cry alone

      Ты сбегаешь, и я не вижу причины бежать следом.       В конце концов, кто ты такой, чтобы из-за тебя терять голову?       (но, признаюсь, было пару раз, когда ты задыхался на моём члене).       (и ещё разок, когда попросил не выключать на ночь свет, потому что боишься темноты).       (но это полуправда, и вообще — не в счёт, хотя именно в счёте я хорош).       Всё, что у меня есть, — недоступный номер. Механический голос твердит сквозь траурный белый шум:       — Абонент вне зоны действия сети.       Сначала — предсказуемо и плоско, в старых пресных традициях дурного тона, а вот потом, где-то с двадцатой попытки, начинает неистово раздражать. Нет, ну ты же понимаешь, да, как нелепо это выглядит? Мы ведь даже не встречались, чтобы расстаться в этой прозаичной манере немого черно-белого кино. Пара скорбных свиданий в колумбарии — не в счёт.       вот бы разорвать тебя на части на кровоточащие маленькие части господи ты что творишь       Через неделю-две кто-то у меня на глазах летит головой вниз с крыши новенького бизнес-центра, и, разумеется, я вспоминаю о тебе. Недолго, конечно, потому что потом начинается паника, начинаются крики случайных прохожих, и движение на без того забитой дороге превращается в сущий мельтешащий лицами ад. Я опаздываю везде, опасаясь выезжать на встречку прямо перед копами и медиками, соскребающими тело с асфальта, и больше о тебе не думаю.       По крайней мере, пока не возвращаюсь домой. Странно, как оставленная на подоконнике пепельница и парочка грязных стаканов на столе могут напомнить о чём-то подобном. Ассоциативный ряд — потрясающая вещь. Потрясающая во всех смыслах.       Стакан с остатками вина на дне — твоя рука в темноте и пальцы, обхватывающие толстое выпуклое стекло. Потом — твои влажные губы, едва-едва слышный вдох, и звук, с которым ты глотаешь пойло. Может, дело просто в том, что ты успевал выпить, пока мы трахались? В перерывах между этим.       Пепельница — снова твоя рука, снова губы, с зажатой между ними сигаретой. Ошалелые пьяные глаза. Сбитое дыхание после секса. Такая отвратительная, как бы невзначай брошенная фраза: "Может, и я умру от рака".       я не против       только побыстрее       Не знаю, почему помню так хорошо, но для самого себя делаю вид, что понимаю. Эмоциональное подкрепление при образовании нейронных связей творит чудеса. Образы выжигаются на подкорке и остаются там если не полноценной картинкой, то хотя бы следом беспокойного узнавания пары-тройки деталей.       (Я разрушал столько связей, но нейронные — куда хитрее и живучее всех наших интеллектуальных выворотов).       В сводке местных новостей — несколько суицидов (почему я вообще слежу?).       Всё стандартно.       Один повесился. Другой прыгнул с крыши. Третий вскрылся. Искренние соболезнования семьям. Прощание пройдёт по такому-то адресу в такое-то время.       Твоего имени нигде нет, и я испытываю что-то вроде облегчения. Знаю, что однажды увижу тебя среди некрологов, но ведь... не сейчас, да? Фото какой-нибудь трехлетней давности, две даты в промежутком в двадцать (?) лет и словесная безвкусица редактора — оставь мне хоть это, но позже.       Телефон по-прежнему молчит. Я стараюсь думать, что тут всё как обычно — секс на раз (окей, на сто раз), а потом — привычный игнор. Правда, ничего не могу поделать с тем, как бесит.       Ты меня бесишь.       Нет, правда. До кровавой пелены перед глазами и зуда в пальцах, которыми я хочу то ли шею тебе свернуть, то ли винную каплю с нижней губы стереть.       Это что-то из тоскливой русской литературы — мы тех любим, кто презирает нас.       Благо, дальше Пушкина и Достоевского я в своё время не зашёл, а то ненароком подхватил бы что-то ещё. Например, ту самую хандру, о которой так много и с таким мазохистским упоением сказано. Премного благодарен.       (жаль только, что успел подхватить идею фатума раньше, чем сумел её осознать).       Ты — здоровенное бельмо на моём глазу. Вовсе не свет очей. Куда ни посмотрю — вижу почти нихуя. Узкий коридор с чёрными стенами, а в его конце — ты.       Прочь, ну.              Мерзкое создание.       Правда, ещё не решил: кто из нас?       День за днём — совершенно ненужные некрологи, которые я забываю забыть посмотреть, но не забываю малодушно порадоваться тому, что по-прежнему не нахожу там твоего имени. Хорошая работа. Продолжай в том же духе и, может, папочка наконец-то тебя похвалит.       Упс.       Из головы вылетело, что папочка приказал долго жить.       И откуда во мне столько желчи? Моралист бы покачал головой, ну а ты — ты покачаешь головой тоже, но лишь в первый и последний раз в тот день, когда эта самая голова окажется в петле.                     Ты звонишь сам. Звонишь в пять утра и слабым, размазанным голосом сообщаешь, что тебе осталось жить недолго. Буквально. Без преувеличений. Я, вопреки истории с некрологами, собираюсь сбросить вызов. Пьяные разговоры о бренности бытия — не мое. По крайней мере, по понедельникам, когда сам я отвратительно трезв и по долгу трезвости прагматичен.       