Беги, если хочешь жить

Майк думал. Стрелка на часах двигалась с отвратительной стабильностью и упорством, ей можно было поделить время на куски, и его, Майка, время делилось также. Все меньше часов оставалось до того, как начнет светать, до того, как он ощутит свою разбитость и поволочит ноги в школу, все это время думая, прокручивая в голове... КАК они это делали, ЧТО они при этом чувствовали. КАК долго это продолжалось. И как его поступки, его мотивы, все, что он делал, привело к тому, что они имели сейчас. Он думал, что если хорошо поработает над собой, удалит ненужное, соберёт где надо — его жизнь сложиться как узор, но ножницы оказались тупыми, и все распалось. Развалилось прямо у него в руках. У Уилла было то же лицо, что и раньше, те же глаза и та же манера смотреть, но взгляд — время отмотало  счастливое выражение в прошлое, в счастливые летние деньки, когда они ещё не знали, куда заведет их этот сложные мир. Жизнь — странная штука. Тени на потолке плыли и принимали формы неясные, но как будто знакомые, увиденные где-то во сне и забытые. И каждый образ был все живее, все ужасней, все более искалеченным и жутким. Как они душили его? Как он бежал? Насколько искаженное восприятие должно быть у этого ублюдка, чтобы решиться на такое? Как бы все было сейчас, пойди ситуация по другому сценарию? Что бы чувствовали его друзья, его родители? Что бы он, Майк, чувствовал? От одной этой мысли внутри все сжималось. Он представил, что Уилла нет. Что он больше никогда не увидит его, не услышит его голос, что любая мысль  о нем будет заканчиваться осознанием — а, его же больше нет. Осталось только воспоминание. Воспоминание... — Майк? Джейн прижалась к его плечу. Он почти забыл о ней, слишком глубоко ушел в себя. Ее тепло казалось ему неправдоподобным. Ее голос настиг его, как чувство полета во сне, от которого ты вздрагиваешь, но не приходишь в себя до конца. — Почему не спишь? Плохой сон? — Нет, просто думаю. Она взяла его за руку. Тепло ее тела ощущалось так навязчиво, что Майк, казалось, с ума сойдёт.  Узкая ладонь была похожа на навалившееся сверху бревно. Он упал и его душат. Он холоден и его равнодушие не остаётся незамеченным. Но он хочет сгладить углы. — Давай спать, — говорит он и вырывает свою ладонь из ее. Выходит плохо. Он отворачивается к стене, повторяет себе: «Ну же, повернись, поцелуй ее. Иначе она уйдет. Она все узнает». Но не может. Мысли замучали. Каждую ночь одно и то же. Джейн смотрит на его спину и знает, что он сверлит взглядом стену. Он не спит. Его что-то тревожит, что-то выворачивает его сердце наизнанку. Но она бессильна. Не может помочь. И чем больше она тянется к нему, тем больше он пятиться назад, а эти улыбки, его ужимки — так очевидны, что им обоим становится стыдно. До утра она почти не спит. Одна и та же мысль крутиться у нее голове: скоро всему наступит конец. Она смотрит на спину Майка и думает, что любит его. Любит больше всего на свете и поэтому ее обязанность принять  решение за него. Она думает, что любит эту их привычную жизнь, любит то, насколько открытой может быть с Майком, любит его нежность, уверенность в том, что он не предаст её. Такой уж он человек — замучает себя до последнего, но не признается. Не откроется. И ей не хочется все это терять. Их привычный мир  простой и понятный, такой, какого у нее никогда не было и, возможно, не будет. Сказать все как есть — значит броситься в неизвестность. Для нее это ничего, она всего лишь откажется от чувства спокойствия, от привычки. Но привычка появится снова, только другая. И это — нормально. Майку же будет гораздо сложнее. Он откажется от защиты, от того, что могло уберечь его от собственных