хавай, вот твоё лето, сука

Кирилл думает, что «хуй с ним, давно исписался», пока набивает свой живот сыром с пивом которую неделю подряд. А от сыра этого соленого так тошнит, если честно, и блевать охота. По шкафам бич-пакеты, комнатушка пропахла натуральным таким Совком при хрущевках. Сыростью пахнет. И что ни день, то повод напиться за здравие, за грусть, за тщеславный упокой. Фантастическая печаль прорезает ему шов на груди, Кирилл забывает потом чисто систематически залатать эту рану, связав нитками вместо надреза собственные руки. Теперь стоит как маленький с прилипшей челкой ко лбу и не знает, куда себя деть, как себя приручить. Чужие прикосновения убивают последнее важное где-то между первым вдохом и вторым. Кирилл вымученно улыбается и цепляет зубами губы до крови и содранной корочки. И никто не сможет найти их в агонии покоя или при пьяном угаре — хотя, вот же, друг напротив друга, зассав отвести глаза. Током, потому что приятна близость, что, казалось бы, непозволительна. И ты, вроде как, оттолкнуть должен, по носу вмазать и свалить подальше, забыть к черту и эту встречу, и пятую, десятую отложить в дальний угол сознания, спрятать безвозвратно меж ящиков. Но нет, стоишь как дурак, млеешь, смотришь куда-то в глаза, а горячую руку в нелепом контрасте поверх чужой кладёшь. Виноват, опять же, градус. — Веришь ли, я честно не нарочно, — Андрей то ли пьяно ухмыляется, то ли неоднозначно улыбается, пока рукой собственной ведёт по чужой скуле, подушечками пальцев едва-едва цепляет губы, касается дёргано, но мягко. — Я и в этот раз один, потому что под кожей никого, — кажется, что у Андрея давно голос на тон выше стал, некоторые буквы тают прям на языке, не успев выбежать вслед за словом. — Не верю, — отвечает Кирилл и тянется навстречу, греет чужие ледяные ладони своим горячим телом. Температура поднимается по самочувствию, когда приличное количество слабого алко полощет глотку. Он, к примеру, не помнит, как оказался здесь, сбивая всё в чужой уборной, не помнит, как мокрая челка стала такой мокрой, не помнит, как они закончили свой диалог, о чём вообще говорили, как из одной квартиры перебрались в другую и ваще. «Какой красивый» думается. Сейчас мозг работает в режиме второклассника. Под кожей у самого как будто бы и никого, несмотря на наличие ебаного семейного положения во Вконтакте, где синим по белому сказано «женат». Чисто пьяными с Полиной поставили. Кирилл только потом заметил, что у неё основная информация скрыта даже перед друзьями настройками приватности. Следить за чьей-то страницей — ебля мозгов, но грустные мальчики не умеют без этого. Вот же сука, а! Он подается навстречу и как-то с легкостью зажимает Андрея между стенкой и собой, смотрит слишком серьезно и как-то сурово, думает о том, что где-то в Питере уже давно развели мосты. Причем это здесь? Ну причём? — Хочешь поиграться? — А какие правила игры? — Бровь дугой, ладонь со всей силы, на которую способен бухой организм, вжата в стенку рядом с чужой башкой. Другая рука покоится на щеке, и это вроде как взаимно, а у чувака пиздецки прикольный цвет волос. Если уж играть, то играть честно, и чтобы в конце, сука, победило нечто большее, чем просто дружба. — Правила? — до Андрея доходит с опозданием. Он рассеянно смотрит, прохладная стена бессмысленно пытается снизить жар, а Кирилл, напротив, упорно повышает его. Тесно так, как бывает в голове перед дедлайном. Он рукой обнимает за шею, надавливает на загривок, а ощущение такое, словно сознание потеряет прям сейчас. — Не думать. Кирилл наклоняется и прижимается губами к чужим губам, только в последний момент