Carpe Noctem

Гермиона сидела за столом для завтрака, сжимая чувствительные чресла и скрестив дрожащие ноги. Прямо перед ней красовалось свежее пятно «Эрл Грея», всего в нескольких дюймах от чашки и ее плиссированной юбки; бесспорным виновником этой неразберихи была ее дрожащая рука, сжимающая ручку дымящегося голубого чайника. Гермиона резко вдохнула, а затем отступила и поставила его обратно на поднос. Вместо этого она схватилась за мантию и зажмурилась, сжимая и стискивая тонкую ткань, пока напряжение в ее пальцах не стало совершенно невыносимым. Она слышала веселую болтовню, студенты жевали хрустящие тосты и потягивали кофе, в то время, как она сидела среди них, иная и взвинченная, неспособная сосредоточиться ни на чем, кроме ощущения слюны Блэр у себя во рту. Étoiles Filantes.* Насыщенные образы заставили Гермиону окаменеть, пока небо за решетчатыми окнами не стало сиренево-серым. Только тогда она осмелилась освободиться от мокрой простыни и проскользнуть в ванную комнату старост, не опасаясь попасть в неприятности. Она подошла к душу, включив настолько холодную воду, насколько только могла вынести, и избавилась от испачканной одежды, прежде чем войти под струи. На несколько мучительных и благословенных моментов ее разум полностью опустел; затем вода перестала течь, и вот снова она, закутанная в шерстяное полотенце, мучительно скользящее по ее изголодавшейся, нуждающейся в прикосновениях коже; и, стоя там, охваченная мурашками и отчаянием, она думала о губах, вкушающих горькое мороженое и тающих во рту, как кристаллы соли; она думала о теплой, мягкой шее и острых ключицах; гибких бедрах между ее ног… Этого было достаточно, чтобы ее мышцы снова сжались; этого было достаточно, чтобы заставить ее осознать, насколько она беспомощна перед чувственным желанием, пульсирующим в ней, подобно второму сердцебиению. Но этого было недостаточно, чтобы заставить ее что-то сделать — и не потому, что ей не хватало знаний, как… Гермиона была хорошо знакома с анатомией человека; она прочитала достаточно книг, чтобы знать, как работают определенные части тела и что нужно делать, чтобы добиться мышечных сокращений. Просто сама идея близости с самой собой заставляла ее чувствовать себя крайне некомфортно. Вероятно, это была вина лондонской библиотеки Estate. Гермиона вспомнила, что, когда ей было десять, она наткнулась на подробную статью в «Катарсисе», психологическом журнале, который она позаимствовала для небольшого личного исследования. Ребенок, сжимающий литературу, предназначенную для людей вдвое старше — возможно, поэтому старый библиотекарь так недоуменно на нее смотрел. Он выдал ей еще один номер, когда Гермиона вернула журнал на следующее утро с одеревеневшим, стыдливым выражением лица — такое выражение возникает у детей, когда те обнаруживают, что, на самом деле, их родители занимались совсем не приготовлением бутербродов посреди ночи, как они утверждали. «Нимфомания как психическое заболевание» — так называлась статья, которую прочитала Гермиона. Джоселин Фицджеральд — так звали пятнадцатилетнюю пациентку, которая разорвала внутренние стенки своего лона, вставив в себя ржавую точилку для ножей и умерла от заражения крови. Эта история не нравилась Гермионе как тогда, так и сейчас, шесть лет спустя. Как будто Джоселин вселила в ее разум то отвращение, из-за которого такой естественный поступок выглядел как что-то грязное, и, хотя Гермиона знала, что это совсем не так — знала, что есть другие способы сделать это, кроме использования старых антисанитарных предметов — она ​​не могла избавиться от ощущения, что ее все еще поражает идея облегчить сексуальное желание собственными руками. Она никогда особо не задумывалась о близости с кем-то еще. В чем же причина? Она никогда ни с кем не встречалась, никогда не влюблялась в парня — если уж на то пошло, она никогда ни в кого не влюблялась. Гермиона вспомнила все те моменты, когда слышала, как девочки в общей спальне забирались на одну кровать, хихикали и шептались, пока она лежала в своей, желая, чтобы они перестали оценивать тело Седрика Диггори и вместо этого потратили свое время на что-то более продуктивное. Тем не менее, взгляд с любопытством раз или два падал в сторону их ночного собрания. Какая-то часть нее даже немного завидовала их покрасневшим лицам и юношеской беспечности. В глубине души она задавалась вопросом, почему у нее это заняло так много времени; она была единственной девушкой, которой нечего было рассказать, когда дело касалось романтики. Однако все сомнения и вопросы прояснились после встречи с Беллатрикс, вызвавшей ту, самую первую волну прозрения; затем случилось второе откровение, когда оказалось, что ее детские симпатии к лучшей подруге ее матери всегда были чем-то большим — даже если она не признавала их таковыми в то время. Это был тот первый кирпичик, заложивший фундамент; безмолвное, растущее обещание приближения чего-то более сильного. И Гермиона все время спрашивала себя, как она могла не замечать этого раньше, когда «крошечная «Миона», как ее называла Блер, жаждала ее близости больше, чем чего-то другого, что может хотеть такая маленькая девочка. Она все еще помнила, как ей хотелось сесть на колени Блэр вместо своего любимого ирисового кресла и прижаться крошечными пальчиками к подолу ее рубашки; сыграть в игру, дуя друг другу в лицо, и, пока Блэр жмурилась, наблюдать, как кончики ее ресниц касаются персикового цвета кожи чуть ниже бровей — еще она морщила нос и сжимала зубы в улыбке, которая всегда заставляла разглаживаться крошечную линию на ее нижней губе. Гермиона вспомнила, как смотрела на нее и думала, что она, должно быть, самое завораживающее существо на свете; еще она помнила, как сказала ей об этом, но такое неправильное произношение слова «завораживающий» заставило Блэр рассмеяться, запрокинув голову, и, несмотря на то, что Гермиона ненавидела ошибаться, в тот раз она не возражала. Она тоже засмеялась, а затем сорвала пару диких ромашек с травы, примятой ее коленями и, придвинувшись ближе, аккуратно заплела их в сияющие волосы Блэр, совершенно не подозревая, что каждый стебель, которого она касалась, пустил семена и в ней самой. Что они будут терпеливо ждать и, со временем, расцветут, превратив ее тело в пышный сад, как только их пути снова пересекутся. Быть может, эти семена были причиной, по которой она предпочитала, чтобы Блэр, а не ее мать, целовала ее на ночь всякий раз, когда приезжала на несколько дней в гости к Грейнджерам. Гермиона все еще могла видеть ее сидящей на простыне с рисунком амариллисов, рядом с ее маленькой ручкой, которая всегда умудрялась подкрасться и прижаться к теплу ее бедра. В качестве сказки на ночь Блэр предпочитала читать ей «Маленьких женщин», а не Рапунцель, которую мама оставила на тумбочке; Блэр рассудила, что Джо преподаст Гермионе гораздо более ценный урок, потому что, в отличие от маленькой мисс Златовласки, она не ждет, пока кто-нибудь придет и спасет ее задницу; она спасала ее сама. И Гермиона внимательно слушала и желала, чтобы случилось что-то нехорошее, и тогда она тоже сможет отрезать себе волосы и, продав их, заработать немного денег для своих родителей, чтобы Блэр могла ею гордиться. Она слушала, как ее губы формируют все больше и больше слов, и запрещала себе засыпать, пока Блэр не положила книгу и не коснулась мягкими губами ее лба — затем она услышала, как та извинилась, и ощутила прикосновение теплой ладони, стирающей липкий след бальзама для губ — ей так и не удалось убрать его полностью, и Гермиона все еще чувствовала запах мяты и роз на своей подушке следующим утром. Все это было настолько до боли очевидным, что она подумала, насколько невероятно глупо само по себе было ее прежнее удивление тому, как трансформировались ее чувства. Боже, да она сделала бы для нее все, что угодно уже в детстве — она ​​бы перестала дышать, если бы Блэр об этом попросила; а вчера вечером ей даже и просить не пришлось. Это озарение почти убило ее; все, что она могла сделать, это сжать живот и задержать дыхание, не давая вытолкнуть воздух из легких, словно ей это и не нужно; вполне возможно, что это так и было. Потому что часть нее кипела от эйфории, вызывая головокружение и, вероятно, она кусала потрескавшиеся губы, пока они не истекли кровью от осознания