желаний, от самого себя. Он встретиться со своим страхом. Но и это не самое худшее. Возможно, масштаб его страха — всего лишь искажённая тень на стене, и лучшее, что он может сделать — встать с ним лицом к лицу. Возможно, все проще чем кажется. Возможно, они просто рыбки, мечущиеся по аквариуму под названием «Жизнь». Но настоящая жизнь не здесь, она — там. И только в той жизни, отдельной от нее, пугающей и совершенно другой, он сможет наконец не лгать. * Хоппер подвозит Уилла до самых дверей школы. В дороге они слушают радио, играют Foreigner, песни знакомые и заслушаннве до дыр. Хопп в хорошем настроении, говорит, что этих ублюдков упрячут на долго, чтобы он, Уилл, не волновался, и что теперь все в Хоукинсе будет спокойно. — Я сам за всем прослежу, — уверяет он. — Так бывает, парень. В жизни случается дерьмо, привыкай. Рот у него всю дорогу не затыкается, но Уилла это не особо волнует. Вообще, шериф Хоппер не вызывает у него того отвращения, которое вызывал отец. Хоппер  пытается помочь, подсказать, пусть даже не всегда вовремя и к месту. Он старается научить. А папа всегда старался проучить, поставить на место, потому что ненавидел его. Он пытался вылепить из Уилла какого-то другого ребенка, кого-то, кем он никогда не был, и невозможность сделать это вызывала в нем бессильную злобу. Злобу, разрушевшую в конечном счёте всю их семью. — До вечера, парень, — говорит Хопп и салютует ему рукой. Уилл чувствует, как внутри  появляется какое-то радостное движение, неявное, но ощутимое. Он быстро смекает что к чему: когда тебя подкидывает до школы мама, и когда шеф полиции — ощущается это по-разному. Что бы кто не говорил о Хоппере — уважали его все, а кто не уважал — побаивался, и это грело душу. Внушало чувство защиты, сквозь которую не каждый решит ступить. Хопперу плевать, кто какое место занимает на этой социальной лестнице, и многие уже это поняли. Он не всесильный, но всегда за своих. Он не из тех, кто бросает в беде. Забавно, что какое бы дерьмо с тобой не происходило, а выглядеть лузером в глазах даже тех, кого ты не уважаешь, не хочется. Общественное мнение все решает. Просто мозг устроен так, что когда с тобой происходит то, чего ты не можешь вынести, то, чего человек видеть не должен: смерть или предсмертные муки — воспоминания быстро начинают казаться какими-то размытыми, недостаточно четкими... Так твое сознание тебя спасает. Остаётся только страх на подкорковом уровне, когда ты вруг слышишь знакомый звук или запах и вздрагиваешь, цепенеешь от ужаса. Но в остальном, жизнь кажется почти нормальной, почти естественной. И вот уже приходит момент, когда ты задумываешься, а не будешь ли выглядеть отстойно в старой куртке или кроссовках... — Отлично выглядишь! Уилл понимает, что глубоко ушел в свои мысли только тогда, когда его окрикивает Макс. Вид у него потерянный, замученный, лицо какое-то серое, цвет кожи почти сливается со штукатуркой. От него шарахаются, как от инвалида, боясь, что он вдруг проявит признаки любезности и желания пообщаться. — Ну да... — Для человека в твоей ситуации ты выглядишь прекрасно. Поверь, со стороны виднее. Было гораздо хуже. Ты очень сильный. Макс никогда не вызывает у него раздражения — они не враги, но не вызывает и особой радости — лучшими подружками они никогда не были. В этом есть свои плюсы: если не выстраиваешь  ожиданий — не приходиться разочаровываться. — Раз уж я так хорошо выгляжу — заходи в гости, Хоппер научил меня делать вафли. — Хопп печет вафли? — Нет, но у него прекрасный аппетит и ужасное нежаление готовить. Поэтому дома у нас очень много замороженных полуфабрикатов. Он пытался меня отвлечь путем совершения одних и тех же действий. Знаешь, замучать готовкой до такой степени, чтобы силы оставались только на антидепрессанты и сон. — Звучит как «если тебе плохо — пойди поработай». Идея так себе.  