сообразив, как же сильно хочется это сделать. Андрей целует жадно, судорожно и так, словно это его последний поцелуй. У Кирилла искусанные губы, искусанная память и такая же душа, а это не мешает. Он тянет слепо и ненавязчиво ворот своей футболки, пока пальцы другой руки вплетаются в светлые волосы почти больно, накручивают беспорядочные пряди на фаланги, а губы стараются отпечатать другие губы на себе. — Больше правил нет, — тихо шепчет, пока притянуть к себе пытается ещё ближе, пока хрипло смеётся, пока пылкими губами находит скулу. Андрей ладонь устраивает у сонной артерии, ощущает глухо отбивающийся несуразный ритм. — И названия никакого нет всему этому, но оно и не нужно, так? — Андрей наклоняет голову, оставляет ещё одно более терпеливое касание на шее, краткое, мягкое. Невыносимо жарко, невыносимо давит. Разговор ни о чём выходит трухлявым даже под кайфом, в голове все движения не по порядку, у сердца под клеткой собственный ритм. Не хватает глубины этой темноты, чтобы потопить себя безвозвратно, и тихо трезвонит на ухо шепот: «а куда мы идём, и к чему мы пришли?» Кирилла разводит как шлюху за сотку пара стаканов и дорога, в горле аномалии, под рукой так и не дожившие до толкового исхода мечты. Кирилл испытывает искреннее влечение к тому, что только что выпил, и закатывает глаза, разваливаясь в чужих руках и в обоюдном поцелуе. Чипсы «рофленные» с паприкой валяются где-то недоеденными в одном из шкафов. Он думает о том, что быть спутанным намного лучше, чем быть запутанным. Намного хуже, чем просто не быть. Такой «сложный» старается слажено обращать себя в «интересный». Каждый из недостатков в достатки, остатки прошлого штурмуют, подходя с осторожностью. Андрей чисто физически, символически и условно не способен ему напомнить ни одну из бывших. Андрей другой — в штанах и в принципе. Пахнет районами и новыми книжками, что обязательно про космос. Когда тянет на себя домкратом, явно не сомневается. И будто завтра утром не проснется и не скажет «ой, упс». — Игрушки это не моё, — фортнайты, мортал комбат, фифа. Уровень проходишь, и надоедает сразу, как будто заставляешь себя идти дальше до первой возможности сохраниться. В голове звенит, что-то давит на ухо. Саркома не лечится, но это просто белка, горячка. Локти горят безбожно, руки на чужом лице, на шее, пальцы трогают плечи. Кирилл подается вперед и целуется с языком, вгоняя его до нёба, до зубов, облизывая чужой язык. Соседи за стенкой начинают срач, кто-то стучит по обоям кулаками. У Андрея за спиной межкомнатная стена, поэтому никаких причин быть потише. Ладони ледяные лезут под шмотки, трогают живот, кожу, трогают ребра, не разрывая поцелуй. И мозги как-то совсем набекрень уже, тело ведет, дыхание сбивается в подобие аритмии. Кирилл лезет парню в штаны так несносно и грубо, целует его, причмокивая, и заставляет потащиться в комнату следом с уже расстегнутой ширинкой и крепко за руку. На компе в проводнике папка названа «текста за романтику», где топить хочется о том, как сладостно подшофе звучат чьи-то стоны за стенкой. Кирилл в чужой в комнате, как в конуре, сидит до первого прихода, до первой бритвы, до очередного глотка спиртного. До первой бритоголовой башки, которая придет и вмажет ему по ебальнику, чтобы выкрошить зубы и вправить мозги. Вместо этого на столе валяется недопитая Андрюшей бутылка водки, в мусорке валяется канцелярский ножик. На подоконнике бокал. Обычно в такие гранёные наливают краску художники, а потом делают глоток и плюются. Забываются. Кирилл, к примеру, не художник — разве что, очень херовый. Вместо мазков слова, вместо холста — белый лист