Carpe Noctem

Гермиона приоткрыла губы, онемев. Она никогда прежде не слышала ни о какой шестой области. Для чего она? Если говорить о ней, то это, конечно, сновидения — но для них ведь уже есть свое, отдельное, место? Так для чего же лишняя область? Была ли она там всегда или мозг каким-то образом создал ее, когда стали приходить эти странные сны? — Впрочем, эта дополнительная область была у тебя не всегда, — провозгласила Беллатрикс, словно прочитав мысли Гермионы, и она искренне надеялась, что это не так. — Я полагаю, что, быть может, переломный момент произошел два или три года назад. Гермиона закашлялась, кивнув. — Да, прошло ровно три года с тех пор, как мне начали сниться эти сны. Должно быть, что-то тогда случилось, что-то, из-за чего я стала их видеть. Я пыталась это понять, но… — Но не смогла, — добавила Беллатрикс и зевнула, прижимая ладонь ко рту. — Ну, теперь ты знаешь. — Нет, не знаю! — возразила Гермиона, нахмурившись. — Я ничего не знаю о том, как это произошло, также, как не знаю, что на самом деле значат эти сны и почему они вообще мне снятся! Она тяжело дышала, раздумывая, стоит ли спрашивать Беллатрикс или нет, но решила пойти на это; в поиске ответов ведь нет ничего плохого, даже если она их и не узнает… — Могу ли я спросить у вас кое-что? — решилась она, сердце практически вырывалось из грудной клетки. — Вы… вы, случайно, не знаете что-нибудь об этом? Беллатрикс не сказала ни слова, лишь продолжала смотреть в эти нетерпеливые глаза, ее губы медленно искривились в жестокой ухмылке. — Нет, — наконец ответила она мягким, словно подушка, голосом. — И, честно говоря, мне все равно. Я сделала свою работу; я помогла тебе понять, а теперь моя очередь. Гермиона подошла ближе, в ее глазах светилось раздражение. — Но я не узнала ничего нового! Я все еще… — она резко вздохнула, прикрыв глаза. — Вы должны хоть что-то знать! Прошу, просто расскажите мне, что это значит! Почему я их вижу, почему они снятся мне каждую ночь? Она не могла этого вынести — быть так близко ко всем ответам и не иметь возможности их получить. Беллатрикс, совсем не горя желанием отвечать, ухмыльнулась, когда тон Гермионы стал совершенно отчаянным. Она встала со стула и медленно подошла к столу, слишком, даже слишком близко, заставляя Гермиону почувствовать дискомфорт. Девушка была уверена, что если попытается протянуть руку, кончики ее пальцев заденут кожаный корсет. Сглотнув, она откинулась на спинку стула, не позволяя взгляду оторваться от лица женщины. Пухлые губы, наконец, приоткрылись. — Ты когда-нибудь слышала о мультивселенной? Гермиона подавила разочарованный вздох. — Что ж… да… но это — это всего лишь теория, такая же, как и миллион других теорий, да? Ни одно научное исследование не может подтвердить ее существование. — А что же насчет venor floccus? Какие миры они постоянно посещают? — Беллатрикс притворилась смущенной, и Гермиона была только «за». — Это другое! — она покачала головой. — Я бы сказала, что это, скорее, духовные места, в них ведь нельзя попасть физически, верно? В них нет реального времени и пространства! — А в твоих снах есть время и пространство? Гермиона закусила губу, проведя рукой по затылку. — Есть, но это ничего не доказывает! — Расскажи мне определение мультивселенной, — потребовала Беллатриса, присаживаясь на стол. — Это теория, — упрямо подчеркнула девушка. — Гипотетический набор бесчисленного количества вселенных. Предполагается, что всякий раз, как мы принимаем решение, наша собственная вселенная разделяется, создавая еще одну, в которой мы использовали другой вариант этого решения. Таким образом, теоретически есть одна, в которой я не захотела говорить с вами сегодня, а также, еще одна, где я не покинула «Три метлы»… — она покачала головой. — Мне очень жаль, но это слишком странно — представить миллионы venor floccus-Гермион где-то в триллионе световых лет от нас. — Ну, мне и самой не нравится идея о бесчисленных маленьких грязнокровках, но это печальная реальность, — Беллатрикс склонила голову, ее губы дернулись, угрожая превратиться в ухмылку. — Но что тут поделать? Гермиона пару раз моргнула. Это было похоже на удар в живот. Она словно забыла, с кем на самом деле разговаривает, и начала растворяться в разговоре, в некотором роде даже наслаждаясь общением и их небольшими пререканиями… Она задалась вопросом, обладает ли Беллатрикс каким-то экстрасенсорным восприятием, подсказывающим ей оскорблять Гермиону всякий раз, как только она начинает чувствовать себя с ней хоть немного комфортнее. — Те сны, которые ты видишь, на самом деле не сны, а отблески, — продолжила Беллатрикс так, словно и не говорила ничего оскорбительного. — Каким-то образом — не знаю как — ты получила доступ к разуму своей альтернативной версии из другой вселенной. — Это бессмысленно! — выдохнула Гермиона странно расстроенным голосом. — Зачем? Для чего? — Ну, это выходит за рамки моих знаний, — равнодушно пожала плечами Беллатрикс, сдувая прядь, закрывшую ей обзор. — Я рассказала все, что могла, а теперь твоя очередь. Гермиона поерзала на стуле, немного встревожившись, что она не учла этого до того, как предложила помочь. — Что вы хотите, чтобы я сделала? Беллатрикс склонила голову на бок. — Мне нужно их увидеть, — сказала она, заставив Гермиону замереть. «Нет, нет, нет!» Паника ударила ее, словно током. Ей совсем не нравилась идея о Беллатрикс в ее голове, совсем не нравилась! Это было не место для прогулок, словно какой-то сад, это было кладбище с привидениями, и у нее не было никакого желания доставать скелеты из их подземных гробниц! Она подавила дрожь, когда представила каждую маленькую деталь, которую Беллатрикс может там увидеть. — Для чего? — выпалила она, чувствуя, как ее щеки вспыхивают. Высокомерное фырканье сорвалось с приоткрытых губ Беллатрикс. — Ты, серьезно, думаешь, что я тебе