возможности того, что этот сон был реальностью — возможности, что где-то там Блэр позволила бы ей поцеловать себя, позволила подойти ближе и прикоснуться к ней так, как никогда бы не позволила ей здесь. Но была и другая сторона медали, которая заставила ее руки сжимать пылающее лицо. Потому что, если этот поцелуй действительно не был сном, Гермиона должна стыдиться, а не радоваться тому, что у нее хватило смелости напасть на Блэр, как безумный, невежественный дикарь — она ​​вела себя агрессивно и грубо, слишком озабоченная своим эгоистичным желанием понять, действительно ли Блэр это понравится или нет. Боже, да она умоляла ее об этом поцелуе, и, несмотря на то, что Блэр не остановила прикосновения, что-то было не так, теперь Гермиона могла кристально ясно видеть это. Губы, которые она накрыла своими — она ​​целовала их, но они не отвечали. Они впустили ее, но ни разу не пошевелились — Блэр не проявляла инициативы. Соединив одно с другим, Гермиона надеялась, что все это всего лишь плод ее воображения — способ ее разума справиться с желанием, которое она ощущала до того, как заснула. Гермиона возненавидела бы себя, зная, что она или какая-то ее версия способна так отвратительно неуважительно действовать по отношению к Блэр. Она была ей слишком дорога, чтобы обращаться с ней как с телом, которым можно просто воспользоваться. Но что если она на самом деле силой навязала себя Блэр; что, если это был проблеск какой-то далекой параллельной вселенной? Это было возможно — основа сна была идентична реальности: прошлой ночью они сидели в той же комнате в Греции, в той же самой одежде и говорили о прайде, с той лишь разницей, что Блэр не касалась ее руки. Это случилось только во сне Гермионы. Принимая во внимание теорию мультивселенной, значило ли это, что Блэр думала о том, чтобы попробовать сделать это с ней? И, если думала, то что случилось бы, если бы она реализовала это желание? Бабочки: ивовые переливницы, парусники, пестроглазки — Гермионе казалось, что они пролетают меж ее ребер и бьются в стенки желудка, словно птицы в стекло; их крылья хлопают и щекочут все, к чему прикасаются. Она не могла не думать о том, как далеко Блэр могла бы позволить себе зайти с ней; с ней и — оу! Нет-нет-нет! Нет! Кто-то звал ее по имени, но это не имело значения. Гермиона ущипнула себя за бок, когда ее рука сжала мантию еще сильнее. Она скользнула взглядом по учительскому столу; она проверила его пять раз, когда вошла в Большой Зал, чтобы убедиться, что Беллатрикс Лестрейндж там действительно нет. Она еще не была готова смотреть ей в глаза. Женщина, также, появилась в ее сне, ведя себя с Блэр довольно мило, в то время как Гермиона ничего не могла поделать, кроме как смотреть на них, возбуждение вновь скользнуло по ее бедрам. И она не могла себе солгать — ей очень понравилось то, что она увидела; более того, она… — Гермиона, — повторил терпеливый голос справа от нее, вырывая из задумчивости. Ее взгляд упал на Луну Лавгуд, гипнотизирующую ее лицо своими большими голубыми глазами. — Что? — виновато моргнула Гермиона. — О, ничего важного, — девушка пожала плечами, держа перед ртом ложку густого шоколадного пудинга. — Просто твой локоть в масле. Гермиона посмотрела вниз. Выругавшись, она дернула рукой, заметив, как растаявший жир сделал ее и без того черную мантию еще темнее. Она услышала позади смешливое фырканье и развернулась, ее взгляд замер на кожаном корсете; смотреть выше она не чувствовала никакой необходимости. Ее щеки сразу же вспыхнули, отчасти из-за сна, а отчасти из-за того, что Беллатрикс только что видела, как она поставила локоть в масло… — Нам надо поговорить, — безо всякого приветствия произнесла ведьма. Это просто идеальный способ заставить сердце Гермионы подпрыгнуть к самому горлу, потому что первая мысль, которая пришла ей в голову, когда она услышала «нам надо поговорить», была о том, что Беллатрикс знает. Однако Гермиона быстро взяла себя в руки, сообразив, что это было практически невозможно, учитывая, что она держала свой разум закрытым с тех пор, как вышла из ванной — с такими снами она была бы дурой, если бы не сделала этого. Беллатрикс, вероятно, хотела обсудить дневник; ничего иного… ничего, кроме… и сердце Гермионы забилось еще быстрее — кроме снов. — Боюсь, придется подождать, — дрожащим голосом сказала она, развернувшись к столу и доставая палочку; она произнесла тихое «Tergeo», убравшее жир с ее рукава. — У меня гербология через пять минут. Группа студентов прошла мимо, и каждый вежливо поздоровался, но Беллатрикс проигнорировала их всех. — Я поговорила с твоим профессором, — заявила она. — Ты можешь пропустить урок. Желудок Гермионы сжался. Она всерьез сомневалась, что Беллатрикс удосужилась спросить разрешение у профессора Стебль, не говоря уже о том, чтобы потратить время на изучение ее расписания для того и узнать, к кому именно нужно за ним обратиться. — Э… я ничего об этом не знаю, — начала она, пытаясь выкрутиться. — Пожалуй, я предпочту… — Я тебя не спрашиваю, масляная муха, так что шевелись, пока я тебе не помогла, — прервала Беллатрикс и, наплевав на собственное же предупреждение, села прямо рядом с Гермионой, лицом к проходу между столами Равенкло и Слизерина. Гермиона автоматически придвинулась на пару дюймов ближе к спокойной Луне, чувствуя себя так, словно у нее в животе скачет стая обезьян. Близость! Эта чертова близость и… постойте, она только что сказала, что заставит ее уйти? Что она собирается сделать? Вытащить ее силой? Гермиона с трудом сглотнула, пытаясь сосредоточиться. — Вы… но ведь люди смотрят… Вы… — не имея возможности говорить с ней, находясь так близко, она бросила беспомощный взор на Луну, но лицо девушки оставалось отрешенным. — Полагаю, ты уже неплохо представляешь, как сильно мне нравится использовать невербальные заклинания, — небрежно заявила Беллатрикс, и глаза Гермионы пронзили все еще видимую лужицу чая рядом с ее пустой чашкой. — Империус — мое любимое; так что, если ты думаешь о поцелуях… так, давай-ка посмотрим… о, мальчик Долгопупс прямо по пути к выходу, то, что надо. Гермиона сразу все поняла. Она больше не тратила время на размышления, действительно ли Беллатрикс использует Непростительное проклятье на виду у всех учителей и сможет ли вообще это сделать — во-первых, риск был слишком велик, а, во-вторых, Беллатрикс была определенно ненормальной и лучше это не проверять. — Ладно, ладно, я пойду. Беллатрикс усмехнулась. — Знаешь, а ведь если подумать… На это действительно было бы интересно взглянуть… — Пожалуйста, не надо! Я уже сказала, что пойду! — Гермиона всплеснула руками и бросила на все еще молчаливую Луну язвительный «спасибо-за-помощь» взгляд. Девушка ей никогда не нравилась, и ее нынешнее отсутствие солидарности с ситуацией Гермионы только усиливало это чувство. Со свистом в Большой Зал хлынул водоворот сов, и одна из них, симпатичная сипуха, приземлилась прямо перед взволнованной Гермионой. Пока птица клевала гренки, лежавшие между мисками с овсянкой и яичницей, она поспешно пыталась отвязать от ее лапки письмо, подписанное маминым почерком. Наконец, ей удалось развязать ленточку и она тут же сунула письмо в карман. Беллатрикс встала со скамьи. Гермиона поднялась пару секунд спустя, все еще пытаясь придумать оправдание, которое позволит избежать разговора, но безуспешно. Она проследовала за темной гривой кудрей прочь из Большого зала, не обращая внимания на любопытные взгляды проходивших мимо студентов. Ее взгляд упал на Ли Джордана за гриффиндорским столом, который только что лизнул свою ладонь, а потом хлопнул ею о миску с хлопьями и… под громкий рев одобрения старался съесть как можно больше тех, что прилипли к его руке, прежде чем они упадут обратно. Нахмурившись, Гермиона отвернулась; ей нужно сконцентрироваться — всего мгновение отделяло Беллатрикс от того, чтобы попросить ее показать свой сон, и в плане девушки был пробел как раз в том месте, где нужно спасать свою шкуру. Возможно, если бы она лучше использовала свое время и не провела ночь, запечатлевая этот сон в памяти, у нее был бы замечательный шанс придумать более приличный план. «Как безответственно!» Гермиона в тревоге поспешила за ведьмой, сердце бешено колотилось. Она молилась, чтобы они не ушли слишком далеко, если ей понадобится убегать; слава