бумаги по старинке. Это традишка в угоду себе, наплевав на диджитал. Горечь сигареты на языке. Горечь в ноздрях дьявольской пылью. Кирилл стаскивает с себя водолазку так шустро и наспех, растянув воротник. А в глазах горит безбожно и что-то заставляет податься навстречу, чтобы снова залезть языком в чужой рот, заставив Андрея прогнуться в спине. Вот это романтика масштаба подъездных разъебов. И вдохновения сразу на тысячу и миллион. Кирилл стаскивает с парня штаны, спустив резинку на бедрах, трётся рукой об его трусы, подается навстречу. Поцелуи выходят слишком громкими, слишком смачными, будто пощечина по бледному лицу. Кирилл движется удавом, плавно переходя от виска к шее. Его жертва не застигнута врасплох, словно готовая ко всему заранее. Их поцелуи такие шумные и грубые, а прикосновения столь нежные и гладкие — он готов дрочить на парадокс этих тел. У Андрея спутанные волосы, большие глаза и очень-очень грустные. В темноте виден только блеск и черные дыры вместо зрачков. Кириллу обдолбанному кажется, что мальчик обдолбанный, прижатый, забитый и такой ранимый, но когда «быть, может» обращается в «без вариантов», все эти высказывания совершенно ни к чему. Он видит только то, что хочет видеть. Глотает слюни, забирается парню на колени, аккуратно прижимается к нему грудью, руками прокрадывается за спину. Простыни не хрустят, не пропагандируют чистоту, не пахнут парфюмом а-ля «фанатки на завтрак не остаются». Он и сам не знает, что на него нашло. В тесноте, в темноте, на холоде. В спальне теплее, чем в коридоре — дверь вечно закрыта на замок, хоть Андрей и вечно один. Под весом тел скрипит койка, пальцы кольцом вокруг члена стискивают кожу, очередной поцелуй обращается в bad-trip. Мокрая челка всё также липнет ко лбу, Кирилл трётся о чужие ноги, трогает Андрея за плечи, ладонью проводит по животу, губами прижимается к груди. Сейчас где-то бьётся что-то важнее, чем просто стекло. Что-то хрустальнее, нежели сервиз. Кто-то сминает дешевую банку колы. Кирилла заводит сила трения, динамика, физика этих тел. Он дрочит парню, дышит шумно и тяжело в следующий поцелуй. Им как-то быстро удаётся расслабиться под натиском веществ и обоюдных решений. Им как-то быстро удаётся наладить контакт, подружиться заново, разобраться во всем за считанные секунды. Кирилл стонет от чужой руки, толкается бедрами в ладонь, стаскивает с себя штаны. Андрея хочется непременно развернуть к себе спиной, нагнуть, уткнув лицом в подушку, оттрахать медленно и верно, затем вбить в постель, сжимая волосы на затылке. «Расскажи мне давай, бля, за романтику». Стоном в горле. «Когда вот так болезненно и сладко одновременно». Кирилла ведет и трясет, дрочка заканчивается любвеобильно под одной ладонью. Он трётся головкой своего члена о чужой стояк и стонет до мурашек на пояснице, до желания вставить, выебать, разрядиться с концами и богом забытого апогея достичь. Целовать Андрея — это как пить очень горячий кофе, который обжигает язык, обжигает десна, оставляет неприятное пятно на альвеолах. Кирилл гладит парня по ногам, целует шею, уткнувшись упрямо под подбородком, и скользит ладонями выше, обхватывает талию, пытается во фрикции и упирается головкой своего стояка в постель, трётся о простыни, дёргано и слишком чувствительно это всё воспринимает. Его трогает то, как Андрей выглядит загнанным в угол уёбком. Его очаровывает то, как тяжело он дышит и оказывается к Кириллу спиной, свалившись на подушку, вытянув ноги под собой. И вместо того, чтобы накинуться на Андрея, как на жертву, хочется его спину расцеловать. Кирилл находит родимое пятно и с животным урчанием лезет