скажу? — У меня есть право знать, в чем я собираюсь участвовать, — твердо возразила Гермиона. — На самом деле, нет. Как я уже сказала, ты задолжала мне услугу. Я же, напротив, ничего тебе не должна! Довольно легко понять, правда? — Я… — Тссс, не надо этого! — темная ведьма наклонилась, и Гермиона скользнула по стулу на пару дюймов назад. — Отступать слишком поздно. Я внесла свой вклад, теперь дело за тобой. — Ты ведь помнишь, как впервые впустила меня в свою голову, не так ли? — Беллатрикс очаровательно улыбнулась и по рукам Гермионы пробежала волна мурашек. — Как насчет того, чтобы сделать это снова? — Стойте, в окклюменции нет необходимости! — Гермиона вскочила со своего места, словно на шарнирах. — Я… я отслеживала сны. Я их все записала — в дневнике есть все подробности! Честно говоря, некоторые из них она хотела бы сохранить при себе, но либо это, либо разрешить Беллатрикс сделать по-своему. — Я могу одолжить его вам. — Нет, я бы предпочла увидеть все лично, ты могла что-то пропустить. — Я никогда ничего не пропускаю! — почти истерично возразила Гермиона. Глаза Беллатрикс заблестели, и ее губы приоткрылись. Пару секунд они молча смотрели друг на друга, и Гермиона почти решила, что они поняли друг друга, пока Беллатрикс не рявкнула: — Чего ты ждешь — давай иди! — После… после того, как вы расскажете… — Не смей меня шантажировать! — закричала Беллатриса, заставляя Гермиону отступить на пару шагов. — Я обещала быть более терпимой, но если ты решишь испытать мое терпение еще раз, клянусь, твой маленький мозг потеряет свою шестую область! Гермиона не могла поверить, что она действительно вскочила и побежала за дневником. Она раздумывала о том, чтобы просто остаться в спальне для девочек и не возвращаться, но знала, что это не самая лучшая идея; Беллатрикс всегда найдет способ добраться до нее, и возмездие будет очень неприятным. — О, Мерлин, Гермиона! С тобой все в порядке? Выглядишь испуганной! — взвизгнула Падма Патил, едва увидев, что она вошла в гостиную; Гермиона просто улыбнулась, отмахнувшись от вопроса, пробормотав, что с ней все в порядке, и быстро поднялась по лестнице, ведущей в спальню. Она подбежала к своей кровати, выхватила из-под подушки толстый дневник и ринулась назад, по пути уклоняясь от новых вопросов. В частности, ей пришлось пригрозить Колину Криви снять двадцать очков у Гриффиндора, если он не перестанет ее беспокоить, что, в конце концов, помогло ей от него избавиться. К тому времени, как она добралась до третьего этажа, она осталась совершенно одна. Беллатрикс ждала ее у двери; как только Гермиона вошла внутрь, она выхватила книжечку из ее сопротивляющихся рук и без промедления начала листать страницы. Девушка горько пожалела, что не вырвала хотя бы те несколько страниц, в которых говорилось о нежных чувствах другой Гермионы к Рональду Уизли. — Это твой первый сон? — Беллатрикс повернулась к ней, держа раскрытый дневник перед ее лицом, темные чернила все еще ярко сияли на пожелтевших страницах. — Да, — кивнула она, наблюдая, как женщина медленно возвращается к столу; слабый взмах руки Беллатрикс заставил ее последовать за ней. Она устроилась за столом, на котором сидела ранее, а Беллатрикс прислонилась к своему столу, все еще закопавшись в дневнике. Глаза Гермионы с любопытством скользили по ее лицу. Будучи сосредоточенной, она выглядела иначе; лихорадочный блеск, распространившийся по ее чертам, полностью изменял внешний вид. В довольно хорошем смысле. — Вот здесь ты пропустила пару дней, — Беллатрикс шагнула вперед, положив дневник на стол и нависая над ней. Живот Гермионы подпрыгнул, когда пара темных шелковистых локонов коснулась ее щеки, от насыщенного головокружительного аромата ее разум затуманился. — И посмотри, после того, как вы покинули Поместье, прошли целые недели, когда ты не пишешь ни слова! «Сосредоточься, Гермиона, сосредоточься!» — Я не… — голос прозвучал хрипло. Она прочистила горло, смело продолжив. — Если ничего нет, значит, мне ничего не снилось. — Не снилось? Совсем? — детским голосом спросила Беллатрикс, и, хотя Гермиона по-прежнему сидела, склонившись над пустыми страницами, она почувствовала тепло на правой щеке, когда та задавала вопрос, и это заставило все ее тело вспыхнуть. — Я не знаю, — взвизгнула она, стыдясь звука собственного голоса. Она почувствовала отчаянное желание сглотнуть и, борясь с ним изо всех сил, снова прочистила горло. — Странно, — прокомментировала Беллатрикс, в конце концов, отодвигаясь, и Гермиона вдруг осознала, что ее ногти впились в бедра; она быстро ослабила хватку. Встав со стула, она, наконец, сглотнула и отошла на несколько шагов. — Что ж, это может быть полезно, — тонкие пальцы барабанили по кожаному переплету, и Гермиона внезапно ощутила сильное беспокойство, оставляя дневник в руках Беллатрикс. — Я верну его завтра, как только прочитаю… Запиши свой следующий сон, хотя… Можешь этого и не делать. Вместо этого, можешь просто показать его мне, — Беллатрикс изобразила одну из своих глубоко обеспокоенных улыбок, но ее глаза оставались прикованы к дневнику. «Вот уж вряд ли». Гермиона пожала плечами, неловко переступив с ноги на ногу. Что теперь? Должна ли она уйти или задать больше вопросов? В некотором роде ей было даже немного любопытно, что произойдет, если она еще раз спросит Беллатрикс о ее мотивах. — Так… — начала она, надеясь, что это прозвучит непринужденно. — Как именно мои сны… Беллатрикс оторвалась от дневника, сузив глаза. — Думаю, твой нос снова начинает кровить, — прервала она незаконченный вопрос Гермионы. — Тебе следует с кем-нибудь поговорить об этом, или ты предпочитаешь мою помощь? Она ухмыльнулась и подошла ближе. Гермиона провела рукой по лицу, но ничего не заметила. Впрочем, она поняла посыл и отступила, едва не споткнувшись о собственную ногу. — А теперь уйди! Спорить было бессмысленно.