Мерлину, так и случилось — Беллатрикс выбрала тот самый класс, в котором Гермиона болтала с Драко вчера вечером; в паре дверей от Большого зала и всего в одной двери от кабинета профессора МакГонагалл. Войдя в класс, Гермиона быстро осмотрела комнату; при дневном свете было видно, насколько на самом деле она захламлена: там было все, от прислоненных к лоскутным обоям картин и телескопов до статуй кентавров и чучел животных, от которых она сразу же отвернулась. Вместо этого ее взгляд упал на Беллатрикс, которая стояла всего в нескольких футах от нее, и Гермиона впервые за это утро смогла в полной мере рассмотреть ее лицо. Ведьма выглядела ужасно. Ее глаза: склеры, веки, места под глазами; все было красным, кожа выглядела почти прозрачной, подчеркивая слабые синие вены, вьющиеся вдоль челюсти. Гермиона пару раз моргнула, размышляя о том, видела ли она когда-либо прежде Беллатрикс при дневном свете. Подумав, она решила, что нет. И, хотя такой измученный вид был у ведьмы постоянно, в темноте это никогда не было заметно так сильно, как на свету. В груди Гермионы возникла тревога. — Ну? Есть новости из вселенной Поттера? — начала Беллатрикс и, прислонившись к одной из гигантских картин, скрестила руки. — Не то, чтобы… Нет, — ответила Гермиона, отрывая взгляд от покрасневшей кожи, и, вместо этого, сосредоточив всю свою энергию на поиск хоть какого-то объяснения. Впервые в жизни ей захотелось изобразить из себя кого-то вроде Луны Лавгуд; итак, она придумывала по целых пять идей каждые пару секунд… Постойте — Луна — как луна… — Я плохо спала, мне было о чем подумать после нашего разговора, — осторожно начала Гермиона. — Кроме того, было полнолуние — может, из-за этого и не было снов. Она пожала плечами. Даже не высказанное вслух, это заявление уже казалось глупым, но она все равно решилась — по крайней мере, это было хоть что-то. — Никакого полнолуния не было, и ты, дорогая, не можешь об этом не знать, — подмигнула Беллатрикс, и Гермионе пришлось отвернуться. — Даже если бы так и было, тут нет никакой связи с проблесками. Я изучила фазы луны, созвездия и движения планет, пытаясь понять, почему в определенные дни не было снов; и из того, что я собрала, выходит, что полнолуние не оказывает на это никакого влияния. Лицо Гермионы дрогнуло; она делала то же самое и пришла к такому же выводу, но, в ее случае, на это потребовались недели. Кроме того, она знала, что ее должно интересовать, обнаружила ли Беллатрикс что-то новое или нет, но, каким-то странным образом, волновало ее совсем иное. — Вы сделали это всего за одну ночь? — с беспокойством спросила она. — Вы вообще хоть немного спали? Беллатрикс приподняла бровь, от чего щеки Гермионы вспыхнули — ей не следовало спрашивать. — Так что тебе снилось? — снова спросила Беллатрикс, к счастью, проигнорировав вопрос. — И не смей лгать! — Я говорю правду, — возразила Гермиона, пытаясь избавиться от бессознательных переживаний — в конце концов, на кону стояла ее жизнь, а единственный аргумент, который был у нее рукаве, только что бросили ей в лицо. — Значит, говоришь, тебе вообще ничего не снилось? Ладони Гермионы вспотели. — Был один сон, — медленно призналась она. — Но это был обычный сон. Он никак не связан с теми, которые я записываю в дневник. — И откуда же ты знаешь, что это так? — продолжила допрос Беллатрикс тихим голосом. — Потому что он ощущался иначе, — честно заявила Гермиона — сон действительно выглядел иначе и не имел ничего общего с миром другой Гермионы, которая и понятия не имела о существовании кого-то вроде Блэр Олдеридж — ни Блэр, ни Беллатрикс. — Он ощущался иначе, — ведьма коротко хмыкнула, изображая нерешительность. — Ну я даже не знаю… Нам нужно использовать окклюменцию — ну, так, на всякий случай. Опустив веки, она взглянула на Гермиону. — Я могла бы посмотреть разницу в частотных колебаниях… — НЕТ! — Гермиона почувствовала, как все ее тело напряглось. — Почему вы не можете просто мне поверить?! Разве недостаточно того, что мне пришлось поделить снами, связанными с venor floccus? — Почему те немногие, которые мне снятся кроме них, не могут остаться только моими?! — закончила она почти в истерике и тут же осознала, что эта вспышка была ее роковой ошибкой. Гермиона рискнула поднять взгляд на женщину: ее голова была склонена на бок, а лицо светилось любопытной улыбкой. — Почему ты так защищаешься? Или есть что-то, что ты не хочешь, чтобы я видела? Гермиона скрестила руки, чувствуя, что из ее ушей вот-вот пойдет пар; она опустила взгляд на землю. — Да… вернее — нет! Я… я просто предпочитаю держать некоторые вещи при себе. — Некоторые вещи? Тебе что, приснился сладкий сон об Уизли? — поддразнила Беллатрикс, и Гермиона открыла рот — смущение и возмущение смешались в единое целое. Она покраснела еще сильнее. — О, да так и есть! — теперь Беллатрикс рассмеялась, скорее всего, решив, что попала в точку. Гермиона тяжело вздохнула. Она, скорее, съела бы дюжину улиток, чем призналась в такой лжи, но знала, что у нее нет выбора. На самом деле, она должна быть благодарна… Гермиона резонно предположила, что гораздо лучше оставить Беллатрикс думать, что ей снился сон о Рональде, чем о трехстороннем поцелуе, частью которого была сама Беллатрикс. Ага… Лучше ей промолчать и сделать безнадежный вид, словно ее подловили. Странный звук, нечто среднее между рвотой и фырканьем, покинул горло Беллатрикс, когда ее смех утих. — Ну, поскольку я не уверена, что в состоянии вынести нечто настолько отвратительное, мне придется просто поверить тебе на слово, да? У Гермионы перехватило дыхание: неужели Беллатрикс сможет так легко это проглотить? Вот так просто? Она метнула быстрый взгляд на женщину и сразу же вернула его на деревянный пол. Огромная волна облегчения захлестнула ее, когда она увидела скривившееся, но уверенное в своей правоте лицо Беллатрикс — Боже, да, так и есть! Быстро, чтобы не рисковать, что женщина передумает, Гермиона медленно отступила на несколько шагов. — Так… если это все… — начала она, пытаясь дотянуться до ручки двери. — Я, наверное, пойду на урок гербологии… — Не так быстро, грязный пирожок, — взгляд Гермионы взметнулся. Беллатрикс снова ухмыльнулась, накручивая на пальцы левой руки выбившуюся прядь распущенных волос. — У меня для тебя сюрприз! Юная ведьма почувствовала, как у нее сжимается живот — ей не хотелось никаких сюрпризов, особенно от Беллатрикс. — Понимаешь, твой дневник очень мне помог. И я решила, что должна тебе отплатить! — сладко промурлыкала женщина и, оттолкнувшись от позолоченной рамы картины, потерла руки. Гермиона позволила части своего разума обратить внимание на то, насколько грациозным выглядело это движение, как тонкие пальцы Беллатрикс сгибались и скользили… «сосредоточься»! Поджав губы, она покачала головой. — Не стоит, я рада, что смогла помочь. — Не надо так стесняться, дорогая, — цокнула языком Беллатрикс, совершенно бесстыдно наслаждаясь тревогой, которую вызывала в девушке. — Ты заслуживаешь награды! Гермиона краем глаза заметила движение. Из-за массивной картины эпохи Возрождения слева от нее вышел высокий мужчина неопределенного возраста и медленно двинулся вперед. Он был сосредоточен, одет в простую черную мантию, скрывающую его с шеи до пят. Его лицо цвета слоновой кости казалось чрезмерно изможденным, но кожа выглядела гладкой и здоровой, без каких-либо следов времени. На первый взгляд могло показаться, что в нем нет ничего необычного; однако взор более пытливый обратил бы внимание на его глаза. Они были пусты, словно он был слеп; темные зрачки отсутствовали, оставались только пустые кольца посередине, почти такие же светлые, как густые сланцевые волосы, ниспадающие, словно удавы, по его рукам. Пораженная, Гермиона попятилась, переводя взгляд с Беллатрикс на мужчину. Резкий выдох вырвался из ее горла, когда лопатки столкнулись с чем-то острым и жестким за ее спиной. — Сюрприз! — пропела Беллатрикс и, подойдя ближе, одарила Гермиону нежной и тем еще более тревожащей улыбкой. — Что происходит? — спросила Гермиона, ее правая рука метнулась под мантию, пальцы коснулись письма от мамы, прежде чем сомкнуться на ее палочке. Мужчина посмотрел ей в глаза своим ужасным взглядом, и она мгновенно ощутила то странное чувство, будто он мог видеть ее насквозь, знал о малейшей, самой