Беги, если хочешь жить

*

Кондиционер разгоняет теплый воздух по кругу, но Майк всё равно чувствует, как у него подрагивают ноги. Он сидит, уперевшись носками в пол, рассматривает грязную подошву кроссовок, его коленки мелко дрожат, пятки отбивают ритм, он резко опускает ступни на пол, прижимает — всё, хватит! Здесь пахнет дезинфектором, ещё немного чем-то сладким, будто кто-то решил спрятать запах фенола и хлорки за запахом ароматических свечей. Это нервирует Майка ещё больше. Он ненавидит больницы, и больше, чем больницы, ненавидит только попытки создать в них видимость уюта: рисунки на стенах, плюшевые игрушки, будто им снова по десять. Напротив стоит автомат с водой, уставшая медсестра сидит на стульчике рядом, устало запрокинув голову. Ей нет дела до волнений Майка, и за это Майк её сейчас ненавидит. Джейн подсаживается к нему, нежно обнимает за плечи: — Майк, — ее голос только сильнее выводит его из себя. Он весь словно оголенный провод, и один случайный порыв ветра может сорвать его. — Майк, может перекусишь... Ты не ел с обеда. Он очень хочет оттолкнуть ее. Все ее действия: слова, тон голоса, упорство, с которым она тормошит его — кажутся глупыми. Не к месту. Как они вообще могут хотеть чего-то, когда он лежит там? А если с ним что-нибудь случиться? Как он оправдается перед собой? — Джейн, а если он умерет сейчас? Как я буду чувствовать себя, зная, что в это время пошел перекусить? Она кивает головой: «Нет», так спокойно, что будь на ее месте парень — он бы ему врезал. — Ничего не будет, Майк. Нэнси же сказала, сейчас всё хорошо. Он переживал и не такое. «Не такое». Ну да. Майк и сам знает, что Уилл сильнее многих из них. Не будь он сильным, их бы сейчас здесь не было. Все бы закончилось тогда, историей с Изнанкой, а не с Изнанкой, так с Теневым монстром, когда каждый день был для него как возвращение в кошмар. И что? Кто-то из них хотя бы пытался понять его? Задумался о том, что кошмар не заканчивается, когда на нем ставят точку, что это не фильм, о котором можно забыть после титров? Что если человек не говорит о несчастье — это не делает его автоматически счастливым. «А ты-то почему заговорил об этом только сейчас? — он пинает себя под дых. — Когда говорил ему гадости при всех, ничего не смущало? Слова так легко текли... Чувствовал облегчение, сливая вину на него?» Тем более, что он знает как никто другой: кошмар Уилла начался не с Изнанки, а с самого раннего детства, с придурка-папаши, большого, вальяжного знатока жизни с грязным ртом. Он ненавидел сына до мозга костей, и только безусловная любовь Джойс спасла его от того, чтобы вырасти безвольным придатком папочки, не способным на собственные чувства и желания. — С ним все будет нормально, Майк. Мы все волнуемся, но... — Но что он сделал такого, чтобы заслужить все это? — его вопрос не встречает ответа. Он понимает, что она не в силах его дать. Но ответ очевиден, он плавает на поверхности: «Ничего». Он ничего не сделал. Ему просто не повезло. Майк сжимает кисть в кулак, так получается унять дрожь, так кажется, будто силы воли достаточно, чтобы преодолеть себя. Но стоит расслабиться — пальцы все равно дрожат. Он оттягивал струну слишком долго и слишком сильно, теперь это волнение не пройдет без последствий. Если уж ему хватило духу на то, чтобы свезти рожу Рика в кисель, могло бы хватить и на что-то большее. Не шататься с выродками и жалеть