Впрочем, ты меня останавливаешь.       — Таблетки, — еле ворочаешь языком. — Я принял целую пачку снотворного, потому что не мог уснуть.       — И, конечно же, запил все водкой или джином, — заканчиваю за тебя, потому что не вижу смысла растягивать драму на второй акт.       — Нет, ты что, с ума сошел, что ли? — даже сквозь полусон звучишь по-сучьи. — Я не хочу, чтобы меня нашли в луже рвоты.       Но ты хочешь, чтобы тебя нашли.       Ни один самоубийца, просящий о помощи, не является самоубийцей в истинном значении этого слова.       Не хочу растолковывать и так грубо ловить тебя на манипуляции. Продолжай думать, что я ничего не понял и совершенно случайно оказался первым номером в списке контактов. Нет-нет, давай вместе поиграем в эту игру, а потом вместе проиграем и посетуем на нечестность правил, которые сами же выдумали под приходом хуже наркотического — приходом истинно человеческой негуманности.        — Адрес?       Ты удивительно отчетливо диктуешь, не прожевывая окончания слов и не теряя их в очередном зевке, и у меня в голове мелькает подозрение, что шоу выйдет хреновым, без задоринки и без надрыва. В любом случае, я не вуайерист, не скрытый наблюдатель за углом, и предпочитаю трогать, а не смотреть.       Даже если речь идет о твоем самоубийстве.              Самоубийство отменяется.       Так я думаю, когда ты сам открываешь мне дверь и, вопреки пачке снотворного внутри тебя, даже прилично держишься на ногах. Да, немного заносит, координация страдает, но куда больше страдаю я — от раннего пробуждения и визита, который свалился на голову так резко, что я даже не успел продумать список претензий, чтобы высокомерно швырнуть тебе в лицо.       Первое в списке — исчезновение. Второе — тоже. Третье — сюрприз — тоже. И только потом, где-то на задворках, появляется четвертое — некрологи, которые мне пришлось читать, — и круг все равно замыкается на исчезновении.       Нет, я знаю, что никто никому не обязан, но...       — Вино в баре, — бросаешь ты вместо приветствия и, не оборачиваясь, призраком скользишь за одну из дубовых дверей.       — Нахера мне вино?       — Чтобы было не так скучно смотреть, как я умираю.       Голос — немного ворчливый, словно ты недоволен, что я не разгадал твою задумку с порога. Что ж, вино так вино. Прохожу на кухню, погруженную в темноту, и действительно — домашний бар встречает приглушенной холодной подсветкой. У меня нет времени и желания осматриваться по сторонам, но боковым зрением, замыленным полумраком, все же замечаю, что какие-то деньги у тебя завалялись. Неплохо-неплохо.       я представлял себе героиновый притон с полутрупами по углам       ну где еще такой прелестный пустой взгляд ты мог подцепить       Вино — такое себе, но зато ты — ты прелесть, даже в своем претенциозном около-суицидальном опыте. А может, я просто скучал и, не желая признавать, приписываю тебе излишнюю привлекательность вплоть до какого-то неземного значения.        Ты падаешь на кровать. На двуспальную, кстати, хотя вроде бы живешь один, и эта деталь особенно занимательная: то ли случайный подбор мебели, то ли стремление к пространству для себя любимого, то ли банальное место на пресное поебаться.       — Тебе налить? — спрашиваю, отпивая вино прямо из горла.       Ты поднимаешь лицо с подушки, бросаешь на меня косой гневный взгляд, и вино от этого как будто становится на редкость удачным, лишаясь приторного послевкусия. Это еще раз доказывает: дело зачастую не в самих вещах, а в том, каким настроением мы их встречаем.              Господи, вино за максимум двадцать баксов еще никогда не было таким замечательным.       — Обойдусь, — все-таки выпаливаешь, потому что не можешь промолчать. Промолчишь — останешься на периферии внимания, и все окажется зря.       Не волнуйся.       Уж тебя-то я всегда замечаю.       Гораздо больше, чем сам хотел бы.       — Так что, какая-то предыстория будет? — спрашиваю я, зная, что только ради этого мы тут и собрались. Ты наверняка старался, устраивая сцену, а в итоге, вопреки корыстным ожиданиям, лишь безответно тешишь мое самолюбие, показывая, что я всего этого, кажется, стоил. Ну нельзя же так. Будь осторожнее.       И — никакой предыстории. Ты сразу бросаешься с головой в поток засранного черт пойми чем сознания, неспешно плывешь по нему, раскачиваясь на волнах собственного хрипловатого голоса, и все, что я получаю за свой экстренный визит, — обрывки воспоминаний чуть ли не с начальной школы, а то и раньше. Так тщеславно. Знал же, что иначе никто слушать не станет.       Знал и ошибался.       Ошибался, увы, и я.       Слишком верил, что ты — какая-то иная порода человека, у которой все — наизнанку. Ненависть — это любовь, ложь — это обман, жизнь — это смерть. Вот такое нигилистическое дерьмо с претензией на глубокий смысл (может, его крупица в тебе действительно есть).       Но нет.       В какой-то момент твой голос утихает. Теряется шелестом в ворохе одеяла и подушек. Теряюсь и я. Впервые слышу настоящую тишину.       Ну нет, блять, не так глупо. Ты же наврал про пачку таблеток. Наврал.       Правда?