Знаешь, у меня есть получше... Уилл хочет перебить ее, сказать, что все не так, все куда сложнее, чем кажется, но в этот момент какой-то дылда толкает его в плечо. — Эй! — говорит Макс, — но ее голос тонет во внезапно пришедшем приступе головокружения. Мир накреняется и делает круг, как юла, все звуки сплетаются в сплошной шум, и он чувствует, что падает, не в силах разделить это какофонию на составляющие. Голоса — сплошной гомон, цветные пятна перетекают одно в другое, раздается звонок — то ли над головой, то ли в голове, да с такой болью, что вибрация отдается в области виска. — Уилл! Чужие руки ловят его. Мир замирает, юла перестает вращаться в неумолимой скоростью, и вот уже коридор напоминает палубу, он качается, но медленней, из стороны в сторону, звуки и образы принимают формы, но стоять на ногах ему все равно сложно. — Тебе нужно к врачу... — Нет, — он ловит ее руку. — Нет, это все таблетки. Такое бывает, сейчас пройдет... И слышит: — Лукас, Майк! Твою ж мать. Злость хочется процедить сквозь зубы. Те оказываются рядом в считанные секунды. Приступ полностью сходит на нет, мир — крестально чистый. — Ты как? — Не обступайте меня, пожалуйста. Чувство жалости очень сильно разъедает того, не кого оно направленно. Уилл не хочет, чтобы его жалели. Лукас — пол беды, но Майк... А Майк стоит близко и смотрит в упор, мир достаточно ровен для того, чтобы четко различить два темные точки в глубине его радужки, его нахмуренный лоб, брови, сошедшиеся с одну сплошную линию... «Какой же ты красивый. Какой же я жалкий» — вот мысль, звучащая в голове Уилла как набат. — Ты как? Он отталкивает Майка, будто они чужие. Он не знает, что Майка это ранит не меньше, чем его самого. Ему жалко себя, и эта жалость застилает глаза. — Все хорошо. Макс что-то хотела мне сказать. — Мы хотели позвать тебя в кино, но если ты плохо себя чувствуешь... — Нет, все отлично! — он обрывает ее на полуслове. Ему хочется прекратить все это: эту сцену, развязавшуюся вокруг него в очередной раз, эту жалость, эти чувства, кажущиесе слишком явными и очевидными. Ему за них стыдно. Ему кажется, что они видят, что ему стыдно. И от этого ему стыдно ещё больше. — Ты уверен? — Майк кладет руку ему на плечо. — Тогда давай я дождусь тебя и пойдем вместе? Уилл встречается с ним глазами. Как же бесит! — Не стоит. Шериф Хоппер заберёт меня сегодня. Он цедит слова сквозь зубы с едва сдерживаемым спокойствием. Внутри клокочит ядовитая злоба, и если ее выпустить, она отравит всех вокруг. Уиллу кажется, что он смог сохранить лицо, не выдать свои намерений, но почему тогда на лицах у всех такое неодобрительное выражение? — Окей, — Майк встаёт. Он выглядит сбитым с толку. — Тогда встретимся там, да? Если будет нужно... — он хочет ещё что-то сказать, но сбивается на полуслове. — А, ладно, забей. Не важно. Мы пойдем, у меня и так уже три тройки по истории... С его уходом все резко тушуются, Уилл чувствует напряжение, которое никто из них не спешит распутать. Он считает, что Майку пора бы определиться, пора перестать играть за два лагеря. Его неуверенность и мельтешения бесят. В это же время он не перестает задаваться вопросом: что все-таки бесит его сильнее? Действия, которых он не может добиться от Майка, или своя собственная неспособность простить его? — Мы всё-таки встретим тебя вечером, да? — говорит Лукас. Уилл кивает. Он резко чувствует себя уставшим. Он так долго барахтался в этом всем, что успел хорошенько запутаться и теперь медленно, но верно идёт на дно. Они