себя, а заботиться о друзьях. «Если ты можешь избить кого-то до отключки, будто добр применить эту силу а нужном русле» — так бы сказал ему папа. И тут, при всем своем отвращении к отцу, Майк не мог не согласиться. Неужели ты думал, что если сделаешь вид, будто чувств нет — они исчезнут? Клацает ручка двери, Майк вздрагивает. Но мимо них всего-лишь проходит медсестричка. Он встаёт, скидывает с себя руку Джейн, ходит из стороны в сторону, потом садиться — она уже не прикасается к нему — и ждёт, отсчитывая время тиканьем часов. Почему же они так долго? Когда дверь наконец распахивается, он уже не обращает внимание. Его зовёт Нэнс, она вышагивет рядом с доктором, едва поспевая. Доктор высокий стикашка, Майк всматривается ему в лицо, пытаясь уловить хоть какое-то выражение, но бестолку — тот привык сообщать людям плохие новости, и понять что-то по его лицу почти нереально. Нэнс улыбается, лицо бледное. Он смотрит не на нее, а скозь нее. — С вашим другом все впорядке, — говорит доктор. — В физическом смысле... Мы продержали его под искусственной винтеляцией, но случай не тяжёлый, мозг не пострадал... Он вглядывается в глаза Майку так, будто спрашивает: «Ну ты то понимаешь? Чувствуешь, где напортачил?». Все это, конечно, чушь. Доктору плевать кто и где виноват, но Майк всё ощущает именно так. — Это самое сложное, с чем мы столкнулись. Не глядя на количество ушибов — ни один из них его не убьет. Другое дело — моральная сторона вопроса. Он кладет руку Майку на плечо, и она ощущается совершенно иначе, чем рука Джейн или Нэнс: — Ты бойкий парень, я вижу. Знаешь же что произошло? — В общих чертах. — В общих чертах... Что ж, постарайся держать себя в руках, ладно? Не налегай на него, — глаза у доктора такие же светлые, как у отца Майка, и стоя перед ним, он ощущает себя ребенком. — Там никому не нужна истерика. Майк кивает. Сейчас бы он согласился с чем угодно, лишь бы это сводящее с ума ожидание закончилось. Нэнси хватает его под руку и ведёт по коридору. На втором этаже людей становится меньше, все спокойное, тихое... Мертвое. — У него плохой вид, — говорит она. — Но ты, главное, не волнуйся. Сейчас всё хорошо. У Майка сердце уходит в пятки: так странно стать кому-то врагом, а потом возвращаться, как ни в чем не бывало. Когда они заходят в палату, Уилла он не видит, вид ему загораживает фигура миссис Байерс. Она стоит у изголовья кровати, желтоватый свет лампы подсвечивает волоски на ее голове мягким ореолом. Лица не разглядеть, но ни на секунду не возникает мысли, что все хорошо. Джонатан обращает на него внимание первым: — Мам, Майк пришел... А все остальное сливается в одно сплошное пятно. Миссис Байерс что-то говорит ему, отходит, лицо у нее серое, но он уже его не видит, ни на кого не обращает внимания, когда его взгляд встречает Уилла Байерса. Они смотрят друг на друга. Лицо Уилла странного, синюшного цвета, на веках выделились две тонкие вены, всё лицо в синяках и ссадинах, будто им по земле проехались. Но всё это мелочи, всё это перестает быть важным, когда Майк опускает взгляд на его шею: она вся сине-фиолетовая, с багровыми пятнами там, где ее сдавливали пальцы, и четким, совершенно очивидным следом от веревки. — Привет, — зачем-то говорит он, и чувствует, как его и без того неподьемные ноги приростают к земле. Уилл молчит. Реальность в очередной раз кажется слишком ненормальной, чтобы в нее поверить.