крошечной, мысли, занимающей ее ум; от этого у нее по спине побежали мурашки. — Она не может проецировать, — он отвел глаза и заявил ясным, спокойным голосом, который, как ни странно, ослабил ее парализующий страх. Проекция? Что за проекция?! Ее пальцы ослабили хватку на палочке. — Что значит — не может? — Беллатрикс сделала несколько быстрых шагов к нему, ее веселое настроение тут же испарилось. Мужчина не стал повторять. — Почему не может? Что с ней не так? — потребовала она ответа. Взгляд Гермионы метался между ними, как метроном — то с Беллатрикс на него, то обратно на Беллатрикс. О чем они говорят? — Ее разум не расслаблен, — наконец, объяснил он. — Это может быть опасно. «Опасно?!» — Прошу прощения, — вмешалась Гермиона, которая начала чувствовать раздражение из-за того, что стала предметом разговора, фактически в нем не участвуя; кроме того, она имела право знать, что происходит; особенно если от нее требовалось сделать что-то рискованное. — Я… — Ой, да ладно! — оборвала ее Беллатрикс. — Пусть просто попробует! — Девушка сексуально возбуждена. Она может оказаться в небезопасных местах, — сказал он так безмятежно, словно говорил о своем завтраке. Гермиона застыла, вытащив руку из кармана. Ее глаза расширились, а лицо стало таким горячим, что ей почудилось, словно ее кожа сейчас расплавиться быстрее, чем воск от свечи. Она не могла поверить своим ушам! Мужчина — он только что сказал, что она сексуально возбуждена?! И еще перед Беллатрикс?! Если бы в этот момент у нее был пистолет, Гермиона, скорее всего, застрелилась бы — или, что еще лучше — застрелила бы его… И как, черт возьми, он мог об этом узнать?! Она открыла рот, чтобы защититься, но слова просто не могли вылететь из ее рта. — Возбуждена? — повторил удивленный голос. — Да, аура очень яркая… Было бы неразумно делать это сейчас. — Нет, нет, нет, — настаивала Беллатрикс. — Это не такая уж большая проблема — ты ведь можешь как-нибудь об этом позаботиться? Гермиона встревоженно взглянула на нее и вздрогнула, потому что седовласый мужчина внезапно оказался прямо перед ее лицом. Он положил свои костлявые руки ей на щеки, и она инстинктивно встретилась взглядом с его жуткими глазами, совершенно потеряв себя; она ощутила тепло, столько тепла и безмятежности, что тревога и смущение улетучились из ее тела, словно дым. Затем его руки отступили. — Ты должна уйти, — сказал он, и Гермиона нахмурилась. — Чт… Куда вы хотите, чтобы я пошла… — устало спросила она. — Нет, не ты. — Прошу прощения?! — раздался из-за спины мужчины сердитый голос Беллатрикс. — Ты заставляешь ее нервничать, — объявил он, и Гермиона немедленно оправилась от головокружения, покраснев еще сильнее, чем раньше. Пожалуйста, не говори больше, пожалуйста, пожалуйста, только не говори ничего ей! — Я не заставляю ее нервничать, — фыркнула Беллатрикс, словно это была самая абсурдная вещь, которую она когда-либо слышала. Ее взгляд переместился с мужчины на пылающее лицо Гермионы. — Я ведь не заставляю тебя нервничать, а, мадди? Гермиона нервно усмехнулась. — Нет, конечно же, нет. — Она лжет, — безмятежно заявил мужчина. — Если хочешь, чтобы она проецировала, ты должна уйти. Она не сможет расслабиться в твоем присутствии. Да что, черт возьми, не так с этим человеком?! — Я никуда не пойду! — с вызовом возразила Беллатрикс, и Гермиона готова бы поспорить, что, если она посмотрит на ведьму прямо сейчас, то увидит, как она надулась. — Тогда, боюсь, я ничего не могу сделать. Наступила тишина. А затем, выругавшись себе под нос, Беллатриса вышла из комнаты, хлопнув за собой дверь с такой силой, что со столика у двери упала маленькая парафиновая лампа. Ни Гермиона, ни мужчина не двигались и не сделали ни единой попытки убрать осколки стекла, разлетевшиеся по полу. Гермиона сжала предплечье и вонзила ногти в кожу, прикрытую лишь тонкой тканью рукова, чувствуя себя униженной, но, при этом, и испытывая странное облегчение. Она не могла удержать свой разум от мыслей. Он знал. Он, черт возьми, знал. Он, должно быть, видел тот сон в ее разуме — но тогда ей остается только благодарить небеса, что он не сказал Беллатрикс об этом прямо. Сон или нет, Гермиона могла предположить, что ей бы это не понравилось… — Это был просто сон, и ничего больше, — напугал ее мужчина и, неторопливо шагнув в середину комнаты, сотворил из воздуха длинную деревянную доску. — Это не было проникновением в параллельную вселенную. Твой разум сотворил это. Глаза Гермионы округлились. Как он мог услышать ее мысли и преодолеть ее ментальный барьер? Почему он говорил о параллельных вселенных и проекциях? Она смотрела, как доска цвета лауанского дерева парила над его протянутыми руками, а потом медленно опустилась вниз. Она потеряла дар речи, о, и, конечно же, была немного расстроена, а также очень, очень смущена… за всю свою жизнь она не разу не была настолько смущена. Он наверняка решил, что она какая-то развратница! Ей снятся такие сны, и… — Не мне судить, — отреагировал он на еще одну невысказанную мысль, встав на колени и поманив ее левой рукой. Гермиона почувствовала, как вспышка жара омыла ее лицо. Ноги, помимо воли, понесли ее вперед. — Я здесь, чтобы научить тебя астральному проецированию, — сказал он, его длинные седые волосы рассыпались по плечам, когда он наклонился над доской. — Я видел твой разум и знаю, что ты способна делать это бессознательно, во сне. Теперь ты должна научиться делать это во время медитации, но, вместо того, чтобы не осознавать себя… — его руки пробежались по деревянной поверхности — … ты будешь бодрствовать, наблюдая за другим миром с ясным сознанием — четко. Гермиона слушала, приоткрыв рот. Она даже не осознавала, что села на холодный пол рядом с ним. Научить ее? Значит, перед ней, должно быть, venor floccus — настоящий venor floccus! Но как Беллатрикс удалось доставить его сюда? Насколько Гермиона знала, они никогда не вмешивались в дела внешнего мира. — Ложись на доску. — Я… — начала Гермиона и, повернувшись к нему лицом, прочистила горло. — Не могли бы мы сначала поговорить? Я хочу сказать, если вы не против, мне бы хотелось задать несколько вопросов… — Ложись на доску, — спокойно повторил он. — А потом поговорим? — Гермиона подождала, но мужчина молчал. — Вы не сказали, как вас зовут — попыталась она снова. — У меня нет имени. Ни у кого из нас, — он развернулся к ней, и она немедленно отступила под давлением его взгляда. Без сомнения, venor floccus. — Прошу прощения, не хочу показаться грубой, но я не совсем понимаю причину, стоящую за всем этим, — Гермиона моргнула, пытаясь сосредоточиться на пятне между его бровями, чтобы, по крайней мере, создалось впечатление, будто она смотрит ему в глаза. — Знаю, вы сказали, что я здесь, чтобы научиться астральному проецированию, но почему это так необходимо? В смысле, мадам Лестрейндж что-нибудь говорила? — Она говорила множество вещей, ни одной из которых она не желает с тобой делиться, — заявил он, и, несмотря на едкий смысл слов, ему удалось преподнести их довольно любезным тоном. Гермиона закусила губу. — Ладно, я поняла. Она кивнула скорее из вежливости, чем из честности, думая, что со стороны Беллатрикс было невероятно несправедливо держать ее в неведении таким вот образом. — Но что я должна делать во время астрального проецирования? — и снова ее встретила лишь тишина. — Не могли бы вы хотя бы сказать, должно ли обучение дать мне хоть какой-то контроль над снами? Я хочу сказать, если я научусь этому — что, боюсь, практически невозможно, поскольку я никогда не делала этого осознанно, и в Великой Книге Трансмутации упоминается, что этого невозможно достичь без ежедневных тренировок в течение по крайней мере четырех десятилетий… что фактически подводит меня к другому вопросу — как… — Твой разум слишком шумный, — прервал он ее и жестом указал на доску, дав ей в третий раз понять, что хочет, чтобы она легла на нее. Что ей было делать? — Могу я задать еще один вопрос? — сглотнула она, заползая на удивительно теплое и удобное дерево, медленно ложась спиной на поверхность; ей стало казаться, будто она плывет по волнам. — Ты хочешь задать больше, чем один, — он склонился над ней. — Я видел, как все эти вопросы отравляют твой разум; на многие из них ты уже знаешь ответ. Тебе просто нужно копнуть глубже. Гермиона нахмурилась, пошевелившись, когда