила она, слегка кивнув. Искра надежды блеснула во тьме. — В самом деле? — спросила Гермиона, практически чувствуя, как ее глаза расширяются. — Почему? «Да ты просто не можешь сдержаться, правда?!» Лицо Блэр вспыхнуло от удивления. — Почему? Может, потому что я не хочу, — рассмеялась она, бросая в девушку еще кусочек миндаля. — И, прежде чем ты снова спросишь, почему — она ​​приподняла бровь, — позволь сказать, что четырнадцать лет брака научили меня достаточно, чтобы не хотеть дважды наступать на одни и те же грабли. — Но они не обязательно должны быть такими же, — предположила Гермиона, занимаясь поиском потерянного миндаля вокруг себя. — На этот раз грабли могут быть совсем другими. — Но все же это грабли. — Можно спросить? — девушка положила горсть орехов на стол и поставила вазочку вне пределов досягаемости Блэр. — Валяй! — Ты все еще любишь его? Блэр приоткрыла рот, совершенно опешив. — Что?! — она презрительно усмехнулась. — Мне плевать на Билла! Его имя было произнесено с таким ядом, что Гермиона почти поверила этому заявлению. Почти. — Почему ты вообще так решила? — Потому что, — нервно сглотнула девушка. — У тебя тоже влюбленное выражение. Блэр отвернулась, явно чувствуя себя неловко, и Гермионе показалось, что она перешла черту. — Прости, — быстро извинилась она, — наверное, мне не стоило задавать этот вопрос. — Он засранец, Гермиона, — сказала Блэр, спустя некоторое время. — Такой засранец, что если бы когда-нибудь был конкурс на самого большого засранца, он был бы таким засранцем, что вышел бы в финал. Девушка уткнулась лицом в ладони, смеясь. Боже, что за женщина! — Но… — ее голос внезапно стал грустным. — Я просто ничего не могу с собой поделать. Неважно, что я делаю или куда иду… Я… — почти прошептала Блэр, глядя вдаль, ее руки безвольно лежали на коленях, дрожа. Гермиона стиснула зубы. Она больше не расстраивалась или ревновала, нет — она ​​уже давно подозревала, что что-то не так. Как бы женщина ни старалась делать беззаботный вид, в моменты молчания, когда она бесцельно смотрела на океан, Гермиона просто знала — и она не могла этого вынести, глядя на ее в таком состоянии, потому что это было еще более болезненно, чем вся агония, что она пережила в те бессонные ночи. Она действовала, не задумываясь. Ее собственная дрожащая рука протянулась и застенчиво коснулась теплой оливковой кожи. Она изо всех сил старалась не обращать внимания на бьющееся сердце. Дело было не в ней. На лице Блэр промелькнула короткая улыбка, когда она раскрыла ладонь, чтобы рука Гермионы могла лучше поместиться в ее. — Я не хочу, чтобы ты грустила, — прошептала Гермиона, усиливая хватку и прижимая пальцы к тыльной стороне ее ладони. — Ты обязательно встретишь кого-то замечательного, я знаю, что так и будет! Мерлин, она бы даже не возражала, лишь бы это значило, что Блэр снова будет счастлива — по-настоящему счастлива. Женщина фыркнула: — Я так не думаю. Билл был и всегда будет… — Нет, — твердо возразила Гермиона, — Билл был и всегда будет придурком! Тебе просто нужно дать шанс кому-то еще, и ты поймешь! — Я просто не хочу, чтобы снова меня ранили, — призналась Блэр, опустив голову и заставив Гермиону вздохнуть в отчаянии. — Этого не случится, обещаю! — она придвинулась ближе, полностью забыв о своих правилах. Ей нужно было ее утешить. — Это был бы тот же самый сценарий снова и снова, — продолжала женщина, полностью игнорируя слова утешения. — Он оставит меня ради кого-то моложе и красивее. — Блэр, нет! Послушай! — другая рука Гермионы поднялась к ее подбородку, касаясь кончиков волос. — Ты просто не понимаешь! Она улыбнулась, ее пальцы мягко коснулись ее кожи. — Ты даже не представляешь, насколько ты великолепна. Ты умная и забавная! Гораздо красивее, чем любая двадцатилетняя! Ты… — Гермиона опустила взгляд, боясь, что эти голубые глаза, теперь смотрящие прямо на нее, увидят правду. — Дорогая, ты такая милая, но ты не понимаешь мужчин. — А что, если понимаю? — ее дрожащий голос сорвался, и глаза, впервые абсолютно искренне, встретились с глазами Блер и наполнились слезами. Гермиона была уверена, что в другой ситуации