хавай, вот твоё лето, сука

И как-то они зачастили со встречами с Андреем, натыкаясь друг на друга во дворах и «Магнитах». Для Кирилла это нонсенс целый — покинуть комнату, выйти в свет не только за хлебом. И как-то слово за слово, а у Андрея курсовая на носу. Ну, как на носу — под носом. Вид всё такой же мрачный и заёбаный. На небе невидимые звёзды зажигаются, их становится больше. Андрей всё хочет пересчитать мерцающие шары, всё хочет поймать падающие кометы, хочет осознать тот атом Вселенной, в котором существует. Или не существует. А что, если не он цепляет из воображения звёзды, а они его? И Кирилла цепляет, и мусорку эту, и целый мир. Что, если вся жизнь всего лишь отражение Вселенной, а все проблемы — звезды, всего лишь водород, всего лишь газовые шары? — А что для тебя романтика? — Кухня блестит знакомыми паласами. И вновь бьётся бокал, но в этот раз как будто специально. Кирилл его вдребезги так просто и коварно, а на лице покой. Жутко так. Андрей пальцами начинает неспешно перебирать волосы. Странно так. Не в тему и неосознанно. Но разве важно это, когда снова глаза в глаза и омут? Андрей, кажется, хочет что-то сказать, смакует на языке те самые буквы, однако передумывает пару раз, решает почему-то не выплевывать. То ли забывает, что сказать хотел, то ли вовсе передумывает. Странное и сложное состояние, требующее сложных процессов и действий. А процессы в голове, в общем-то, активно идут и работают, удивительно, но себя не изживают. В голове рифмы, непонятные обороты речи, складывающиеся в единую картину, и хочется взять листок какой-нибудь и написать. Но Андрей только двигает губами, шепчет беззвучно то, что застряло в голове. Кирилл успевает его предупредить, неожиданно выкрикнув, что больше не пишет. «Не пишешь что?» — Романтика это, — как в школьном эссе. Сейчас бы под эпп закрутить, потому что ничего не разделяет собственных чувств так, как музло Ромы и Димы, Давида, Юры и Славы; творчество собственное не покажет никому воочию. Зассыт. У него немного звезда во лбу и чсв, не обращая внимания на зашуганный вид, на то, как скребутся кошки на душе, заставляя выглядеть чертовски хуёво. Кирилл слышит, как у него повышается громкость в голосе, чужой тихий шепот резонансом в противовес звучит. Они сидят друг напротив друга такие покосаные и уставшие, лыбятся временами, а сердце, сука, болит. — Романтика.. это когда вы сидите друг напротив друга и вам хорошо. Кто-то говорит, что вам заебись в тишине, а мне почему-то заебись ни разу не было, что с Варварой, что с Сашей, что с Ангелиной, мать его! Очередная сигарета — последняя. Кирилл сует её между зубов, поджигает с конца. У него перед глазами нет никаких демонов, нет никаких дьяволов, только свет цвета мочи и агрессивность в уклон пассивности. Спокойствие наступает заметно, исчезает в неглиже. Сигарета плотным дымом разлетается до потолка. Приходится вскочить, чуть ли не ухнув стул на пол, открыть окно и словить по лицу — это ветер плюется и ворошит волосы со страшной силой. Кое-кто немного не в ладах с собой и ломает рычаг самоконтроля. Хрущёвка давит своими стенами, Андрей нихуя не вписывается сюда. Кирилл одной рукой опирается на подоконник, оборачивается, глядит сердитым волком и хмурится злобно, качается из стороны в сторону, качается из стороны в сторону, качается из стороны. — Романтику ебал я в рот, потому что хуй догадаешься какие цветы она любит и модно ли это сейчас вообще. Романтику ебал я в рот, помушо один хуй проебешься где-то между шоколадкой и колой с её ссаным диабетом. А я вообще не ебу чё такое романтика, — Кирилл хватает себя за щеки пальцами одной руки и давит подушечками под скулами, состроив ахуевшую мину «крик». Ему и правда как-то не догнать совсем, в чём сладость дорогих рестиков и ламбо, когда ты едва можешь позволить себе макзавтрак или поссать в парке за грёбаные двадцать рублей. С этого вопроса немного подгорает, и руки так демонстративно тянутся к бутылке, чтобы без стеснения запить свои мысли с горла, но тут же отстраниться. Бля-яять. Он чуть не валится, но стоит на месте, не соображает, где запивон, и очень расстраивается, что это рэдбул, а не ёбаный сок с ёбаным апельсином и мякотью на дне стакана, которая напоминает кожуру. Хочется так обидеть этого малого или разозлить, ткнуть в него пальцем, указать, насколько он жалкое зрелище, обосрать. Кирилл кашляет и давит рукой на глотку, сжимает беспомощно пальцами кадык и успевает обжечься об сигарету. Без