его лицо оказалось слишком близко. — Молчи, — предупредил он, и она зажмурилась. Невероятно гладкие волосы, пахнущие шалфеем и зимним воздухом, ниспадали на ее кожу. — Что касается астральной проекции, ты знаешь достаточно, чтобы переместиться; также, ты знаешь, что я не могу выбрать место, куда ты отправишься: это вибрация твоих мыслей — твоя энергия — вот движущая сила, — прошептал он, касаясь пальцем ее яремной вены и осторожно надавливая. Гермиона подавила рефлекс оттолкнуть его руку. — Вот почему необходимо делать это, лишь очистив разум. Его палец скользнул выше, по шее и подбородку, вдоль губ и переносице, остановившись прямо между бровями. Затем он надавил снова. — Ты должна отпустить все отвлекающие мысли и чувства. Дыхание коснулось ее сжатых губ и Гермиона услышала, как он втягивает воздух. Ее глаза в шоке распахнулись, когда она почувствовала, как весь кислород с силой высасывают из ее легких. Лицо мужчины было опасно близко; его глаза, эти страшные глаза, буравили ее взглядом. Она не могла дышать, паника охватила ее, подобно водовороту. Что он делает?! Ее губы приоткрылись, а спина выгнулась, когда она попыталась вдохнуть, но не это было невозможно. Извиваясь, она ухватилась за руки мужчины. Из горла вырвался резкий сдавленный звук, но он лишь отразился от губ мужчины. Все ее тело страшно давило, так сильно, что у нее кружилась голова. Ее широко раскрытые глаза, не в состоянии моргнуть, лишь беспомощно умоляли, но все было тщетно. Ей казалось, что она умирает. Но давление внезапно исчезло, и Гермиона оттолкнулась от деревянной доски, а затем резко выпрямилась и глубоко втянула воздух. Ее плечи раскачивались взад и вперед, как будто их толкало два потока ветра с каждой из сторон, но ее ранее напряженные мускулы, казалось, теперь расслабились, и она почувствовала сильный прилив тепла, втекающий в ее грудь. — Твое дыхание было слишком частым, — услышала она. — Из-за этого у тебя не оставалось времени вдохнуть полностью, и излишний воздух продолжал скапливаться в твоих легких, занимая слишком много места. Тебе было необходимо избавиться от него, чтобы успокоиться. Ты никогда не смогла бы расслабиться достаточно быстро, если бы я этого не сделал. — Было бы неплохо сначала предупредить, — выдохнула Гермиона и, закашлявшись, снова легла на мягкую доску, чувствуя сильное головокружение. Ее глаза начали закрываться. — Что ты чувствуешь? — прошептал умиротворенный голос где-то над ней. — Усталость… — Хорошо… постарайся сохранять спокойствие. Гермиона сглотнула, моргнув еще пару раз, прежде чем все стало черным как смоль. — Куда бы ты не пошла, ты в безопасности — настолько в безопасности, насколько возможно, помни об этом, — эхом раздался в ее голове голос, такой спокойный и умиротворяющий, что убаюкивал этой сладкой безмятежностью. — А теперь… я хочу, чтобы ты представила эту комнату… как можно подробнее… пол, предметы вокруг тебя… представь себя стоящей и касающейся предметов… Гермиона сконцентрировалась, визуализируя, как поднимается на ноги: ее колени сгибаются, а локти подпирают ее, чтобы она могла подняться. Она почувствовала, что идет к маленькому кусочку пустой стены над разбитым стеклами у входа, протягивая пальцы и ощущает грубую текстуру камня. Она могла видеть все старые лампы и статуи, все цвета картин и паутину на их рамах, проходя мимо них к эркерным окнам. Ее рука уперлась в стекло. Оно легко открылось, впуская холодный зимний воздух, который прошелся по ее волосам, прежде чем пройти скозь нее. — … попробуй визуализировать свое астральное тело, — предложил мягкий голос. — Представь себе все, что можешь. Свои конечности, пальцы. Как двигаются твои руки и ноги. Представь себя лежащей в своей физической оболочке… И Гермиона так и сделала. Она это почувствовала; почувствовала это настолько, что ощущение ее физического тела почти исчезло. Полны ужасного жара и вибрации накрыли ее, каждый сантиметр ее покалывало, словно она была покрыта копошащимися муравьями. Громкий белый шум заполнил ее уши. — Представь, что двигаешься… В ее глазах, голове, торсе и коленях возникло сильное давление — она ​​чувствовала, будто ее кожа трескается, но боли совсем не было. А потом она стала падать; несясь между тьмой и светом она не могла полностью их разглядеть из-за их скорости и их непредсказуемого движения — оба пытались затащить ее внутрь, борясь изо всех сил. Она падала все быстрее и быстрее, пока что-то очень близкое к упругому по своей структуре не прижалось к ней и не вытолкнуло наружу. И вот так Гермиона оказалась окруженная глубокой тьмой — ни пугающей, ни ужасающей; здесь было до странности безмятежно, будто она оказалась в хорошо знакомом месте; даже ее глаза могли видеть так же ясно, как средь бела дня. Гермиона увидела свою астральную форму: она выглядела точно так же, как и ее физическая, одетая в школьную мантию с черной юбкой и накрахмаленной рубашкой, за исключением оттенка сангрии, расходящегося примерно на десять дюймов вокруг нее — ее ауры. Гермиона попыталась сдержать возбуждение от того, что увидела цвет, зная, что сильные эмоции могут вернуть ее обратно в тело. Она сдвинула руки, соединив их вместе, и обнаружила, что чувствует прикосновение. Это было очень необычно. Астральное тело не должно было ощущаться твердым, поскольку оно основывалось на чистой энергии. Может, она сделала что-то неправильно? Гермионе стало не по себе. А что, если она заснула и это был всего лишь сон? Нет… мужчина сказал ей всегда прислушиваться к своей интуиции — это было по-настоящему; она это чувствовала. Внезапно, комнату наполнил шум и Гермиона огляделась, обнаружив, что она больше не в темноте. Что за…? Гермиона никогда даже и представить не могла, что из всех неземных мест, полных радуг и галактик, которые только может предложить астральный мир, она бросит якорь в том, которое будет напоминать обыкновенный земной бар. Неоновые огни цветов, существование которых она даже не могла и представить, ярко сияли над движущимися теневыми фигурами, которые начали материализовываться и окружать ее, подобно растущей стене. Гермионе пришлось напомнить себе, что нужно сохранять спокойствие; она не могла позволить себе потерять голову. Присмотревшись к ним поближе, она попыталась изучить их, чтобы избавиться от растущего страха перед неизвестным. Они выглядели как человекоподобные очертания пепельного дыма, переплетенные друг с другом, словно любовники. Психоделическая музыка звучала громко, и они страстно двигались ей в такт — и сама Гермиона почувствовала внезапное настойчивое желание присоединиться к ним. Звук не просто окружал ее, но проникал в самую суть ее существа, вибрируя барабанным боем, как призрак отсутствующего сердцебиения в ее груди. Это было так странно соблазнительно. Сделав несколько шагов вперед, Гермиона почувствовала, как атмосфера стала плотнее и ее нос наполнился ароматом мармеладных мишек и сладкой выпивки. Выпивка — в астральном мире, не говоря уже о самом обонянии — немыслимо! Гермиона взглянула на ближайшие тени и увидела, как их пустые лица трансформируются прямо у нее на глазах. Это было очень тревожно, но ей удалось сдержать шок. Она не хотела просыпаться, не увидев как можно больше — кто знает, когда еще у нее будет шанс испытать это снова, и будет ли? Она скользнула сквозь странные, с желтыми и бездушными глазами. Некоторые из их владельцев отстранялись друг от друга, наблюдая за ней и, когда она проходила мимо, их головы наклонялись и крутились на своих воздушных шеях, будто были сделаны из резины. Гермиона могла видеть, что те, кто еще не заметил ее, продолжали яростно целоваться: парами, группами, все вместе, переходя от одного к другому и сливаясь плотнее, чем смешиваемые друг с другом краски. В нормальном состоянии Гермиона отвернулась бы, но сейчас она сдержала стыд. Она ощутила прикосновение к своему плечу и озадаченно обернулась. Позади нее стояло высокое существо с аметистовыми радужками, покрывающими не менее трети его точеного лица; на его надбровных дугах сверкали различные геометрические знаки, из которых Гермиона узнала только два: куб Метатрона и цветок жизни — два очень мощных, священных символа. Его обнаженное тело было цвета индига и выглядело, словно из плазмы, оно было своеобразной формы: талия, слишком тонкая по