хавай, вот твоё лето, сука

Разговоры всегда ни о чём. Два слова о главном и «я побежала, мне пора». Дома темно, и хочется прижаться к стенке, как только за спиной закрывается дверь. Ключи на полке, черные ботинки в кучу к точно таким же, на полу три пары выходных — под юбку, под штаны, под skinny jeans, что сужаются ближе к щиколотке. На кровать лицом, даже не успев раздевшись, родители скоро придут, не хочется, чтобы мама видела эти слёзы. Ни эти, ни те, ни другие — слёзы о бывшем, о новом, обо всём плохом. Темнеет слишком рано, и в лицо матери только короткое — «я спать, завтра к третьей, извини». Полина просыпается в темноте страшной, когда на часах еще только три ночи. Подушкой в лицо, очередной сонный паралич настигает неожиданно. Ей связывает руки, связывает дыхание веревками — шибари от Бога. «За что всё так?» Сама виновата. 8:10, будильник на 9:10. В комнате жарко и душно, потому как ночью нечем было себя занять, и она загоняла пальцы внутрь себя, задницей протирая простыни, думая о рандомных вещах, сменив в голове по десять тем в постели. С утра солнце не светит в лицо — шторы плотно закрыты. Пальцы в помаде, которую не успела смыть с вечера, пальцы на губах, пальцами по языку, чтобы указательный и средний раздвинуть, сунуть себе в рот. Бежевые обои, темные полы, плюшевая игрушка на другой стороне постели валяется забытой и ненужной — Полина не может без неё уснуть. В голове что-то тяжелое отбивает чечётку, а она даже вчера не пила. Даже! забыла смыть с себя всю косметику. Стрелки смазаны, на полке деньги и ключи — «закрой за собой, пожалуйста, нормально» — чтобы не вышло как в тот раз, когда она чуть не подожгла квартиру, успев сообразить это прежде, чем добежать до такси. Пальцы не гнутся. Руки теплые, во рту тесно — она всасывает указательный, втянув щеки, представляя, что это нечто тёплое и его. Член случайного знакомого. Они встретились в баре так не нарочно, когда ей наливали уже второй, и приходилось делать вид, будто «мм, пиво, это так вкусно!» Теперь щекой к подушке, неудобно согнув коленки, раздвинутые в разные стороны. Во рту тесно так, слюна течёт по пальцам. Внезапно телефон звонит, — вечно на беззвучном — прорезая фоткой битый экран. Мама говорит, что пора просыпаться, что доченьке милой уже пора. «Куда, мам? В университет или сразу на панель?» Благо, из-за сломанного майка ни хера не слышно. Солнце покидает горизонт наспех, растолкав облака вокруг себя, светит на асфальт, но его тепла не хватает, чтобы лед растопить. Полина слезает с постели ближе к девяти, успев за шестнадцать минут до будильника вырубить его окончательно. И сколько бы ей не звонили, сколько бы ни говорили хороших слов — это всё не то. Босыми ногами по полу в поисках тапочек, в поисках сумки — в одном из карманов пачка сигарет, она достаёт одну, чтобы туда-сюда не бегать. На кухне всё, как у богачей, которые скрывают свой достаток: варочная панель индукционная, на стенах не висят картины в золотых рамках, квартира почти как студия по своим масштабам, полы не скрипят. Она пиздит зазря, когда говорит своим мужикам, что, мол, тачка скоро будет, светит своими браслетиками и часами. Часы стягивают запястье сильно и больно, временам оставляя после себя следы. Грустно так и напиться хочется, пока кто-то зовет проветриться сегодня вечером. А ей хочется просто расслабиться и чтобы всё было не таким серым — is it okay? На красивом английском. Кофточки известных брендов, майки supreme, штаны светлых оттенков. После сна так неприятно сразу в теплую кофту влезать. С одной стороны, просто пучок на голове из длинных каштановых волос. С другой — «вы видели ценник на мою норку? веди меня в ресторан». Балкон узкий. Прутья с узорами, кое-где всё поотваливалось, краска слезла. Маленькая девочка сидит на балконе третьего этажа — ноги в гостиной, голова наружу. Сигарета в зубах, на кухне шумит чайник, а ей так холодно, что даже глубина тёмных глаз замерзает. Вчера тот самый парень сказал, что ему не хватает этой глубины, чтобы себя в ней потопить. Потом затирал про бабки и про то, что ему плевать на «хоть двадцать каратов», на весь этот цирк. — Никак не могу напиться, сколько не повышаю, но градус низок, и мне не помешать, но хоть кто-то бы перепил. Понимаешь? Она была так пьяна, что даже не ответила. Весь вечер в кучу, на памяти только процентов тридцать семь от всего произошедшего. Благо, домой уехала, не сделав ничего плохого опять. Сука, походу даже не перезвонил. Не спросил, доехала ли. Не сказал, какая у неё классная жопа. Скукота. Кофе стынет. Глоток, два, и, Боже, это так невкусно, что сразу сморщиться хочется, психануть, вылить всё в раковину вместе с гущей. Ей бы отоспаться, хватит часика три, а потом бежать, прежде, чем кто-либо вернётся домой. И нет вот этого «уау! как же ахуенно», ведь чем быстрее кофе стынет, тем отвратнее он становится, а выливать не приходится лишь по причине какой-то жалости к нему. Новый маник скребёт по стакану, собирая кончиками пальцев капли коричневые, и этот кофе даже спустя десять минут всё такой же отвратный. Ну, блять, время-то прошло, а нихуя лучше не стало. И даже в квартире Кирилла совершенно не спокойно. Даже по вечерам, когда в темноте всей этой грязи не видно совсем. А он стоит там, у двери, ловит её потом под окнами, выискивает глазами такси, говорит «мне тебя слишком мало», винит в этом себя. Бедный мальчик, который за собой не замечает раздувшегося эга, ответного безразличия, недостаток внимания, которое обязательно нужно проявить. — / _ Сколько бы не наливали, тут не видно края. Для него всё также мало по старой схеме и по новой схеме. Кирилл подле холодильника стоит, руку тонкую сжимает в своей руке, кладёт чужую голову себе на плечо, а в голове голоса меняются, будто при разговоре с самим собой, но по ролям. Полина бойкотирует тепло его рук, разговоры, игнорирует вопросы. — Всё будет хорошо. — Меня отчислили, ебать. А ей плевать на самом деле, сколько бы он не старался быть хорошим мальчиком. Один стоит, смотрит в окно и романтизирует, пока другая думает, как бы отсюда поскорее сбежать к своим друзьям. Кирилл только сейчас соображает, что малышка крепко вмазана, и блеск в её глазах далеко не из-за него.