к нему, трется щекой между лопаток, кусает парня под загривок, сгибает его коленки, возится, как самый рациональный на свете человек. Андрей такой странный и одновременно сложный. Такой же, как Кирилл, странный человек. Кирилл знает, что такое романтика, но «когда знаешь чуть больше, чем остальные, нужно не договаривать». Его стояк трётся о чужую гиперчувствительную кожу, он хочет заставить Андрея вцепиться зубами в подушку. Он хочет заткнуться, должен заткнуться, пока пальцами об кожу, пока языком по костям. Андрей такой, каким симпатичен Кириллу. И это ломает язык, сознание, восприятие на чувствительном уровне. Чисто физически они прекрасно дополняют друг друга, пальцы аккурат оглаживают кожу и от нетерпения хочется выть и тереться, снова потрогать себя, спустить заочно. Когда пальцы внутри — ни все разом, просто по одному, Кирилл как-то пытается сделать что-то со смазкой, на пьяную проливает немного на простыни, отбрасывает тюбик в сторону, обильно вымазывает в этой субстанции себя. Он проникает в Андрея пальцами до упора, пытается сделать это как можно быстрее, и все его поцелуи на коже остаются пьяными прижиманиями. Со стороны это выглядело бы максимально нелепо, потому что. Кирил неотёсанный. Стрёмный. В себя невлюбленный и одновременно с тем, самый обожаемый самим собой человек. Пальцы внутри, и с каждым вдохом так и просится, чтобы Андрей сам подался навстречу, насадился. Всё как ебаное слайд-шоу, а от этого тошно. Море удовольствия, пик пока не достигнут, и Андрей хочет больше Кирилла, пока он не растворился ещё между пальцев, как та самая пыль. Блять, да у любого бы хуй дернулся с такой картинки — Андрей покорно раздвигает колени, подставляет задницу и опускается, опускается невинно в чужих глазах, хотя им обоим совсем немного осталось до дна, поклясться можно. И стоны такие глухие, Кирилл в темноте на ощупь ягодицы чужие раздвигает, а задница перед глазами тощая, и кожа чувствительная, каждый шлепок созвучен со стоном и прямо в унисон. Дыхание ни к чёрту, оно всегда так, — какого чёрта? — когда дело касается физической активности, которую на дух не перенести: секса, девок, сигарет, болезненных сжиманий в груди в два часа ночи после попойки у Валеры. Кирилл раздвигает ягодицы ладонями, когда пальцы вытаскивает наружу, обтирает смазку о задницу, и внутри чувака сразу так пусто, неприятно, наверное, ощущение неудовлетворенности и недостачи. Кирилл мнёт эту прекрасную задницу, стискивает и смачно шлёпает ладонью, затем сжимает и хочет сказать что-то про «классную сучку» или «как мне с тобой перепало», но не может позволить себе этого с Андреем почему-то, хоть и грубеет изрядно, когда пальцы вновь внутрь толкает. И, Боже, как этот парень стонет и хрипит, когда двигается навстречу, будто всех своих антигероев до этого Кирилл писал по образу этому и про него. Чужие пальцы сжимают подушку. Кирилл и вовсе теряет самообладание, находя во всех этих простых жестах особую красоту, сигналы, причины вожделения. Губы болят уже от укусов, а он всё продолжает издеваться над собой, трахает Андрея пальцами, трахает так, чтобы тот дёргался и загонял себя, старался словить что-то без более востребованных вещей. Головка члена мучительно сочится, и как будто месяц не трахался, а только дрочил где-то на диване или в кровати, последовательно перелистывая фотки с голой тёткой. Вот она раздевается, вот корячится на койке, а теперь Кирилл об этом даже думать не может — боится, что упадёт всё к херам. Тоже ему, блять, дружелюбный сосед. А этот самый сосед сейчас под ним и такой горячий, что слюни пускать хочется. Если и пускать, то прямо