расходятся, но одни и те же мысли продолжают мучать его до самого вечера. Он решает в голове одно и то же уравнение, но с каждым разом в нем появляется все больше новых переменных. В конечном счёте, переменные никуда не двигаются, они застывают на месте, их не возможно не разделить, не умножить, вообще ничего. И с каждым новым знаком, с каждой новой цифрой, это уравнение все больше походит на дремучий лес: в попытках выбраться из него, он только сильнее и сильнее сбивает ноги. На английском у них с Майком совпадает кабинет. Уилл не может думать про Джейн Остин, он думает про Майка, нещадно высверливая ему дырку в затылке. Майк чувствует его взгляд и оборачивается, улыбается ему... Уилл отводит взгляд. Ему нужен кто-то другой. Кто-то на стороне, чтобы разрешить эти чувства. Кто-то, кто потянет нитку с обратной стороны, чтобы распутать клубок. Сам он туда не дотянется. Сам он запутает себя только сильнее. Никакие таблетки не помогут, если он медленно, но верно, будет доводить себя до ручки. * Фильм получается совсем неплохой, Уилл ловит себя на мысли, что у него почти выходит отвлечься, его почти обволакивает этой беззаботной атмосферой: в кинотеатре тепло, пахнет попкорном, они на сеанс приходят последними, и слышат, как возмущённо шушукаются люди за их спинами. Отовсюду раздаются знакомые звуки, он сидит в окружении друзей, улавливая эту великолепную разницу частот: шепот за спиной, рокотание на экране, низкое шарканье двигателя машины и чуть заметное потрескивание динамиков, когда наступают совсем тихие моменты. Все это сопровождается красивыми пейзажами, пёстрыми костюмами главных героев, цветные пятна перетекают одно в другое, становясь то бликом, но едва заметным отсветом, скользящим по его лицу. Он чувствует себя почти счастливым, позволяя поверить в то, что они теперь дружат как прежде, и все хорошо, и с Майком, таким красивым, что сердце уходит в пятки, они больше не враги. Но чувство счастья обманчиво, особенно если ты на таблетках, а оно приходит на смену гневу и отчаянию. Через полтора часа фильм заканчивается, и все становится как прежде: приятно пахнущий попкорн рассыпан по полу, а динамики трещат, но в этом уже нет никакой магии. Майк встаёт и уходит из зала первым, ребята движутся врассыпную, и весь узор, сложившийся сегодня с такой лёгкостью, перестает стыковаться. * Щеки покалывает от мороза. Он сбегает, чуть появляются титры — чувствует себя неважно. Физически все хорошо, но морально... На горло будто камень положили, и он вынужден задыхаться, а убрать его не может. Сейчас ему кто-нибудь скажет: «Черт тебя дери, Майк, что опять не так?». Ну и хрен с ним. Сейчас он не в настроении быть хорошим мальчиком. Мимо проскальзывают Лукас и Макс, он думает: «Вот сейчас», но они просто проходят мимо. Макс тормозит и машет ему рукой, Лукас обнимает ее за талию, хочет поцеловать, но она отталкивает его: — Пошли, — и суёт руки в карманы. Между ними что-то идёт не так. Может быть они просто устали, а может она больше не любит его, но боится признаться. Может это целиком его вина: его баскетбол и тусовки с классными ребятами сводят ее с ума,  а она-то все та же, что и в четырнадцать. Отношения — штука сложная, ты всегда вынужден отдавать часть себя, но не всегда уверен, где стоит остановиться. Тяжело не перейти черту. «Правда, Майк? Ты то любишь всего себя отдавать. Всего себя вывернуть наизнанку, а когда внутри не остаётся ничего — мучаешься, что никто не в силах заполнить эту пустоту». Был ли он когда-нибудь собой, хоть одни день проведенный с Джейн? Полностью Майком Уиллером, а не кем-нибудь ещё? Лукас и Макс сливаются в один общий силуэт. Силуэт отдаляется, пока его