сравнению с любой человеческой, была опоясана металлическими чешуйками разных форм, и Гермиона даже не могла определить его пол, потому что у фигуры не было никаких мужских или женским признаков. (Она не почувствовала ни капли смущения, когда пробегалась взглядом по коже, плоской груди, и такому же плоскому паху). Странность ее не пугала; шесть лет в Хогвартсе сделали ее невосприимчивой к страху перед любым типом внешности; она, безусловно, видела незнакомца — кроме этого, волноваться было не о чем. Ни одно из этих существ не могло причинить ей вреда, если она им не позволит. Тем не менее, интуиция побуждала ее сохранять бдительность, потому что могло произойти что-то темное. Их энергия не казалась настоящей, и у Гермионы возникло странное чувство, что они всего лишь пытаются ввести ее в заблуждение всей этой amour fou — и она понятия не имела, для чего. И, хотя она знала, что нечестность — плохой знак даже в астральных сферах, ее ноги не сдвинулись ни на дюйм. Виной всему было ее проклятое любопытство, удерживающее ее на месте — в конце концов, это может быть шанс, выпадающий все лишь раз в жизни; потерять возможность узнать о различных сущностях из первых рук было не тем вариантом, на который она готова была согласиться. Гермиона закрыла глаза. — Кто ты? — спросила она и, несмотря на громкую музыку, прекрасно себя услышала. «Друг». Беззвучный голос резонировал в ее сознании после момента интенсивного зрительного контакта, который только усиливал чувство настороженности внутри нее и предположение, что существо могло лгать, но она все же предпочла это проигнорировать. Его рука скользнула в ее руку, и, когда Гермиона взглянула вниз, она увидела, что ее собственная аура излучает гораздо более яркую ауру, чем синяя. Непоколебимо уверенная в том, что ничего не может случиться, потому что ее энергия более насыщенная— более мощная и что в случае необходимости она сможет легко защититься, она позволила повести себя. Они шли сквозь толпу теней, которые, казалось, исчезали с каждым их шагом. Затем все потемнело, и Гермиона оказалась совсем одна посреди чистой пустоты. Внутри возникло дурное предчувствие. Она посмотрела направо, потом налево. Ничего. Она нерешительно шагнула вперед, но, отступая, оглянулась. В мгновение ока вокруг нее выросла великолепная комната, тускло освещенная и знакомая, пахнущая цветами гардении и белой туберозой. Если бы Гермиона хоть немного дышала, это точно выбило бы из ее легких весь воздух. Потому что она узнала эту кровать, узнала французское трюмо и, обернувшись, определенно узнала мягкие атласные шторы, развевающиеся на ветру перед полуоткрытой балконной дверью. А там, за ними… Восторг поднялся в ней, подобно волне. Гермиона попыталась немедленно усмирить его, поскольку знала, что даже малейшее оживление может разбудить ее, а этого она не должна допустить; не теперь, когда ей нужно было увидеть — потому что за дверью она, определенно, могла видеть силуэт. Гермиона продвигалась вперед, каждый шаг, который она делала, ощущался как риск непрекращающегося трепета, который вселял в нее надежду, что… ее рука потянулась и медленно раздвинула шторы. Там была она. Одетая в черное как ночь платье, она прислонилась к белой отделке двери и держала сигарету, кружевной дым от которой клубился великолепными завитками; на ее губах возникла таинственная улыбка, когда она медленно повернулась к Гермионе. Соленый ветерок ласково обдувал ее золотистые волосы, неся их сладкий аромат прямо на захваченную эмоциями девушку, которая не хотела ничего больше, чем глупо разрыдаться, когда любовь, излившись, затопила все ее существо. Часть ее знала — рациональная часть знала, что это не ее Блэр, но она все равно не могла не подойти к ней. Она нежно протянула руки, чтобы сперва лишь кончиками пальцев коснуться покрасневших щек, прежде чем позволить ладоням полностью коснуться горящей кожи… Возможно ли?.. Гермиона позволила своим глазам жадно охотиться за всеми этими маленькими черточками: линия меж ее влажных губ; и эти семь прекрасных отметин на прекрасном лице — две возле носа и одна чуть ниже уголка правого глаза; одна на ее бронзовой скуле и одна на челюсти; еще одна над верхней губой и последняя, ​​размером не больше карандашной точки, на левой стороне кончика носа — ни одна не была пропущена. Она взглянула в сапфировые глаза, странно лишенные своей характерной живости и детской искорки, и у нее едва не подкосились ноги от захватившего безумия. Эти глубины — они смотрели на нее так горячо, что в ее теле не осталось ни единого атома, который не затрепетал, узнав неистовую похоть, излучаемую женщиной, подобно самому дикому пламени. В этот момент она была уверена, что одно лишь это зрелище могло вернуть ее обратно в тело в любую секунду, даже несмотря на то, что она отчаянно хотела остаться здесь, с этим существом, которое, по логике, не могло быть Блэр, но каждой черточкой было на нее похоже, и, почему-то, Гермионе этого было достаточно — даже просто смотреть на нее. Она хотела запечатлеть этот благословенный момент в своей памяти, потому что, вероятно, это был первый и последний раз, когда она видела, как Блэр смотрит на нее так, словно она была отсутствующим дыханием в ее легких. Она отступила, руки оторвались от любимого лица, зная, что нужно подавлять эмоции; но, чем больше она пыталась, тем больше они расцветали в ней. И в таком отчаянии она ждала конца, словно сидела на электрическом стуле, но он, почему-то, не приближался… «Тебе не нужно никуда уходить, если ты не хочешь» Глубокий преобразованный голос Блэр зазвучал в ее голове; она оттолкнулась от двери и соблазнительно улыбнулась, приподняв выше хрупкий подбородок и, не сводя глаз с Гермионы, которая могла просто сойти с ума в любой момент, затянулась сигаретой. Девушка смотрела, как ее щеки втянулись, когда маленькое пламя поглотило кусочек табачной палочки. Она была гипнотизирующей. Удерживая дым во рту, Блэр скользнула вперед и остановилась всего в нескольких дюймах от потрясенной Гермионы. Медленно, очень медленно она наклонилась и, сложив губы, выпустила горячий дым в ее беззащитный рот; немного воздуха с экзотическим запахом кокоса попало в нос. Гермиона прерывисто вдохнула, прикрыв глаза. Теперь в ее теле было дыхание, а в груди болезненно забилось сердце. Быть может, она… она проснулась? Пожалуйста, не надо! Не сейчас! Открыв глаза, она испустила беспомощный стон, который пронзил ее живот, подобно ножу. Потому что перед ней все еще стояла Блэр, с силой прикусывая пухлую нижнюю губу, зубы ее блестели в бледном лунном свете; и, когда она наклонила голову, подаваясь вперед, вновь обретенные ощущения Гермионы начисто испарились. Роскошная комната закружилась, и ее живот свело, словно она падала в бездонную яму, без единого шанса выжить. Она ощутила крепкий, долгий поцелуй чуть ниже левой скулы; его жар распространился по ее коже, заставляя жадно выдохнуть в волосы Блэр. Гермиона до боли хотела поцеловать ее, взять ее лицо в ладони и попробовать на вкус каждый дюйм ее кожи, но, когда она двинулась, Блэр отступила; она посмотрела ей в глаза в безмолвном обещании, а потом развернулась и медленно вошла в комнату, заставляя Гермиону следовать за ней, как океан следует за Луной. Может, ей и не следует этого делать. Но всего один-единственный чувственный взгляд через тонкое плечо — и последние следы логики и благоразумия покинули ее, потому что не было ничего, что имело бы значение, кроме этих сияющих глаз. В комнате Блэр остановилась у мягкого парчового кресла, проводя вдоль его спинки ухоженными ногтями, ожидая, когда Гермиона подойдет к ней; и она улыбалась так, как могут только ангелы, когда девушка, еле дыша, остановилась в шаге от нее, не в силах сохранять дистанцию. Она взяла прядь вьющихся волос пальцами и провела ими по ее всей длине, прежде чем заправить за ухо Гермионе. Девушка позволила слабому вздоху сорваться с губ, когда болезненный жар распространился в нижней части ее живота; руки взметнулись и зажали изящную ладонь в своих. Она поднесла ее к лицу и, закрыв глаза, прижалась щекой к гладкой коже, прежде чем поцеловать ее один раз, потом второй — снова и снова, торопливо пробегая губами, пытаясь излить всю любовь, которую она чувствовала к ней. Не освобождаясь от хватки, Блэр села, откинувшись на