Блэр, определенно, рассмеялась бы и сказала что-нибудь ироничное, но женщина была слишком умна, чтобы не заметить истинного смысла этого заявления. — Гермиона?.. — Я… — в ее теле больше не осталось ни единого атома, способного с этим бороться. Она поспешно наклонилась вперед, но в последнюю секунду застыла в нескольких дюймах от лица женщины, коснувшись ее щеки кончиком носа. Ее глаза закрылись, дыхание стало прерывистым, а сердце — ее сердце давно обезумело от желания. Словно время остановилось; ни одна из них не осмелился двинуться с места. Блэр все еще была похожа на фарфоровую куклу, и только хрупкое дыхание, исходившее из ее приоткрытых губ, такое теплое на ее щеке, говорило, что она была живым существом. Гермиона вздрогнула, почувствовав, как руки скользнули по обеим сторонам ее лица. Ее сердце билось так быстро, что она была уверена, что оно пытается сломать грудную клетку. Она испустила дрожащий стон, когда легчайшее прикосновение коснулось ее лба, и она не могла не двинуться вперед. У нее перехватило дыхание, ведь она была так близко к теплому дыханию Блэр. Так близко… — Нет, милая, нет… Блэр отстранилась, и тело Гермионы закричало в протесте. С ее все еще закрытых глаз скатилась первая слеза. Нежная рука скользнула с ее щеки на плечо и потянула вперед. Она слепо ухватилась за стройную фигуру, полностью отдаваясь объятиям. Женщина была такой безумно мягкой и теплой, что Гермиона сомневалась, сможет ли когда-либо отпустить ее. Она прижималась к ней так сильно, будто от этого зависела вся ее жизнь; и в этот мучительный момент она готова была поклясться, что так и было. — Я так виновата, — Гермиона прижалась к плечу, ее голос прерывался от рыданий. — Прости, прости, прости… — повторяла она, невероятно подавленная, ее слезы впитывались в одежду Блэр. — Нет, прекрати! — твердо сказала Блэр. — Ничего не случилось. Она убрала руки от ее спины, но Гермиона не отпускала. — Гермиона, — успокаивающе произнесла она, поглаживая ее длинные волосы. Девушка медленно отстранилась, но все еще держала руку Блэр. Некоторое время они молчали. — Итак, я смотрю, у Марии появилась соперница, — наконец произнесла женщина, вероятно, пытаясь поднять ей настроение, но Гермионе не хотелось шутить. — Слушай… — начала Блэр, но девушка прервала ее. — Я думаю, что люблю тебя, — призналась она, вытирая слезы. — И мне так жаль, — рыдала она, — я пыталась бороться с этим, я действительно старалась! Вот почему я избегала тебя, вот почему я… Она глубоко вздохнула. — Я просто ничего не могу с собой поделать! — Ты сладкий английский кексик, — прошептала Блэр, и Гермиона быстро подняла глаза, связывая их взгляды. — Не смей извиняться за такую ​​прекрасную вещь, — подчеркнула она, сжимая руку Гермионы и заставляя ее живот перевернуться. — Закрой рот, потому что я еще не закончила! — приказала она, увидев, что Гермиона пытается возразить. — Разве ты оскорбила меня своими чувствами? Нет! Скорее, я должна перед тобой извиниться, потому что явно… Гермиона подавила очередной всхлип. — Это неправильно! — Кто сказал? — Я. Блэр только приподняла бровь. — Гермиона, ты такая умная девочка и, в то же время, такая невероятно глупая. Представь, если бы на твоем месте был кто-то другой, ты бы тоже так к нему относилась? — Нет. — Вот видишь! — Я не знаю, что делать, я… — Ничего не нужно делать, — просто ответила женщина. — Время все сделает за тебя, дорогая.

***

Излишне говорить, что прощание было не самым приятным из того, что Гермиона когда-либо испытывала. Она плакала вместе с Блэр, которая на следующий день после признания сумела поделиться с ней множеством своих мыслей, чтобы убедиться, что в сердце девушки не осталось ненависти к себе. — Мне так жаль, что я причинила тебе боль, — прошептала она ей на ухо, пока Джин пыталась установить одобренный Министерством портключ. — Но ты сильная девушка и ты справишься, обещаю! Она прижалась губами к ее щеке, заставив всех спящих бабочек в теле Гермионы сразу же ожить. — Надеюсь, что да, но сейчас ты усложняешь задачу. Они разделили друг с другом еще несколько слов, и все было кончено. Все было кончено.