окончательно не заметает снегом. Точка, укутанная пеленой на уровне горизонта. Это все они, это и он сам. Это все, к чему они в конце концов придут, сведя до этого все свои чувства к такой же точке. Как будто жизнь – это песня с чудесным ритмом, но по ходу ты начинаешь заикаться и ставить паузы там, где не надо, превращая ритм слов в заикание калеки. Прекрасный настрой, очень жизнеутверждающий. Впереди явно ещё одна бессонная ночь. Майк зябнет, воровито оглядывается — нет ли позади никого знакомого — и прикуривает сигарету. Пальцы на морозе моментально мёрзнут, вспыхивает огнек... — Курить вредно, — раздается голос Уилла. Майк чертыхается, тихо ругнувшись себе под нос. Уилл стоит позади него, неловко ступивший из круга света в круг тьмы: куртка накинута наспех, нараспашку, волосы торчат во все стороны — видимо елозил о спинку кресла. Он держит дистанцию. А ведь они уже простили друг друга. — Болеть тоже, — парирует Майк. Он теряется, понимает, что они остались одни. Слова застревают и становятся поперек горла. — Холодно. — Да. — Уже приготовил подарки на Рождество? Вопрос остаётся без ответа: мимо проходит группка девчонок, громко хихикает, передразнивая друг друга и исчезает за поворотом. Этой секунды становится достаточно, чтобы оборвать нужную ноту. Майк стоит, уставившись на отпечатки каблуков и ботинок на снегу, следом проходит какой-то парень, и ещё один, и ещё, а потом тишина, как пауза, и выруливает машина, оставляя следы от шин на непротоптанном снегу. Все это как сон, нереальный образ, движущийся в неизвестном направлении, чтобы в конце концов исчезнуть. Умереть в его воображении. Он отвлекается, но не на секунду не забывает о присутствии Уилла: рядом с ним его бросает в жар, щеки аллеют — хорошо, что на улице холодно, да ещё и слова на языке лежат не совсем ровно — он становится неловким заикой. Но даже это, к счастью, можно списать на пробегающий от мороза колотун. — Тебе идёт эта куртка, — зачем-то говорит Уилл. Майк оборачивается — снежинки летят в лицо, он видит, как от холода у Уилла заалел кончик носа. — Ты в ней такой взрослый. Я даже не понял, когда это ты так повзрослел.. Слова звучат неловко. У них обоих зубы стучат от холода, тихонько играет рождественская музыка, метет снег, поднимая вереницу снежинок. Они тут совершенно одни, у Майка сердце-ледышка, и от зажженного огонька сигареты оно плавится. Уиллу не нужно делать ничего особенного, в этом и проблема. Он просто здесь, он может сказать одно слово — «хочу», и для Майка этого достаточно. — Хочешь подарю? — слова слетают прежде, чем он успевает подумать. Это какой-то импульс, пришедший быстрее мысли, но он уже стягивает с себя куртку. — Стой! Уилл останавливает его, ловит за манжеты. Он почти прикасаться к Майку руками, и видит, что лицо у того потерянное, сбитое с толку. Майк на полном серьёзе делает глупости, а потом уже думает. Сигарета застывает, зажатая между зубов, огонек на кончике тлеет, поднимается дым, и собравшийся пепел опадает прямо им под ноги. Майк пятится: — Извини. Градус неловкости доходит до максимума. Что это было? Он отворачивается, злясь на себя. Этих чувств Уилл точно не поймет, ему следует лучше себя контролировать... Его желания слишком прозрачны. Ясны настолько, что стоит им встретиться взглядом, и Уилл все осознает, скривится, плюнет ему в лицо... Майк этого ждёт, но... Отвращения не следует. — Дурак, — голос Уилла звучит совсем не зло. — Совсем не думаешь. Тон такой лёгкий, что Майк выдыхает. Оборачивается и даже почти улыбается ему: Уилл настолько красивый, что сердце бухает в груди, проваливается в пятки и тянет, как гиря, когда Майк хочет сделать шаг ему на встречу. Вот бы сейчас