белую парчу за спиной, и Гермиона скользнула слезящимся взглядом вдоль ее тела. Она видела, как приоткрываются бедра Блэр, и проследила свободной рукой темную ткань. Она незамедлительно поняла, что женщина предлагает эту устаревшую привилегию ее рукам; ту привилегию, которую Гермиона использовала в детстве всякий раз, как только выпадал шанс. Она позволила руке выскользнуть из ее ладоней, горячая волна жара омыла ее тело. Она бы солгала, сказав, что не воображала подобные сценарии по меньшей мере пять раз на дню с тех пор, как осознала — но теперь, когда это происходило, уверенность не пришла так естественно, как она представляла. В ее теле не было ни убежденности, ни четкости. Она мечтала о том, как ее руки будут скользить по оливковой коже, но сейчас они стали тяжелыми и жесткими, как камни, от страха сделать неверный шаг. Что она должна делать? Она неуверенно шагнула вперед и, дрожа всем телом, устроилась между ног Блэр, осторожно положив колени на бедро женщины. Ее бок прижался к мягкой груди, и она ничего не могла поделать с внезапно охрипшим дыханием, вырывающимся из ее горла такими частыми, слышимыми вдохами, что, должно быть, звучало это так, словно она пробежала на другой конец света и обратно. Была ли она слишком дерзкой? Нежная рука убедила ее, что совершенно нет, и она прижалась левым виском к горячей шее. Аромат, тепло ее кожи — это было блаженство, граничащее с безумием. Глаза Гермионы закрылись, все внутри внезапно вспыхнуло. — Прямо как когда ты была маленькой, — прошептала Блэр откуда-то сверху. — Моя маленькая девочка… Гермиона вздрогнула. То, как Блэр представила это невинное детское воспоминание голосом, полным вожделения — хотя, конечно же, возможно, она ошибалась; но если она… если она все правильно поняла… должно серьезно ее тревожить; тогда она была всего лишь ребенком; предположение… что здесь был более глубокий смысл являлось неправильным на многих уровнях. Хотя гораздо более беспокойным было то, что что-то в этой извращенной идее заставило чресла Гермионы отреагировать совершенно неожиданным образом. Она не могла понять: как она могла чувствовать возбуждение из-за чего-то настолько зловещего? Гермиона никогда не ощущала к себе такого отвращения, как сейчас. Что с ней не так? Это неправильно, это неправильно! — Шшш… — рука Блэр скользнула по вздымающимся ребрам, ее ладонь почти коснулась маленькой груди, когда она пыталась прижать отодвигающуюся девушку ближе к себе. Гермиона тут же замерла. Первая влага соскользнула по пульсирующим складкам, и она не смогла сдержать еще одного болезненного всхлипа, на этот более мягкого, но более отчаянного. Она чувствовала, как ногти Блэр отводят ее волосы и, двигаясь вдоль шеи, коротко проскальзывают по покрытой мурашками коже, вниз по напряженным рукам к ее запястьям. Расстегнув манжет белой рубашки, она осторожно потянула ткань вверх и провела ногтями по чувствительной коже предплечья Гермионы. Дыхание, хриплое и влажное, коснулось шеи Блэр; слышимая мольба — ее уничтожили; физически, умственно, эмоционально. — Моя прекрасная девочка, — промурлыкала Блэр, и едва живая, почти ничто, Гермиона совсем слегка отстранилась, чтобы посмотреть на сияющее, словно золото лицо, чтобы понять, не ошиблась ли она, не прочитала ли она знаки неверно… И было достаточно лишь одного взгляда в большие блестящие глаза, чтобы неудовлетворенность внутри нее стала невыносимой. Потому что в этих глубинах она не нашла ни материнской любви, ни бесконечного сочувствия — она ​​не нашла ничего, кроме темного желания и развращенности. Это не было переживанием детских воспоминаний, и больше не было невинной привязанности. Гермиона шевельнулась меж неподвижных ног. Она бы…? — Спроси меня, — хриплый голос Блэр коснулся ее щеки, отвечая на невысказанное. — Скажи, что ты этого хочешь, и я… — Да, — поспешно прервала Гермиона, ее живот скрутило в мучительном безумии. — Я хочу; я никогда ничего не хотела — никого так сильно, как… — она запнулась, не в силах оторвать пылающего взгляда от Блэр, — разве она не знала, что была для нее и солнцем, и луной и всем между ними? Ей хотелось ринуться вперед и открыть все свое тело, всю душу, но она… она не могла; не раньше, чем поймет, что не одинока в своих страданиях. Она спросила ее именно так, краснея, ее голос был детским и ломким. Она дышала все тяжелее и тяжелее под напряженным, нечитаемым взглядом, невероятно боясь этих двух простых слов. Что, если она отвергнет ее? Снова. Как Гермиона сможет это пережить? Блэр не ответила; она поцеловала ее, окружая открытыми для нее, горячими, словно жидкое пламя, губами, уничтожая все малейшие сомнения в ее голове. Она была мягкой; такой мягкой, будто была сотворена из цветков миндаля, и Гермиона застонала в этот сладкий рот, пробуя столько тепла и влаги, что больше не могла мыслить ясно. Это было похоже на дыхание огня; грудь, живот, низ живота; все горело, и ей пришлось ухватиться за тонкие плечи, чтобы удержаться. Возбуждение текло по ее бедрам, подобно густому меду, и у него не было никакой возможности не коснуться ног Блэр. Но Гермиона забыла об этом. Она открыла рот шире и, склонив голову, коснулась кончиком языка уголка губ Блэр, прежде чем взлететь выше и яростно наброситься на пухлую верхнюю губу. Ненасытная и неловкая, она точно не знала, что делать, и жар приливал к ее щекам все сильнее и сильнее с каждой неудачной попыткой правильно завладеть этим восхитительным ртом. Она коснулась лица Блэр и запустила пальцы в ее гладкие густые волосы, прижимая ее как можно ближе, чувствуя, что она ускользает от нее. И она это сделала; Блэр отстранилась и, встретившись взглядом с отчаянным, извиняющимся взглядом Гермионы, хихикнула. Ей не нравилось, звенело в голове Гермионы, иначе она не отстранилась бы. Но Гермиона делала, что могла… Ее руки упали на колени. — Медленнее, — прошептала Блэр и, к радости Гермионы, вернулась назад, давая ей еще один шанс; ее приоткрытые губы протиснулись между губами Гермионы, и девушка неуверенно поцеловала влажную плоть. Затем она поцеловала нижнюю губу, потом обе одновременно, мягко и осторожно, так, словно Блэр была хрупкой фиалкой. Гермионе хотелось утопить ее в нежности, скрытой в тех частях себя, которые она похоронила, заброшенные и ненужные, в глубинах ее истосковавшихся по любви ребер и иссушенных легких. Ей очень хотелось показать ей, сколько любви она пробудила; что она была причиной цветущего поля внутри нее, и что все эти пышные цветы принадлежали только ей одной. — Открой рот, — выдохнула женщина, заставив волоски на руках Гермионы встать дыбом. Она сделала, как ей сказали; приоткрыла губы, позволив им скользить по губам Блэр. Затем мир начал неконтролируемо вращаться, и ее чресла забились неистовыми судорогами. Мучительный стон вырвался из ее горла, потому что мягкий нежный язык проскользнул в ее рот. Он скользнул по ее собственному в первый раз, затем во второй и третий, мучительно медленно, словно проверяя, сколько Гермиона может вынести; и по какой тонкой грани вела ее Блэр, ведь Гермиона уже была на полпути в чистилище сквозь небесные огни ада. Потому что теперь она могла пробовать ее всю; сладость коснулась ее языка, зубов, губ и подбородка; все покрылось горячей слюной. Это была агония. Рука схватила ее за волосы, наклонив голову, чтобы усилить интимное прикосновение. (Опасная, опасная женщина.) И Гермиона больше не смогла сдерживать стоны, когда зубы Блэр задели ее челюсть, прикусывая, а, в следующую секунду, опухшие губы дразнили ее. И, когда они мимолетно соприкасались, безумные стоны срывались в рот Блэр с каждым ее отчаянным вздохом, который Гермионе удавалось сделать. Дотянувшись руками до лебединой шеи, она наклонилась ближе, но женщина отстранилась. Тяжело дыша, она моргнула. Глаза Блэр были полуприкрыты, язык пробежал по ее блестящим губам. Сердце Гермионы едва не остановилось от этого зрелища. Раньше она никогда не думала о сексе. Но теперь… это была единственная мысль в ее отчаянном изголодавшемся разуме. — Идем, — прошептала Блэр, будто услышав, и, столкнув ее с колен встала, направившись к большой кровати напротив. Пытаясь унять дрожь в коленях, Гермиона последовала за ней. Она была так разбита, что больше не могла ясно мыслить. Ее руки коснулись тонкой талии и, остановив шаги женщины, притянули