***

Голова гудела от мыслей, и пока Гермиона не могла заставить себя вернуться в гостиную Райвенкло. Она устроилась в одной из старых классных комнат на первом этаже, рядом с кабинетом профессора МакГонагалл, надеясь, что ей никто не помешает. Сидя у самого большого окна, свесив одну ногу вниз, она кончиками пальцев водила по запотевшему стеклу, вырисовывая крошечные звездочки по всей его поверхности. Чем больше она думала об объяснении Беллатрикс, тем больше ее живот сжимался от тревоги. Гермиона всегда находила теорию мультивселенной очень тревожной. Она предполагала бессмысленность принятия решений и полную потерю контроля и свободы. Ей не нравилось думать о своей жизни как о каком-то эксперименте — размытом образе размышляющего безликого существа, стоящего над океаном вселенных, сформированных в ее разуме: раз уж Гермиона номер 5353456 это не сделала, давайте взглянем на Гермиону 20005 и посмотрим, что из этого выйдет. Ее желудок угрожающе заурчал. Она любила читать и узнавать о множестве новых вещей, но именно от этой области она всегда старалась держаться подальше. Вникать в теории вселенной или жизни и ее смысла, в целом, было совершенно бесполезно; предположения без каких-либо эмпирических доказательств — ничто иное, как сказки. Зачем забивать голову чепухой, когда… Дверь, которую она осторожно закрыла за собой полчаса назад, скрипнула, пропуская мягкую полоску тусклого света. — Грейнджер? Гермиона застыла с открытым ртом. Этот тягучий, с намеком на беспокойство голос, выкрикивающий в темноту ее имя, несомненно, принадлежал никому иному, как Драко — тому самому Драко, который отказывался признавать ее существование ровно двадцать семь дней и восемнадцать часов. Гермиона не знала, что делать; должна ли она раскрыть себя или проигнорировать его так же, как он игнорировал ее? Прошло четыре секунды, и ее ноги опустились на пол — если чертова мультивселенная действительно существует, она может поговорить с ним в этой, а продолжит игнорировать в другой. — Я тут! Дверь еще шире раздвинулась, пропуская больше света и высокую фигуру ее лучшего друга. — Почему ты сидишь в темноте? — нерешительно спросил он, все еще сжимая ручку. — Какие-то проблемы? — Гермиона скрестила руки. — Если да, то можешь закрыть дверь с другой стороны! — Нет, все в порядке, — быстро проговорил он, закрывая дверь. Все источники света исчезли, кроме бледных лучей луны, струящихся сквозь окно, загороженное телом Гермионы. Ее глаза смотрели, как силуэт медленно приближается. Ей было интересно, что такого могло произойти, что Драко преодолел свое эго и вспомнил о ней. Она была готова поставить 10 галеонов на недавний инцидент. — Слышал о том, что сегодня случилось. Как ты? Она выиграла. Гермиона соскользнула с подоконника и устроилась прямо под ним, прижимаясь спиной к каменной стене. — Ну конечно, если бы не твоя тетя, я бы истекла кровью до смерти. Похоже, я все это время в ней ошибалась, — заявила она с сарказмом, подтягивая колени к подбородку. Драко глубоко вздохнул. Он подошел немного ближе и сел, его фигура слилась с темнотой комнаты. — Насчет этого… — медленно начал он, но Гермиона прервала его. — Ничего страшного, мне не нужно слушать об этом или о том, что ты разболтал обо мне все, что мог. Честно говоря, я не держу на тебя зла… Мне просто интересно, почему ты не смог найти в себе ни унции храбрости, чтобы разобраться со всем случившимся за пределами «Трех Метел» и обсудить это со мной, — закончила Гермиона, благодарная за непроглядную темноту вокруг; она была уверена, что было бы в три раза труднее — если вообще возможно — решить эту проблему средь бела дня, ясно видя глаза Драко. Ее прямота, без сомнения, была ударом прямо в живот, но если они хотят двигаться дальше, им нужно поговорить и разобраться во всем раз и навсегда. Закусив губу, она ждала объяснений, пусть даже болезненных или неприятных, но Драко молчал. Она раздумывала, стоит ли ей сказать что-то еще, только немного более доброжелательно, чтобы снизить возникшее напряжение. Она решила, что так и сделает. — Прости меня, — прошептал Драко, как только ее губы приоткрылись. — Я не должен был этого делать. Не знаю, что на меня нашло. Словно соль на рану, воспоминание, все еще яркое и болезненное, обрушилось на нее: злое тепло плеча Блер, укрытое шифоновым топом, и собственные слезы разочарования — именно в тот момент Гермиона была так близка к тому, чтобы совершить ту же ошибку, что и Драко. Ее руки непроизвольно дернулись, словно желая заключить его в свои объятия. Она, наконец, поняла причины мягких утешений Блер; печально, но эта близость была нужна не для того, чтобы унять ее собственное отчаяние из-за невозможности ответить взаимностью на чувства Гермионы по моральным причинам. Нет, она чувствовала себя виноватой, потому что причинила столько боли тому, кто был ей очень дорог, и ничего не могла с этим поделать. — Я понимаю, — мягко выдохнула Гермиона, склонив плечи. — И… все