хавай, вот твоё лето, сука

Улица шумная до той степени, что аж уши закладывает чем-то таким пустым, встречает голодными тенями. Они скачут следом, облизывают ступни, ехидно скалят зубы со стены очередного здания, мимо которого и идёт тот, кто чувствует себя слепой жертвой, кто теряется в каждом шаге, кто теряет себя ежесекундно. Не чувствует безопасности, хотя вокруг так много людей, так много, что они могут задеть плечом, а Андрей только вздрогнет, отшатнётся и быстрее, быстрее, быстрее, прочь из этих пыльных стен, что так давят своими безумными очертаниями, что преследуют везде, куда бы ни пошёл. Этот город прогнил изнутри или сам Андрей? Он хлопает дверью в магазине, позволяет самому себе с облегчением выдохнуть и отдышаться после пережитого стресса. Каждый выход на улицу трезвым — испытание. Быть трезвым — испытание. Неприятный супермаркет встречает неприятной атмосферой, что вновь неумолимо давит на нервы, грызёт их и, заливаясь истерическим смехом, вяжет бесконечные узлы страхов. Когда ты трезвый, то всё вокруг кажется враждебным и угрожающим, демоны внутри сгрызают, а тени преследуют, бесконечно преследуют. Когда ты пьяный до беспамятства, то составляешь им компанию, и тебе бесконечно весело. Андрей дрожащими пальцами хватается почти судорожно за бутылку покрепче. Коньяк — было бы идеально, но пока хватает только на водку. Неважно, чем отпаивать себя в этот вечер. Забыться. Надо забыться. Очередной скрежет прям по нервам, тени глумятся за тем углом, где какая-то женщина выбирает хлеб. Молодой человек берётся за ещё одну бутылку. — Ненавижу, блять, холод, — бормочет себе под нос еле слышно, бесцельно бредёт мимо отдела со сладостями, взгляд опущен вниз, ведь впереди — чертовы тени, они ждут, когда Андрей обратит на них внимание, ждут, когда его вновь затрясёт от страха. Сжимает бутылки сильнее, попутно ищет кассу, чтобы оплатить чертов алкоголь и скорее добраться до дома. А лучше вообще начать глушить боль и страхи, едва перейдя порог магазина. *** «...по дружбе руки сжимают друг другу, по дружбе» слезливыми вздохами в бюджетный микрофон. У Кирилла рвётся вторая струна, когда он пытается гитару настроить, злобно закручивая колки. Этот текст написан на скорую руку, примитивно связан вставками, которые напоминают стену в дурацком паблике Вконтакте. Как ни крути, это намного лучше, чем просто списывать чужие рифмы, чужую прозу, чужую поэзию, а потом переносить это на электрометалл. Кирилл свято верит в то, что количество не всегда, когда не равняется качеству, олицетворяет сплошное дерьмо. Он штампует треки пачками, готов выпустить альбом за неделю с нуля, может столько всего провернуть, но ни черта не хочет. В запасе немного времени, пока дорожка снова пойдет по кругу, и тогда уже будет попытка номер два. На попытке номер три Кирилл скорее всего остановится, бросит это дело и разведет руками «не судьба». «С друзьями с бутылкой крепленого виски». Качество записи оставляет желать лучшего, как и начинка трека, которую сквозь себя протянуть-то протянул, вот только прочувствовать забыл. Хочется потеряться среди каких-то случайных событий, найти себе музу, ту самую музу и охапку вдохновения в карман. Полина. Та самая, блять, Полина, с которой он явно после расставания перебрал. Она снова временами в его постели, но не справляется с его личностными попытками восстановить их отношения, несмотря на борщи, смски со смайликами, еблю до громких стонов сквозь тонкие стенки и любовь к мефедрону. Кирилл иногда высмеивает её любовь к мефедрону. Высмеивает некрасиво. Сейчас только половина шестого, и фонари на улице не горят — выбиты, наверное. В своей долговременной апатии так и не нашел конкурентов, поэтому приходится вывозить самостоятельно собственный рекорд. В глазах тоска. Под мешками под глазами мешки под глазами. Надо на улицу бы выйти, хоть и прекрасно живется в четырех стенах, надо комнату покинуть, совершить ошибку ради пары бутылок пластиковых или «Лондэрбрау», если повезет. Под самыми окнами «Пятерочка», «Магнит». Через дорогу — «Пятерочка» и «Магнит». Кирилл в своей мантии стоит вот так покойно и курит, курит, курит, затем курит и бросает окурок на землю, пробирается меж полок, ловит взглядом «Добрый» апельсиновый сок. Назовет потом альбом целый «Апельсиновый куш» и будет этот альбом концептуальный, нахуй. Кому-то не хватает на водку, а у Кирилла литруха пива в руках, и там такой ценник угарный. Наверное, забродило совсем. — Чёрт! — На выдохе резко выдаёт какой-то чел сдавленным шипением, когда его сочная водяра почти оказывается на грязном полу, а сам он неосторожно впечатывается в Кирилла. Смотрит, резко дёргается и тут же застывает. Гетерохромные глаза. Они изучают ебало Кирилла, не моргая, будто боятся, что спугнут таким образом. В этот момент Андрей — тот самый чел с водярой, но Кирилл пока об этом не знает — думает об эстетике. Эстетике, которую сам Андрей по своей глупости чуть не уничтожил, толкнув своим никудышным телом. Эстетика, вроде