последствий. У кого что болит. — Сука, — Marlboro сразу оказывается во рту, пепел сыпется на пол скопившейся архитектурой. Руками об стол, за стол, хочется залезть на стол или спрятаться под него. «Ради Бога, я не хотел» и смеётся так страшно, успокаивается. Выходит какой-то перформанс вместо тысячи красивых слов. Кирилл тушит сигарету в пепельнице и сваливает поссать. — Ну рафаэлки там, тачки, стихи никому не всравшиеся, — бросает вслед. А в уборной на него из отражения в зеркале смотрит какой-то ебаный хуесос. Вмазать хочется. Табак — огонь. Никотин — табак. Огонь — смерть. Огонь — жизнь. Огонь... Противоречив, неуравновешен, непредсказуем, но, мать его, прекрасен. Огнём отправлять — это когда целуешь кого-то нежно, тепло, губами согреваешь и распускаешь на чужой коже вдохновляющие цветы, а в следующий момент обжигаешь пылким потоком страсти, а, может, вовсе от себя отталкиваешь, по щеке отвешиваешь и прогоняешь с глаз долой. Андрей находит в этом сравнении себя, находит в нём свою прелесть, когда Кирилл, такой пьяный и такой агрессивный, куда-то уходит. Не зря огонь ассоциируют с красным, а красный — с агрессией и страстью. Кирилла злит мнимый вопрос, а Андрея вдохновляет. Теперь он ловит ртом воздух близ окна почти жадно, ладонями накрывает глаза и вроде темнота, но под веками светло и космос. Смеётся — забавно ведь. Сам хочет то ли в космос, то ли на другую планету, то ли просто не хочет нигде. Нигде, чтоб дорога была ничем, а люди никем. Но космос под веками вечным быть, увы, не может, а реальность безысходными тучами давит прям на черепную коробку, а из неё звери, тени, звери, тени, звери, звери, звери. Бегут, толкаются, в панике кричат, создают бешеный рой бешеных в своём безумии... — А ты не про ту романтику подумал, — занавес, а следующая сцена, где Андрей у двери, а за дверью — Кирилл. — К черту конфеты и цветы. К черту, потому что это ебанутый способ уйти от созерцания, поиска чего-то более глубокого. А тогда вся концепция теряется! — Андрей не справляется с мыслями в собственной голове, не может найти им место, упростить, упорядочить, вычесть, возвести в квадрат и послать к хуям долбанный корень. — Если романтика — шоколадки и кола, то ебал я романтику в рот, — сокрушенно качает головой, спиной прижимается к стене, затылком к стене, а глазами к потолку. И с этого хочется проронить слезы, но выдаются почему-то лишь глухие смешки. Водка в голову ударяет ощутимо, и Андрею хочется разбить голову об стену. Разбить, а из расколотой головы бабочки вылетят, выползут черви, выбегут тараканы. Вспоминаются почему-то цитаты, афоризмы Шекспира, Бродского, Мураками, Буковски... Андрей вспоминает, что Бродского не любит, а от Мураками таблетками закидываться охота. — Ты один, я один. В одиночество друг друга ни ногой? Кирилл сейчас само совершенство. Дверь больно — как если бы куску дерева было не поебать — ударяется о стенку, скрипят полы, всё также болит язык изнутри. В туалете свет в раз тридцать отвратительнее, чем в коридоре. В коридоре Андрей, затаившийся у стенки, подбирает руки, задаёт вопросы, даже пусть не надеется получить на них ответы. Кирилл теперь пахнет мылом для рук, которым чуть ли не почистил зубы утайкой. Когда пьяный, но все еще отдаленно в сознании, то хочется выглядеть аккуратно — не хочется — и не получается врать. Уставившись волком на бедного Андрея, он видит его всего изнутри. «Какой-то не такой, ма». Тело не гниёт, болит, может, но не так, как у всех воображаемых или вредных. Тут каждый второй в этом чертовом мире болеет какой-то выдуманной болезнью. Ментальное от слова менталитет — в этой стране всё давным давно похерено. Сложно удержать в голове здравую мысль. Она лезет через ухо, застревает, не стремится задерживаться, вылетает через другое. Башка пуста, потому звенит. В натуре внезапно начинает так болеть, что аж глаз приходится зажмурить. — Совсем один? — Кирилл даже улыбается косо, сдвинув уголки губ. Ебало всмятку, капли воды из-под крана стекают по подбородку. Он обтирается рукавом, задев локтем дверной косяк, и шипит рьяно. Мозги ноют, и это нереально объяснить. Немного болит под грудной клеткой, и всевозможные страдания, телки, личная недостаточность здесь совершенно ни при чём. Кирилл морщится и толкается от стены, сокращает расстояние между ними, когда наклоняется так близко и хмурит брови, тянет ладонь к чужому лицу, чтобы пальцами провести по щеке и намотать прядь волос. — Тебе мое одиночество не по зубам.