в порядке. За этим последовал еще один период тишины, за время которого Гермиона решилась. Она прерывисто выдохнула, чувствуя, как учащается пульс. Ее руки вспотели, когда она сжала их, а живот словно превратился в дрожащее желе. — Я., — прошептала она, но потом закрыла рот. Прошло три секунды, и она прокашлялась, делая еще одну попытку. — Драко, я… Я думаю, что мне нравятся девушки. Как только последний слог сорвался с ее языка, ей тут же захотелось вернуть все назад. Невообразимая волна стыда захлестнула ее, словно она сказала что-то непристойное. Ее зубы почти до крови сжались на внутренней стороне щеки. У нее не хватало смелости узнать реакцию Драко; ведь широко известен факт, что чистокровные семьи возмущала сама идея иной сексуальной ориентации. Судя по всему тому, что Гермиона читала, они считали это заболеванием, достойным самого сурового лечения. — Тогда ты не дал мне возможности все объяснить, — тихо продолжила она. — Драко, прошу, скажи что-нибудь! Она слышала, как он сдвинулся. — Почему ты не рассказала мне раньше? — спросил он бесстрастным тоном, которому удалось хотя бы частично уменьшить волнение Гермионы. — Я не знаю — вернее, я не знала. Я только недавно… — Когда? — Летом, — призналась она, щеки ее горели. — Летом, хм, — повторил Драко, в его голосе возникло раздражение. — Знаешь ли, не так-то просто признать нечто подобное! Кроме того, ты и сам ничего не рассказывал о своих чувствах! Может, я тоже должна разозлиться! — бросила в ответ Гермиона. — Ты серьезно?! — прорычал он. — Тебе же плевать на мои чувства, так какое тебе дело, рассказал я или нет? — Я заслуживаю знать! — огрызнулась она. — Потому что… потому что эти чувства прекрасны. Приятно знать…! — Прекрасны! — вскипел Драко, подскакивая. — Это полное дерьмо! — Не говори так! — Гермиона тоже вскочила на ноги. — Это очень важно для меня. Даже если мои чувства не совпадают с твоими, я все равно их ценю! Очень, очень сильно! Драко, ты потрясающий, самый потрясающий парень из всех, кого я знаю! Если бы я могла изменить свои чувства, то сделала бы это в мгновение ока — вот так! Она щелкнула пальцами, чувствуя, как первые слезы срываются с ресниц. — Но я не могу! — А ты пыталась? Сердце Гермионы разбилось, услышав это. — Конечно, да! Считаешь, мне нравится быть геем? Ты даже представить не можешь, как тяжело иметь дело с чем-то подобным, — она ​​указала пальцем на темную фигуру перед ней. — Что же, каждый из нас несет свой крест, — холодно провозгласил Драко и направился к двери. К этому моменты щеки Гермионы уже были полностью мокрыми. — Так… так, выходит, мои чувства ничего не значат! — крикнула она в отчаянной попытке остановить его. Драко замешкался, снова разворачиваясь к ней. — Я ценю их, — жестоко ответил он и вышел, хлопнув дверью. Гермиона осталась одна в тихом темном классе, чувствуя себя совершенно покинутой. «Драко не понял». Она подавленно всхлипнула, закрыв щеки руками. Он не понял, и это было больнее, чем она могла представить, прокручивая этот момент в голове снова и снова в течение всех тех долгих недель, проведенных без него. Она снова подумала о чертовой мультивселенной и позавидовала другой Гермионе, которая все еще разговаривала с другим Драко, который все понял. У нее перехватило дыхание, когда кто-то открыл дверь во второй раз за вечер, и Гермиона поспешно вытерла щеки, молясь, чтобы это был кто-нибудь помимо Беллатрикс Лестрейндж или профессора МакГонагалл; ей не хотелось иметь дело ни с одной из них. — Я идиот, — Драко вошел и закрыл дверь, подбегая к ней. Он сел на прежнее место, лишив Гермиону дара речи. — Прости, Грейнджер, я не должен был этого говорить, — добавил он. — Конечно, твои чувства имеют значение. — Как и твои, — быстро сказала она, копируя его движение, и тоже плюхаясь на свое прежнее место. — И да, ты идиот! — Прости меня, — снова извинился Драко, но все резкие слова уже были забыты. — Просто… почему ты не рассказала мне раньше? Зачем держала все в себе? Я бы, наверное, не стал… — Я знаю, — сглотнула Гермиона, вытирая последние слезы. — Я должна была рассказать, но, как я уже говорила, в этом нелегко признаться. Кроме того, я до сих пор и сама до конца не поняла этого. — Что значит — не поняла? Ты только что, меньше минуты назад, сказала мне, что не можешь измениться и… — Это сложно, — выдохнула Гермиона, убирая волосы за уши. — Я имею ввиду, что мне не интересны мальчики, но и девочки тоже. — Ты ведь сказала, что тебе нравятся девушки… — протянул Драко. — Ты надо мной издеваешься, или что? Гермиона покачала головой, но вспомнила, что он ее не видит. — Нет. Возможно, мне следовало выразиться более понятным образом. Я думала о некоем уровне сапиосексуальности или… не знаю… ну, понимаешь, чем-то вроде — гей сапио-демисексуал, если такое возможно. — Объясни, заучка, — потребовал Драко, и на сведенных скулах Гермионы впервые за долгое время появились зачатки улыбки. — Ну, термин «сапиосексуал» происходит от