к себе. Небрежный поцелуй опустился на припухшие губы, прося большего, но Блэр положила ладони на округлые плечи девушки, заставив их губы отстраниться и толкнула ее на кровать; а когда Гермиона коснулась бархатных простыней, Блэр опустилась прямо рядом с ней, наклоняясь. Она смотрела на возбужденную девушку странным, и так не похожим на Блэр взглядом, прежде чем провести по ее щеке указательным пальцем. Что-то было не так… Первые слезы закапали из глаз Гермионы, но было нечто большее — она отдавала что-то большее. Она слабела. В ее разуме вспыхнула крошечная искорка ясности. Что она делает?! Это не Блэр! Это не она! Она должна немедленно это остановить! Но податливый рот снова прижался к ее губам, жестче, чем раньше, сливаясь и скользя так плавно, так страстно, что Гермиона полностью утратила связь со своим телом. Следующее, что она помнила — лицо Блэр на ее шее, шелковистые волосы ласкали кожу, прежде чем зубы прикусили ее. Жестко. Задыхаясь, у Гермионы не было ни шанса. Она сорвалась и перевернула женщину, накрывая своим телом ее, теплое и мягкое. Коленом она тут же попыталось раздвинуть ноги Блэр, но не смогла — на пути стояло длинное платье. Раздраженная и пылающая, она смяла ткань, грубо дернув ее вверх; ее колени вжались в колени Блэр, когда та грациозно переместилась, чтобы вытащить платье между ними. А затем их ноги соприкоснулись; кожа к коже, и казалось, что все ее внутренности облили бензином и подожгли. Гермиона вскрикнула, когда ее насквозь промокшее нижнее белье впервые соприкоснулось с обнаженным бедром. Экстаз. Потому что сильнейшее удовольствие не осталось только между ее ног; оно прокатилось по всему ее телу, будто бы все те чувствительные нервные окончания, которые должны были быть только там, распространились по ее коже, подобно жаркой волне. Гермиона чуть приподнялась, сжав точеный подбородок; она хотела смотреть на нее, хотела видеть ее покрасневшие губы и блестящие глаза, она хотела — она ​​хотела… Но Блэр отвернула голову в сторону, словно беспокойный щенок. Двинувшись вперед, она поменяла их местами и сильнее вжалась бедром в пульсирующий пах. Практически рыдая, измученная Гермиона прижалась к ноге Блэр, когда волна удовольствия ударила по ее складкам, груди, кончикам пальцев. Боже, она могла чувствовать ее везде! Она закрыла глаза всего на секунду, а когда открыла — взвизгнула от ужаса. Потому что там, где раньше были рыжеватые светлые волосы, теперь струились кудри, ниспадающие на ее покрасневшее лицо, как темный занавес. Она тут же попыталась опереться на локти и отползти, но твердость тела Беллатрикс Лестрейндж напротив ее не позволила ей этого сделать. Что случилось? Она очнулась или женщина применила какое-то заклинание легилименции, о котором Гермиона не знала, чтобы заставить ее вернуться?! Если последнее, значит, она слишком долго находилась в астральном мире? Возможно; Гермиона совершенно не имела понятия, сколько прошло времени. Но тогда… Беллатрикс должна была все видеть! Они были в нескольких дюймах друг от друга, сердце Гермионы было на грани, чтобы вырваться из груди. Страх? Это точно должен быть он. Темные глаза впились в ее в безмолвном обещании адского шторма, и все, что Гермиона могла сделать, это глотнуть побольше воздуха и ждать его. — Скучаешь по своей лисице-блондинке? — женщина ухмыльнулась, пока Гермиона пыталась не двигаться — бедро, по-прежнему, крепко прижималось между ее ног. — Бьюсь об заклад, я гораздо лучше могла бы заставить тебя кричать. О Боже мой! Гермиона почувствовала, как пальцы проползли по ее животу и задохнулась от шока, когда женщина дернула за рубашку и разорвала ее, заставляя пуговицы разлететься вокруг. Руки Гермионы взметнулись вверх, пытаясь прикрыть обнаженную грудь, но Беллатрикс схватила ее запястья. Сдавленный всхлип вырвался из ее горла, когда она почувствовала, как гладкий язык пробегает по обнаженному изгибу ее груди до самого подбородка, а блестящие волосы оставляют за собой след болезненных мурашек на коже. Гермиона была уже настолько возбуждена, настолько слаба, что у нее не было ни шанса, чтобы бороться с этим. Ее дрожащая рука вскинулась вверх, задерживаясь над черными локонами, даже не зная, для того ли, чтобы удержать Беллатрикс там или притянуть ее к себе, когда возбуждение вдруг стало совершенно непреодолимым. Она не могла больше этого выносить и, ощутив, как отдаляется от того, кто заставлял ее испытывать все эти сильные эмоции, она резко открыла глаза. Резкий свет ударил по ее радужкам, заставив пару раз моргнуть, прежде чем она смогла увидеть, что Беллатрикс все еще склоняется над ней. Купаясь в волнах опьянения, Гермиона рванулась вверх, желая ощутить на своих пересохших губах поцелуй и покрыть их влагой, когда вдруг застыла в воздухе; реальность с силой обрушилась на нее. Она вернулась в заброшенный класс. Она была астральной проекцией, но теперь она вернулась, и это… это… Она могла видеть, как потрясенная ведьма пытается отодвинуться от нее, но без особого успеха, потому что, судя по всему, что-то мешало ей продвинуться дальше, чем на несколько дюймов. Они обе взглянули вниз и увидели, как влажные пальцы Гермионы сжимают холодное бледное запястье Беллатрикс. Невероятно смутившись, Гермиона немедленно отпустила ее и отползла назад, врезавшись во что-то твердое, ударившись локтем. Не было места для восприятия боли, не было места ни для чего, кроме паники. Как, черт возьми, ей все объяснить?! — Тебе повезло, что ты проснулась, — произнес тихий голос где-то сзади, заставив ее повернуть голову. Это был venor floccus, стоящий не так уж далеко от старой картины, в которую только что врезалась Гермиона. — Я чувствовал, как твоя энергия истощается, но ты ушла как раз вовремя. Тяжело дыша, Гермиона в замешательстве нахмурилась. — Инкуб, — объяснил он. — Он успешно попытался соблазнить тебя и заняться сексом, иными словами, украсть твою энергию. Кровь прилила к ушам Гермионы. Нет. Он не сказал этого вслух так, чтобы все могли слышать. Гермиона отказывалась верить, что он был настолько жесток. Она спит. Несомненно, спит! Она видела, как он подскочил к Беллатрикс. — Я говорил, что она не доберется туда, куда ты хочешь, потому что она была в неправильном состоянии разума. Не самый умный способ форсировать события. Это могло бы вырубить ее на пару дней. Это не шутки. Я имею ввиду демонов. Ты видела, что они с ней сделали; она была настолько заражена, что сразу же бросилась на тебя, даже когда очнулась. Гермионе хотелось плакать. Резко вдохнув, она вскочила на ноги, развернулась и бросилась к двери. Она схватилась за ручку и дернула, но дверь не открывалась. Сунув дрожащую руку под мантию, она принялась искать палочку, пальцы снова коснулись небольшого пергамента. Ей уже удалось прошептать «Алохомора», когда Беллатрикс окликнула ее. — И куда это, по-твоему, ты направилась?! — Прочь! — огрызнулась она, изо всех сил стараясь не сорвать голос. — Нет, не угадала, — голос Беллатрикс приближался. — Пусть попробует снова, — добавила она, явно обращаясь к мужчине. Может, дело в отчаянии, а может, в давно сдерживаемом гневе, или, возможно, все это смешалось воедино. Но внезапно Гермиона взорвалась, как вулкан. — Нет! Я с этим покончила! Я не обязана выполнять каждую мелочь, которую ты говоришь! Я ни член твоей семьи, ни твой друг, ни чертова безмозглая марионетка. Я больше не могу тебе помогать! Через секунду лицо Беллатрикс оказалось рядом с ее, лихорадочное дыхание Гермионы коснулось длинных локонов на белоснежном виске. — Да как ты посмела… Гермиона была слишком взвинчена, чтобы пугаться. — Но я должна посметь! Иначе я стану таким же трусом, как и твой муж! Слова вырвались прежде, чем она смогла остановиться. Через секунду ее тело врезалось в дверь из-за сильной пощечины, пришедшейся по правой стороне лица. В ушах зазвенело, она слышала приглушенные голоса, кто-то спорил и кричал, но все, что она могла сделать, это поднести руку к горящей щеке и считать маленькие искорки, мелькающие перед глазами, словно Персеиды. Ну же, Гермиона, вставай, — подбадривала она себя. Неуклюже поднявшись на ноги, она, не бросив ни на Беллатрикс, ни на мужчину ни единого взгляда, выскользнула из класса, совершенно не побеспокоившись закрыть за собой дверь, и рванулась вверх по изменяющей направление лестнице.