*

В багажнике пахло машинным маслом и бензином, и ещё чем-то сладким: сахаром, будто кто-то рассыпал мешок прямо на пол. Уилл приложился виском о дно багажника, во рту стоял привкус крови, в голове противно звенело от удара. Придурок Трой напоследок плюнул ему в лицо: — Отдыхай пока, дальше будет веселее – и захлопнул крышку багажника. Настроение у него было слишком хорошее, слишком приподнятое. Какой-то большой перень врезал Уиллу по носу, так Трой аж завизжал от восторга. Не согнись он пополам от боли — начистил бы эту тупую свинячью рожу. Машину тряхнуло, и он припечатался лбом о что-то твердое. Было слышно, как в салоне жалобно повизгивают собаки, воняло мокрой собачьей шерстью. В носу пекло, воздух выходил со свистом и через боль, со сведенным за спиной руками он совсем не мог двигаться. Веревка настолько плотно впилась в кожу, что пальцы начали покалывать и отниматься. Стершиеся колодки неприятно просвистели, когда они резко сдали в бок и вырулили на дорогу. Уилл слышал, как сердце отстукивает у него в ушах — ровно, гулко, под противный высокочастотный писк. Его колотило от страха, но страх был странным: он оцепенел от него, ушел в себя, понимая, что бежать некуда. Осталось только ждать. Это не сон, ты от него не очнешся, ты действительно здесь: в вонючем багажнике чьего-то папаши, руки связаны так, что не чувствуешь пальцев, зато плечи выкручивает до самых локтей. Любое лишнее действие может ещё больше сковать тебя, потому что боль повсюду. Нужно сохранять спокойствие и думать. Думать! Это единственный выход из ситуации. Паника ещё никого не спасла. Но как тут о чем-то подумаешь, если страх парализует, если перед глазами только образ мамы, безуспешно караулящей его возле дома?! Уилл попытался развернуться, но плечи пронзило болью. Чёрт! Чёрт! Черт! Твою ж мать! Он сделал ещё одну попытку, сцепил зубы — боль не настолько невыносимая, чтобы ее нельзя было выдержать, и... — да! В этот раз у него получилось. Но без толку... Крышка нависла прямо над его головой, он хотел стучать по ней, что есть мочи, чтобы если не выбить, то хотя бы привлечь внимание, но... Это было бессмысленно! Ему бы пришлось лупить в нее коленом! Да и кто вообще услышит его жалкие потуги, кроме сукиного сына на переднем сидении?! Окей, хорошо. Ладно. Что вообще делают в таких ситуациях? Он попробовал сосредоточится: нужно понять где они. Они отъехали от школы, ехали ровно, потом их хорошенько затрясло, снова ровно и резкий поворот... На шоссе? Они вырулили на шоссе! Они что, ехали к выезду из города?! Сложно определить расстояние, когда лежишь в багажнике ничком! Если они выедут — его познания бессмысленны. Если они вывезут его в соседний город или... Бог знает, что у них в голове... Проблема в том, что не знаешь, чего ожидать. Трой — зависимый от чужого мнения папенькин сынок. Он трус. Но нет никого безжалостнее труса, которому нечего терять. Чёрт! Уилл до боли закусил губу. Ему оставалось только ждать, ведь ситуация была совершенно безвыходной. Эти трое крупнее его, да даже с кем-то одним из них ему было бы тяжеловато справиться, а в сценарии трое на одного — шансов ноль. Вот бы их кто остановил по дороге... Проверить права этого придурка или за привышение скорости... Ты же столько раз оставался жив, очевидно Боженька тебя любит... Но не сегодня. Не сейчас. Когда ты в заднице, до Бога не доораться. Уилл закашлялся. В попытках втянуть больше воздуха он наглотался собственной крови, и теперь она булькатела в горле. Они ехали... вроде бы уже слишком долго. Сколько времени прошло: двадцать минут, полчаса, час? Машина резко свернула и, судя по звуку, поехала по просёлочной дороге. Собаки залаяли громче, Уилл услышал голос Троя: «Место!» и тихий скулёж после. Ехали они медленно, он то и дело бился головой от тряски. От страха его тошнило, но приходилось терпеть: если к тёмному ящику прибавится ещё и лужа блевотины, это будет позорная смерть. Бедная мама, если она когда-нибудь об этом узнает. Но ещё страшнее — и тут Уилл действительно ощутил, как от ужаса ему все сводит — ещё страшнее, если его вообще никогда не найдут. Оставят где-нибудь гнить, и никто никогда не узнает где он. «Бедная моя мама». Машина затормозила, его тряхнуло в последний раз. Стало тихо, слишком тихо, послышался хлопок — бахнули обе дверцы. Пальцев на руках он уже не чувствовал. Сердце замерло, когда стало ясно, что кто-то подходит к багажнику. Секунда, и над его головой раздался щелчок, дверца отворилась. В лицо ударил холодный, насыщенный озоном воздух. Они приехали в лес. Сперва он ничего не мог разглядеть в темноте, но потом свет фонарика ударил ему в лицо: — Ну что, педик, поиграем? — спросил его голос Троя, и Уилл увидел наставленное на себя дуло охотничьего ружья.