латинского sapiens, что означает «мудрый», — произнесла Гермиона, закинув лодыжку на другое колено. — Когда самая привлекательная черта человека — это его ум, его интеллект. — Так ты говоришь, что я для тебя недостаточно умен, — шутливо спросил Драко. — Нет! Боже, нет! Это прозвучало неправильно, — Гермиона усмехнулась. — Так вот, я, действительно, нахожу интеллект очень привлекательным, но это не единственное… — Bona fide, de facto, ergo, per se… Еще я могу назвать тебе несколько первых цифр числа Пи 3.141… эээ… 5? Уже что-то чувствуешь? Гермиона рассмеялась. Было так приятно иметь возможность вот так расслабиться, так чертовски приятно! Ей всем сердцем хотелось быть гетеросексуальной, чтобы этот парень всегда был с ней. — Меня привлекает не только интеллект, — пояснила она, успокаиваясь. — Ведь тогда бы я фантазировала и о Дамблдоре. — Гадость! — Послушай, — Гермиона облизала губы, слегка качая головой. — Другой термин — демисексуал. Демисексуалы не чувствуют сексуального влечения, если у них нет прочной связи с другим человеком. — Ну же, Грейнджер! — звук был такой, словно Драко хлопнул себя по бедрам. — Я и умен, и у меня с тобой есть прочная связь! — Почему-то это распространяется только на же… женский пол, — пожала плечами Гермиона, осторожно обращаясь со словом «женщина»; ей было неудобно признать, что объектом ее желаний была женщина на семнадцать лет старше. — Так скажи мне наконец, кто она? Гермиона на мгновение застыла; она повернулась к Драко, нерешительно глядя на него, но снова не увидела ничего, кроме полоски света из окна над ними. И слава Богу. В противном случае она бы никогда не набралась храбрости, чтобы раскрыть свой секрет. — Давай же, расскажи мне, я уже давно знаю, что ты что-то скрываешь! — Я… — Какая она? Плевать на то, что она девушка, — произнес Драко. — Просто будь со мной честна. Скажи мне первое слово, которое приходит тебе в голову, когда ты думаешь о ней. — Ладно, — Гермиона прокашлялась, неожиданная волна восторга возникла в ее груди. — Если бы мне пришлось выбрать одно, только одно слово, чтобы охарактеризовать ее., — мягко начала она, взгляд расфокусировался. — Я не думаю, что смогла бы. Черты ее характера слишком противоречивы; она харизматична, слишком харизматична для ее же блага — она ​​словно магнит, ты не можешь не тянуться к ней; у нее есть способность заставлять людей чувствовать себя самыми важными во всем мире; внимание, которым она их окружает… Даже страшно, насколько привлекательна ее личность и что она делает с мужчинами, ну и с женщинами, очевидно тоже. Гермиона на секунду замолчала. — Она такая эффектная… и, в то же время, совершенно бе-зу-мна! — она выдавила улыбку, сжав пальцами шнурки на своем ботинке. — Я… Драко что-то пробормотал, но Гермиона не слушала. — Она такая раздолбайка и, при этом, остроумна; ей плевать абсолютно на все… Однажды… — она хихикнула, прикрыв глаза. — Однажды она уговорила меня пойти в тот караоке-бар; к ней стала приставать пара парней — они просто не оставляли ее ни на секунду, пока она не согласилась спеть с ними. Она заставила ди-джея сыграть какую-то веселую итальянскую песню, сорвала нашу скатерть и повязала себе на плечи. Она танцевала и пела так, как я никогда раньше не видела — я серьезно сомневаюсь, что когда-либо еще увижу такое, — засмеялась Гермиона. — Это была самая дикая и смешная вещь, которую я когда-либо была свидетелем. Это никого не отпугнуло, напротив, привлекло еще больше мужского внимания; я думаю, что это ее проклятие — выглядеть потрясающе, даже если она изо всех сил старается сделать наоборот. — Она кажется мне очень умной, — съязвил Драко. — Нет, она веселая! К тому же она действительно умна и хорошо образована! — Значит, она уже закончила учебу, да? У Гермионы перехватило дыхание — нужно быть осторожнее. — Эммм., да. Художественный факультет. Драко фыркнул. — Маггл. — Да, — сузив глаза, подтвердила она, перейдя в оборону. — Хорошенькая? Удивленный вздох вырвался из ее горла. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы оправиться от шока — Драко не сказал ничего оскорбительного, а вместо этого задал относительно приятный вопрос. — Ну, скорее, ее сделала красивой ее личность, а не Бог, — Гермиона прикусила нижнюю губу. — Несмотря на это, она великолепна. Ее улыбка заставляет таять, а смех чертовски заразителен! Гермиона потерла руками горящие от чувств щеки. — У нее две прекрасные родинки, одна над другой, прямо тут, — улыбаясь, она коснулась пальцем рядом с носом, но Драко, по-прежнему, ничего не увидел. — Кукольные глаза и пухлые выразительные губы… светлый боб с челкой. — Боб?.. — смущенно повторил Драко. — Ее волосы; это такая прическа, — Гермиона приподнялась к полоске света, падающей из окна вверху. — Вроде такой. Она приподняла волосы, пока они не оказались чуть выше плеч, а затем села обратно. — Также, она хорошо поет и танцует; у нее потрясающая фигура и лучшие ноги, какие ты только видел, — Гермиона