отдать ему свою куртку и напоить чем-нибудь сладким, а потом на ещё один сеанс, только вдвоем, взять бы его за руку и коленке к коленке — фильм совсем не идёт в голову, все ускользает, когда понимаешь, что он рядом. Стыдно. — Майк. Джейн выходит ему навстречу. За ее спиной арка света — мигает рождественская гирлянда — и лица почти не видно. Майк ощущает себя так, будто его в чем-то уличили. — Идём? — спрашивает она. Он топчет сигарету ботинком. Их накрывает снежным порывом ветра. Проезжающая машина зимирает, мигает фарами, они неловко прощаются, чтобы через мгновение Уилл исчез в машине Джонатана. Он машет ему на прощание, Джонатан показывакт пятерню... Лицо Уилла в тени. Вот так вот. Майк берет Джейн под руку, они движутся медленно, снежинки летят в лицо, и от ветра в глазах выступают слезы. Мир плывет, будто опрокинутая чашка, теряет очертания и превращается в кляксу, пока четким не остаётся только ощущение её руки. Они молчат, у него нет ни идеи о чем бы они могли поговорить без неловкости, да и она не пытается как-то разрядить обстановку. Дорога у них под ногами протоптана, но снег все метёт и метёт, и они останавливаются на углу улицы, Майк поднимает лицо к свету — фанарь ослепляет его — и хочет словить языком снежинки. — Ребячество, — говорит Джейн. — Разве? — смеётся он. Ему не весело, просто на душе накая-то неопределенность: если сильно не вглядываться, она может сойти за легкость. — А хочешь, — тут он берет ее за руку, — хочешь, зайдём в пиццерию, закажем «Маргариту» и по порции шоколадного мороженного. А потом пойдем ко мне, проберется через окно, и я тебя поцелую... Она не смотрит на него. От ветра у нее в глазах стоят слезы, и одна таки скатывается по щеке. Он тянется рукой — поймать её — но Джейн отводит взгляд, отходит, смахивает слезу ладонью. Ворох снежинок поднимается вверх. — Нам нужно прекратить это, — говорит она. Майк не понимает её, хотя знает, конечно, что она имеет ввиду. Она ведь ничего не видела? А даже если видела, то что он такого сделал? Ощущение тупика начинает неприятно зудеть в голове. — Прекратить что? Лицо Джейн серьезно, ее сейчас не назовешь маленькой девочкой, не подгонишь под себя любовью и лаской. Она поджимает губы, старается не встречаться с ним взглядом — слишком любит, и тогда сказать правду будет тяжелее — но не сдается, не идёт на понятную, все, хватит, больше не должно быть вечеров как этот. — Враньё, — говорит она, и Майк сжимает зубы: — Я ни разу не лгал тебе. — Сложно понять когда ты лжешь, если отношения построены на вранье. Говори что угодно, но твои глаза говорят яснее, особенно, когда ты смотришь на него. Она серьёзна, не смеётся. Улица опустела. Он суёт руки в карманы — боится. — О чем ты? Одна фраза может все испортить. Вранья больше не будет,  от их «любви» не останется ничего. Но сколько можно терпеть? Ужиматься, жалеть его... А когда ночью он не хочет к ней прикасаться — разве она заслуживает это? — Ты сам знаешь о чем. Мне обязательно говорить это вслух? Ее слова бьют его камнем по голове. Его уличили — и сказали об этом прямо — теперь прятаться негде. Он стоит, переминаясь с ноги на ногу, будто на него смотрит не только Джейн, но и каждый фонарь на этой улице, а он совершенно голый. Будто любить мужчин — это желание трахнуть каждого из них в зад, и это именно то, как теперь его будут видеть люди. — Я никогда не изменял тебе, ни с одной девчонкой... — Ты знаешь, что я не о девушках. Он затыкаеться, смотрит как на ее волосах осели снежинки: — Я не такой. И она взрывается: — Не такой?! Нет. Ты именно такой, Майк! Хочешь всю жизнь прожить во вранье? Оно сделает тебя несчастным! — она злится, загоняет его в угол. Ему