самого созидания Господа. Второе пришествие Христа! Но тени, мерзкие тени что-то шепчут в стороне, противно смеются, а Андрея вновь пробирает холодом. Он отводит взгляд, и прекрасный образ разваливается, как грёбанный Советский Союз. Он сгорает, как ебаный Собор Парижской Богоматери. — Ненавижу холод, просто ненавижу. — Ага, — задумчиво. Кирилл трясёт головой и отводит взгляд, демонстративно скорчив морду а-ля «с этим парнем всё хорошо (?)» Да ну и не жутко даже, ну и чёрт с ним, потолкались в проходе и разошлись, а потом снова «неожиданная» встреча на кассе, и этот взгляд кириллов «опять ты». Происходит неувязочка. «Пизда» — это когда очередь жирная подле тебя, а кассирша выдаёт цену за бутылку на рублей десять больше и нет этих десяти рублей. Кирилл по карманам роется и беспомощно на парня смотрит водочного, просит добавить «по-братски». — Да я тебе прям щас верну, дома сейфы с золотом забыл. Растянутая очередь недовольных в своём негативе грешников, что стоят зачем-то, стоят для чего-то и напоминают что угодно, но точно не прекрасные куклы богов. Их тянут не за кристальные нити, а за проклятые цепи, коими вяжут обычно плешивых псов, что кидаются на людей. «И ты тоже этот ряд пустых грешников пополняешь, Андрей». А Андрей взглядом рассеянным цепляется за русые волосы, они словно те самые кристальные нити, за которые тянут людей, марионеток богов. Кристальные нити, вот только лежат небрежно, так небрежно, что хочется протянуть замёрзшие пальцы вперёд и коснуться, поправить, но разве смеет он рушить, трогать то, что искренне считает эстетикой? Той эстетикой, которую следует беречь. Андрей виснет. Дико виснет. Лишь одними губами что-то произносит утвердительное, а сам, не сводя ни на секунду взгляда, скользит в карман ветровки и цепляется дрожащими пальцами за нужную купюру. Наконец переводит взгляд на ожидающую кассиршу и протягивает ей эти чертовы пятьдесят рублей, от которых она отсчитывает сдачу и вручает Андрею, пока тот вновь глазами перебирает пряди волос на уже знакомой шевелюре. — Спасибо... — засовывая паспорт обратно в рюкзак, а после спешно погружая бутылки внутрь, Андрей берёт свою сдачу, чуть ли не шипит и шикает на очередные пойманные наваждения, отходит от кассы, растерянно желая зацепиться взглядом за того самого парня, чьи волосы все ещё мельтешат перед глазами, чтобы убедиться, что это не было жалким видением, на которое способен больной мозг. — Выглядишь так, как будто сейчас грохнешься. — Будто бы обдолбанный под спайсом или ещё чего. Кирилл прижимает литруху к груди, тащится следом и подходит ближе, второй рукой лезет в карман, всё пытается достать связку ключей — остриё железки совсем скоро сделает в штанах дырку огромных размеров. Один наушник вылез, второй выломан и свисает вниз спутанным комком. Там «эхопрокуренных» и его текста выручают по-братски. Кто-то говорил о том, что, возможно, этот чувак нагрянет зимой в Волгоград с концертом в одном из подвальных баров, где на узкой сцене будет балансировать и зачитает один из своих лучших стихов. Поколение потерянных. Про себя Кирилл желает этому эпп спиться или сторчаться где-то за гаражами. Про себя он злобный псих и исковерканный судьбою мученик, а когда выпьет, то весьма (с)покоен и счастлив в гармонии с собой. Про себя себе с собой. Так намного проще, чем с людьми, которые еле влезают в круг общения. Слишком быстро устают от вселенской печали. Кстати. У них сейчас тут пауза неловкая, и глаза из стороны в сторону пытаются зацепиться за чужие, наладить зрительный контакт. Есть коннект. Немного неловко, и стоят как два додика до первой недовольной бабки, что толкает в спину. — Изните, — уже вдогонку. Кирилл снова пялит на парня и пытается быть дружелюбным, жестикулирует ключами и долго думает, открывая рот, чтобы чё-та сказать. — А ты под чем-то? Прям с порога и из одного котла в другой, сгорая от любопытства. Приходится подойти поближе и в глаза заглянуть. Вроде, обычные. — Я просто вижу, ты дёрганый какой-то. Думал, под транками. Слово за слово. Хотя, говорит один Кирилл, казалось бы, с каждой секундой всё больше пугая своего собеседника. Они стоят на улице и курят по одной, зажигалка в руке подставлена под конец чужой сигареты. — Я в тридцатом доме живу, если что. Надо будет сигу там или ещё чего, заскакивай. — Непонятно, серьёзно или нет, но инициатива весёлая, а у чувака напротив к куртке жмётся жадно водка, которую он не выпускает ни на секунду. Приходится помогать, придерживая его сигарету своими пальцами. Чувак смотрит на Кирилла практически затравленно, выглядывает исподлобья, а глазами мечется, не знает, где остановиться, чтобы обнаружить комфорт. И совсем странно ему становится, ведь сколько ни фокусирует взгляд — все равно не может настроить, ощущение создаётся такое, будто смотрит сквозь. Будто смотрит в тот угол, где со стены капает кровь, где она бесконечно гниет, впитывается в кафель и... «Поделись со мной всей своей пустотой и не бойся свести с ума».