выдохнула, затерявшись в собственном мире; было уже слишком поздно, когда она поняла, какие слова вырвались из ее рта. Ее щеки снова вспыхнули от смущения. — Я… я имела ввиду… — Я точно знаю, что ты имела в виду, — Драко усмехнулся. — Думаю, у нас не будет ссор из-за девушек. Мне больше нравятся глаза. Гермиона засмеялась, чувствуя облегчение, что он не стал насмехаться над ней. — Как вы познакомились? — Я знаю ее уже довольно давно, — осторожно призналась она, надеясь, что для Драко ее голос звучал менее виноватым, чем для нее. — Кто-то из Греции? — допытывался он. — Технически — нет, но да… я хочу сказать, что мы… эмм… — Грейнджер, да ты заикаешься… Это так на тебя не похоже! — Знаю, — пропищала она, разозленная своей внезапной неспособностью говорить. Драко сместился, придвигаясь немного ближе. — Что, черт возьми, происходит? Почему ты нервничаешь? — Я только что совершила каминг аут, действительно, с чего бы мне волноваться?! — Тогда расскажи мне, — с вызовом бросил он, и Гермиона, внезапно, почувствовала себя виноватым ребенком, который разбил любимую вазу своей мамы. — Как вы познакомились? Она глубоко вздохнула, внутренне решив сказать правду. — Обещай… если я расскажу тебе… пообещай мне, что не будешь считать меня странной! — Если только это не что-то опасное… В таком случае, я буду глубоко оскорблен, что ты не предложила мне присоединиться к вам! Гермиона усмехнулась. — Так ты обещаешь? — Ага. — Я… По какой-то странной причине признаться в любви к взрослой женщине для нее было все равно, что совершить каминг аут второй раз подряд. Она нервно выдохнула, из-за чего Драко наклонился вперед и подтолкнул ее в плечо. — Ну же, давай! — Ладно… эмм… помимо того, что она моя подруга, она еще… ну… так вышло, что она лучшая подруга моей матери, — запинаясь, она, наконец, сумела выдавить это из себя, чувствуя, что сердце почти готово вырваться из груди. — Чего?! — Драко издал вынужденный смешок, и она практически ощутила, как он поднимает брови. — Грейнджер, сколько ей лет? — Я имела ввиду… — она медленно пожала плечами, ее губы открывались и закрывались снова. — Что ты имела ввиду? Скажи, что она не ровесница моей матери! — Гермиона молчала, чувствуя, как волны жара омывают ее. — Боже… Ладно… — Драко надул щеки. — Знаешь, я думаю, что это чертовски странное увлечение, — объявил он сдавленным голосом. — Это не увлечение! — возразила Гермиона. — Я по-настоящему… по-настоящему влюблена в нее… — Она знает? — спросил он, выходя на свет, его глаза были широкими, как блюдца. — Ты рассказала ей о своих чувствах? — О, да, но она не чувствует того же. Кроме того, она бы никогда… ну, знаешь., — Гермиона моргнула, все еще теребя шнурки на туфлях. — Что ж… С одной стороны — это большое облегчение, — нахмурился Драко, его глаза сфокусировались на том месте, где Гермиона скрывалась в тени. — С другой — эй?! Как она могла сказать «нет»? Благодарность, смешанная со странной формой печального счастья, захлестнула ее, когда она услышала эти слова; на глазах выступили слезы. — Драко, спасибо… за все. Ты слушаешь, как я пою ей дифирамбы, и… принимаешь это, пытаешься понять. Это так много для меня значит! — она наклонилась, чтобы обнять его, но он отодвинулся. — Пока не надо, если только не хочешь, чтобы я начал читать подобные поэмы о девушке, которая мне нравится… Отвечаю, это было бы немного неловко, — фыркнул он. Облегчение Гермионы смешалось с чувством вины. — Мне так жаль., — прошептала она. — Ты даже не представляешь, насколько я… — Забудь об этом, сейчас у нас на повестке дня более серьезная проблема, — прервал он ее, и Гермиона в замешательстве склонила голову. — Скажи мне, что мне теперь делать, — продолжил Драко. — Мне отчаянно необходимо найти девушку; Забини дразнит меня, как придурок, с тех самых пор, как мы расстались. — Мне от него тоже досталось, — нетерпеливо кивнула Гермиона. — Он такой мерзавец! Я никогда не понимала, почему девушкам так нравится проводить с ним время. — Может, дело в его внешности, — Драко скривил губы и пожал плечами. — Я всегда думал, что он выглядит экзотично; знаешь… нечто среднее между страусом и альпакой. Гермиона смеялась, пока слезы не брызнули из глаз. Разве она могла не скучать по таким моментам? Несмотря на протесты Драко, она бросилась на него, обняв так крепко, что он начал жаловаться, будто его душат. Времени продолжить разговор почти не было; совсем скоро наступит комендантский час, и им нужно было действовать незамедлительно, если они хотят избежать столкновения с раздраженной профессором МакГонагалл. Они составили планы на завтрашний день и, с этим обещанием, расстались. С улыбкой на лице Гермиона вернулась в общую комнату Рейвенкло, где ее сразу же окружили все обитатели, которые клянчили подробности о ее «уроке полета» в классе ЗОТС ранее; она высвободилась из объятий Парвати, сказав, что чувствует себя хорошо, но немного устала, и, закончив на этом, проскользнула в спальню для девочек.