внутрь. — Ахуеть, — с большим таким акцентом на это самое «Á». Кирилл стояком промежности касается, хочет засадить так, чтобы до скулежа. И чтобы не секс, а ебля. И чтобы за романтику потом твердить не пришлось. Грёбанный Андрей со своими грёбанными худыми плечами и тупыми вопросами, и, блять. Кирилл склоняется над ним и хватает парня за бёдра, дёргает на себя, промазывает пьяным и таким некудышным. Зато чувствует болезненное возбуждение и то, как койку ебёт под ними ещё сильнее, чем в принципе ебёт Андрея. Внутри так тесно и тепло. Зато не в обиде. — Ты, сука, узкий. «Ты — сука, да еще и узкий». — Странно, — тяжело усмехается Андрей. — Меня проф матан ещё и не так ебал. Андрей не успевает додумать свою мысль, оставляет её жалкой кляксой среди строк. Глухой скулёж в подушку, плечи мелко подрагивают от напряжения, а Кирилл входит, заставив Андрея потерять вообще всё, что было в голове, растерять среди звездного неба и спутать орбиты. Андрей судорожно цепляет наугад ладонь Кирилла у себя на бедре, молит таким образом подождать, ведь подобное тесное чувство требует времени с ним свыкнуться. Горячо и немного, как по традиции, горько, а чтобы сладко не хочется даже. Надоело, не успев приесться. Внутри пекло, во рту — жаровня. Толчки сопровождаются скрипом кровати. И, может, им хватит таким отвязным и голодным на острые ощущения пары минут, этой ночи пополам, одну на двоих. Ритм — бит. Сердце электротоком колотится, заряжая. Кирилл трахается быстро, чтобы достичь апогея и успокоиться, чтобы не сбиться, не промахнуться в очередной раз. А Андрей Кириллу так нравится. За всё хорошее и серенады про космос, за тень на стене, которая могла бы двигаться вместе с ним, если бы свет включили. Если бы действовать приходилось не наугад, если бы только внимательности немного прибавилось в мозгу. Живот болит от тянущих сладких ощущений, Андрея натягивают как девчонку (!). Со спины и в жопу — грязно, грубо; и он выгибается, Кирилл выгибается вместе с ним. Его голая спина попадает под горячую руку, что-то переключается в пьяной кирилловой голове. Щёлк. Поцелуем к спине, чтобы прижаться горячими губами, изловчиться, не успев одуматься. Два посторонних — соединяет в одно. Два человека, которые так и не смогли пройти мимо друг друга. Яйца ударяются об кожу со смачным звуком, прикосновения пальцев на чужих плечах. Кирилл обжигается, не боясь последствий, позволяет себе вольности, телекинез. Телекинез — это когда замыкает, и силой мысли Андрей передвигает в чужом теле все органы; сердце уходит в пятки. Соседи наконец-то затыкаются, будто засыпают в каком-то городе, и вот они здесь совсем одни, вдвоем. Совсем неделимые, одно целое. Кирилл заполняет чужую пустоту, а не дополняет — это хуево, если пораскинуть мозгами. Они с Андреем такие тупые, что подобной чушью заниматься не станут. Отчетливо жадность скребется под кожей, удары становятся ярче, толчки быстрее. Андрея, мать вашу, втрахивают в постель, как беззащитную куколку, потому что над ним кто-то просто выше, сильнее. Стоны без стеснения, каждый удар мелодичен. Кирилл жмется к чужой заднице и смотрит вперёд, прожигая в чужом затылке дыру. Пока в третьем классе невинного Андрея ебала математика, Кирилл уже начинал потрахивать ее в рот, заставляя слизать с себя все остатки. Он ладонь Андрея сейчас сжимает в своей руке, наверное, как-то больно сжимая пальцы и выворачивая острый локоть. Животный оскал — нет своего тотемного. Животная жажда, сбитые простыни в кучу. Больше нет холода, только адская жара. И Андрей, несмотря на себя, тоже чертовски адский, особенно когда кончает и разваливается прямо на глазах.