нечего сказать — она всё видела. И уж тут ей становиться его действительно жалко: он словно потерянный мальчик, тот мальчик, которого она встретила впервые. — Майк, — её голос смягчается, — я не ненавижу тебя, ладно? Я никому не скажу, о том, что мы оба знаем. Мы можем сколько угодно притворяться, но какой смысл, если ты любишь другого человека! Слово «любишь» звучит из ее уст странно, и ему даже стыдно за это нетактичное «любишь», но это не совсем то, что он ожидал услышать. С минуту они молчат, слова тают, стоит ему почти решиться их произнести. Бежать назад нет смысла, назвать вещи своими именами всё ещё не хватает смелости. Он открывает рот, проглатывает холодный воздух: — Выходит, я обманывал тебя. — Выходит, что так. — Ты не выглядишь злой. — Я не злюсь. Мы оба обманывали себя. Он должен бояться, но ему спокойно. Спокойствие близкое к ощущению того, как тебя парализует. — Разве я не отвратителен? Мне нравятся мужчины, это неправильно и неестественно. У таких отношений нет будущего, они ничего не могут создать. Это как расстройство, — он кривится, процеживая слово сквозь зубы. — Дефект. Он в моей голове, сводит меня с ума. Но я никогда ни к кому не пристану, Джейн, против его воли. Я не такой. Я не стану делать ничего из этого, но я ничего не могу поделать с собой... Джейн чувствует, как он отдаляется от нее. Прямо в эту минуту, сейчас, его взгляд становится беззащитным, как у потерянного ребенка, ему не шестнадцать, а десять, он не взрослый мальчик, а чей-то потерявшийся сын. Но нужно сказать что-то, что-то, что заставит его замереть, не уходить в себя, не отрицать ее слова, а послушать, хотя бы попытаться... — Но ты же любишь его! — говорит она. — Да, мало кто сможет посмотреть на это и сказать, что все нормально... Это странно, Майк, это сложно понять... Всем как минимум непривычно... — Непривычно?! Непривычно это как? Когда у твоего сына встает на парня из порножурнала? Или когда ты знаешь, что твой друг может словить стояк в раздевалке, глядя как ты переодеваешься? Непривычно знать, что твои друзья по очереди натягивают друг друга или... — Майк, закрой рот! Он прикусывает язык. Это слишком. Это лишнее, он зешел слишком далеко, и теперь ему кажется, что она даже не сможет его дослушать. Лицо у нее становится злым, с такой спорить бессмысленно, пауза затягивается — все, разговор окончен, — остаётся только провалиться сквозь землю.... — Ты такой дурак, Майк. Тебе проще злиться и кричать, чем хоть на минуту попытаться поверить в себя. — Я верю в себя, Джейн, правда верю... — он не встречает в ее голосе отвращения и сам смягчается, совершая попытку не разрушить их союз окончательно. — Я верю в свои качества, верю в силы, которые вкладвваю. Я до последнего верил в нас... Но как я могу поверить в то, что со мной все нормально, если это не так... Его голос похож на жалостливую скрипку. Когда он звучит агрессивно — это выглядит смешно, и он тут же съезжает в спокойную мелодию, которая так или иначе заканчивается скрежетом. Руки замёрзли, он продрог, да и она тоже. Она косится в сторону тепла, туда, где свет, где нет его, нет этого дурного разговора. Боже, как же он ее, наверное, достал. — Слушай, то, что я больной, это ещё пол беды. Я с этим жить смогу. Но я столько всего наговорил ему, я скинул на него все свои комплексы, и если он теперь узнает о том... что я чувствую... я окончательно его потеряю... А я не хочу терять его насовсем. Джейн вздыхает, не смотрит на него, взгляд блуждает, но зацепиться не за что. Снежинки кружат, засыпают лицо, — Майк прячет руки в карманы, топчется, — пара снежинок попадает ей под веко и она морщится, а когда открывает глаза — всё такое нечёткое. Вот