***

Спустя шесть часов, она лежала на спине в своей постели, все еще бодрствуя, мысли кружились в голове; Беллатрикс, Дамблдор, Драко, но, в основном, именно Блер не давала отдохнуть ее глазам и сердцу. Заново переживая моменты этого дня, она напомнила себе обо всех деталях, которые она даже не осмеливалась высказать вслух, деталях, вызвавших глубокую тоску в груди. Гермиона вспомнила их последний вечер вместе; они сидели рядом на полу, прислонившись к шерстяному бархатному дивану; на столе перед ними стояли две хрустальные миски, наполненные джелато* со вкусом чая матча, из которых торчали серебряные ложечки. Это была ее последняя ночь в Греции. Блэр предложила сводить ее в гей-бар и танцевать всю ночь напролет, от чего Гермиона категорически отказалась, она еще не была готова к такой браваде. Вместо этого она попросила провести обычный вечер в ее компании. Она не помнила никаких духов на запястье Блэр той ночью; на ее лице не было даже следа тонального крема, а креповая рубашка не облегала ее тело, как это обычно происходило со всей ее одеждой. От этих изменений щеки Гермионы горели; Блэр, очевидно, пыталась облегчить ей жизнь, хотя ее усилия оказались тщетны и лишь сильнее усложнили ситуацию. Без яркого макияжа ее оливковая кожа стала менее цветущей, хотя все еще выглядела сияющей; волосы, обычно причесанные и блестящие, были небрежно растрепаны, а челка была отведена в сторону; Гермиона решила, что непринужденный вид подходит ей даже больше, чем ее обычный гламурный образ. — Я помню свою первую любовь, — призналась Блэр, опершись локтем о диван и подперев подбородок правой ладонью. — Он был студентом по обмену, по-настоящему красивым и таким… таким… тупым. Боже, да я выучила итальянский ради него, а потом научилась бить с разворота, — она кивнула, губы скривились. — Также, ради него. Гермиона ухмыльнулась, прикрыв глаза. Она взяла миску с мороженым и положила ее себе на живот, зачерпнув ложку тающей эмульсии и отправляя себе в рот. На вкус десерт был немного горьким, но, не смотря на это, он ей очень понравился. — Знаешь, эта лесбийская идея выглядит не так уж и плохо. Гермиона чуть не проглотила ложку; ее сердце пропустило несколько ударов, а затем забилось изо всех сил. Она выпрямила спину, проглотив мороженое намного раньше, чем планировала; может, только благодаря этому она не покраснела. Невнятное бормотание вырвало ее из задумчивости; Ханна Эбботт, спавшая на кровати дальше от нее, разговаривала во сне, прося Энтони Гольдштейна одолжить ей перо. Гермиона вздохнула в своей постели, повернулась к стене и засунула правую руку под подушку. Она очень скучала по Блэр; ее глубокому, богатому тембру голоса, широкой улыбке и прищуренным глазам. Ее рука переместилась, замерев в сомнении; ей казалось это мерзким, но — Боже, как же сильно она хотела быть с ней рядом, пусть даже и так… Осторожно она выскользнула из постели и на цыпочках подошла к шкафу, в котором хранилась ее одежда; она вытащила простой мятный топ и вернулась в кровать, накинув на себя одеяло. Это была футболка, в которую Гермиона была одета в последний день отпуска в Греции, в последний день, когда руки и шея Блэр прижимались к ней. С тех пор она хранила топ в чемодане, никогда его не носила и не прикасалась. Она положила футболку прямо на лицо, ее живот сжался, когда она вдохнула все еще стойкий аромат гардении. Гермиона отдала бы весь мир, лишь бы увидеть ее прямо сейчас. Закрыв глаза, она усиленно зевнула и вернулась к ароматным воспоминаниям, которые теперь стали более яркими и волнующими. — Я хочу сказать, — продолжила Блэр, ее сапфировые глаза сузились. — Никаких проблем с мужчинами. Я бы отправилась на прайд и целый день пела «You Think You're A Man»*. Расскажи мне… как мне перейти? — она развернулась к Гермионе, но ее улыбка застыла. — Боже мой, прости меня! Я никоим образом не хотела тебя обидеть, милая! — Нет, нет! — запротестовала Гермиона, ставя, от греха подальше, мороженое обратно на стол — ее пальцы опасно дрожали. — Ты не… я просто… Слова не давались ей. Она изо всех сил пыталась не искать в заявлении Блэр скрытого смысла, но это оказалось невозможным — ее состояние было невозможным. Глупая… глупая влюбленность сделала ее глухой ко всем «нет» и заставляла бороться за малейшее «да», пусть даже оно и было сказано в шутку. Нежная рука Блэр скользнула по холодной руке Гермионы, и она забыла, как дышать. Слепая надежда опьянила все ее существо, заряд от прикосновения стер весь вчерашний день в считанные секунды; когда Гермиона подумала об этом, то поняла, что Блэр ведь никогда открыто не говорила, что она ее не интересует в этом смысле; только сказала, что это неправильно — возможно, она… Рука Гермионы переместилась. С бьющимся сердцем она коснулась кончиками пальцев ладони Блэр, сперва нерешительно, но, не встретив сопротивления, они скользнули между ее пальцами, медленно двигаясь ниже, пока не прижались к тыльной стороне ее руки. Она не смела взглянуть на нее — не смела пошевелиться, боясь испортить момент; лишь пару секунд спустя, когда между их ладонями образовались крошечные капельки пота, ее рука ослабила хватку. Пока прикосновение выглядело не иначе, как невинное объятие двух друзей. Гермиона могла оставить все как есть — она должна была оставить все как есть! Навязывать себя Блэр или делать что-то, из-за чего той будет некомфортно, было последним, чего она хотела, но ощущение кожи под ее пальцами не позволяло руке полностью отодвинуться. Вместо этого она двинулась выше, прослеживая пальцами гладкость запястья Блэр, вызывая бабочек во всем ее теле. Она крепче прижалась дрожащими пальцами к теплу, ожидая, боясь, что Блэр отстранится, но