бы и он с такой лёгкостью взглянул на мир под другим углом. — Слушай, — она берет его за руку, — Прекращай. Ты «больной»? Где? — она оглядывается, потом улыбнается. — Что-то я не вижу. Может здесь? — и тыкает ему пальцем в лоб. — Отсюда все беды? В твоём крошечном мозгу рождаются все эти глупости. Ты влюблен в Уилла. Влюблен. Это не то, о чем мы будем кому-то рассказывать, и это странно... Это странно, Майк. Но я знаю тебя, что ты за человек, и знаю, что твои чувства искренни. Хоть ты и балабол. И тот ещё врун. И трусишка. Снег окатывает их сверху донизу, под воротником щиплет , ещё немного и они до костей продрогнут. В этом ворохе летящих снежинок глаза Майка принимают какое-то странное выражение, и она думает: «сейчас заплачет». — Слушай. Я знаю. Я заметила это очень давно. Ты боишься и это естественно. Но ты — она тыкает его в грудь, — совершенно нормальный, это раз, совершенно здоровый — два, и то, как ты смотришь на него... Майк! О таком парне я могла только мечтать все эти годы! Но если ты продолжишь лить слезы, — а он не лил, но уже почти был готов, — мы замёрзнем, как сосульки и примерзнем здесь к земле. Не лучший способ встретить Рождество. — Ты права, — он кивает, трёт глаза — будто просто устал, никаких слез. В глаза ей смотреть не хочется, теперь он слишком открыт, уверен, что она знает его вдоль и поперек. — Но ты ведь никому не скажешь? — Конечно я не скажу, но ты это прекращай, понял? Ты сам себя с ума сводишь и меня пытаешься. Что тебя пугает, Майк? То, что ты возбуждается, глядя на кого-то? — выражение его лица меняется так, будто она кольнула его иголкой. — Точно. Ты наверное думаешь, что когда какая-нибудь нормальная парочка забивается в кабинку школьного туалета и занимается всем этим там — это правильней того, что чувствуешь ты? — Сравнение... — ...Да дело даже не в том, кто где этим занимается! Это неприятно для всех в равной степени. Ты бы хотел знать такие подробности про своих родителей? Может быть, про родителей твоих друзей? Может тебе приятно от этой мысли только потому, что это естественно? Ведь дело же не в том, что куда ты суешь! Он окончательно тушуется. Она понимает, что продолжать разговор бессмысленно. — Дело в том, что ты чувствуешь, Майк. Как ты объясняешь это для себя. Что ты хочешь дать человеку, которого любишь. Понимаешь? Он кивает. Бестолку. Он ее конечно услышал, и, очевидно, хочет ей верить, но ничего не меняется по щелчку пальцев, когда у тебя за спиной целый пройденный путь. — Давай пойдем к тебе, — её голос звучит ласково. Майка колотит, и он не знает от чего больше: от холода или облегчения.  — Пойдем к тебе как друзья. И как твой друг, я переночую у тебя. Мы все обсудим. Ведь все хорошо... Она заставляет его поднять взгляд: — Прими хотя бы то, что я не злюсь. Я не стану относиться к тебе иначе. Он не хочет идти назад вместе с ней, ему бы сейчас лучше побыть одному, принять то, что она знает, что он больше не тот Майк, каким чувствал себя в ее глазах ещё утром. Но он не может сказать  «нет», она и так слишком много для него делает. Фигура Джейн отдаляется, и пару секунд он не может двигаться, пока она не кричит ему: — Идём! Они движутся в сторону дома Уиллеров, исчезая за снежной пеленой. Все чувства внутри него замирают, так часто бывает перед чем-то страшным, так волна отходит назад перед тем, как бахнуть, сбить тебя с ног. А мир вокруг прибывает в движении: снег кружит и заметает их, мимо проходят люди, мигалют лампочки... Он чувствует себя беспомощным. Чувствует,  что готов заплакать. Но жизнь в этот момент кажется ему слишком восхитительной, хотя до этого ощущения, до осознания этого чувства, он и слов-то таких не знал.