та не сдвинулась ни на дюйм. Сделав два неуклюжих движения, Гермиона развернулась еще немного, ее рука все еще покоилась на предплечье Блэр. Тяжело дыша, она подняла глаза, глядя на красивый профиль женщины; в этот момент ее можно было легко принять за одну из скульптур Микеланджело, такую ​​же неподвижную и бездыханную, как его Мадонна. Гермиона попыталась придвинуть ближе, а затем еще немного ближе, пока ее нога не коснулась узких брюк, излучающих столько тепла, что ей пришлось прикусить губу, чтобы сдержать вздох, готовый сорвать с губ. Ее глаза закрылись, молясь, чтобы Блэр ничего не сказала и не сделала, чтобы остановить ее. Ей не хотелось ничего иного, как обхватить ее гибкую талию и притянуть женщину к себе на колени, чтобы почувствовать, как ее тело плотно прижимается к ее; Боже, она так сильно хотела этого, что у нее заболел живот. Ее рука непроизвольно двинулась, коснувшись изгиба бедра Блэр. Жидкий жар распространился по ее нижней части живота, когда пустое лицо Блэр медленно повернулось к ней, ее большие глаза светились при встрече с ее; Гермиона не могла сосредоточиться ни на чем, кроме бесконечных глубин, засасывающих ее подобно чистой бесконечности вселенной. Она поднялась с пола, повинуясь исключительно сжигающему желанию, и оседлала колени Блэр, обвив ногами ее стройное тело. Ощущение жжения распространилось по ее венам, словно от яда, и Гермиона больше не могла думать. Она прижалась лицом к шее Блэр, вдыхая безумно сладкий аромат ее кожи. Ее губы приоткрылись, издавая короткие, едва слышимые вздохи, которые она больше не могла контролировать. Верхняя часть ее тела слегка покачивалась взад и вперед, когда она пыталась вдохнуть, а голова неконтролируемо кружилась. — Я люблю тебя, Блэр, я чертовски сильно тебя люблю… Не открывая глаз она уткнулась носом в шелковистую кожу лица, простонав, двинулась вверх, пока они не оказались прижаты щека к щеке. Несколько мучительных секунд борьбы за контроль — и Гермиона отстранилась. Ей нужно было быть ближе; она отчаянно нуждалась в ощущении губ Блэр на своих губах; Боже, ей казалось, что без ее прикосновения она умрет. Задыхаясь, она наклонилась вперед. Ее живот сжался от неописуемого восторга, когда ее рот со стоном прижался к мягким, как подушка, губам, таким горячим, что, казалось, прожигали насквозь; она чувствовала, как яркое пламя вспыхивает у нее в груди, проникая в каждый дюйм ее тела, подобно огненной реке; никогда в своей жизни она не испытывала чего-то столь возбуждающего, столь божественного. Ей очень хотелось быть еще ближе, раствориться в этой мягкости; она двинулась вперед, пока ее чресла не коснулись широких бедер и плотно прижались к ним, вызывая еще один неистовый стон. Ей нужно больше, гораздо больше. — Пожалуйста, — лихорадочно прошептала она сквозь онемевший рот. — Пожалуйста, позволь мне… Когда сочные губы приоткрылись, чувственно выдыхая, она ощутила еще одну волну мучительного жара, захлестывающую низ ее живота. Задыхаясь, она рванулась вперед, ее рот встретился с влагой и жаром Блэр, заставляя ее одновременно умирать и оживать. Полные губы коснулись ее губ так осторожно и медленно, что отчаявшейся Гермионе пришлось схватить гладкие руки Блэр, притягивая ее еще ближе, чтобы достичь полного контакта. Их губы слились, и она не смогла сдержать стона, почувствовал сладкий вкус слюны Блэр. Она чуть не потеряла сознание. Прикосновения, вкус, запах; этого было для нее и слишком много и недостаточно. Ее рука скользнула в мягкие волосы, но Блэр отстранилась, их губы оторвались друг от друга с громким звуком, заставляя Гермиону лишиться чувств. Ей хотелось поцеловать ее снова, она могла бы целовать ее всю жизнь, если бы та ей позволила. Они смотрели друг другу в глаза, и Гермионе казалось, что с каждой секундой она по немногу погибает. Блэр захватывала дух — ее глаза, ее прекрасные светящиеся глаза; они убивали ее. Подбородок приподнялся, и Гермиона немедленно коснулась первым нежным поцелуем ее шеи, чувствуя, как на ее глазах образуются капельки слез; она скользнула губами ниже, готовая покрыть теплую манящую кожу всеми возможными поцелуями, когда что-то столь же мягкое, как и тело Блэр, прижалось к ее спине. Она пошевелилась, пытаясь оглянуться, но смогла только немного повернуть голову в сторону. Ее глаза остановились на блестящих губах Блэр и других, всего в нескольких дюймах от нее — малиновых, обрамленных густой вуалью черных как смоль кудрей. Она смотрела, как более темные губы наклонились ближе, проводя по губам Блэр снизу вверх; они слегка припухли от этого прикосновения, а потом язык выскользнул наружу и скользнул в горячий открытый рот Блэр, и Гермионе пришлось ухватиться за диван, чтобы выдержать вид этого чувственного акта; полные губы скользят друг по другу медленно, слишком медленно; приглушенные звуки высвобождают в ней что-то темное. Она проснулась со стоном, пижама прилипла к каждому дюйму ее тела. Пульсация возникла внизу ее живота, и она ощутила, как горячая влага пачкает кожу между ее ног. Испугавшись, она подскочила в постели и огляделась. Комната казалась тихой, только мягкое дыхание спящих девушек отражалось в воздухе. Гермиона вытерла со лба капельки пота, ее дрожащая рука скользнула в пижамные штаны. Дрожащие пальцы провели по мокрым бедрам; она надавила сильнее и вытащила руку, растирая влагу между пальцами в надежде, что у нее просто началась менструация. В бледном лунном свете она не увидела ничего, кроме блеска тревожного возбуждения, окрашивающего кончики ее пальцев еще большей слабостью и стыдом. «Запиши свой следующий сон, хотя… Можешь этого и не делать. Вместо этого, можешь просто показать его мне». Гермиона вздрогнула.