cry alone

      В шесть утра я всё ещё здесь.       В раздрае и без плана.       И ты здесь. Не двигаешься. Не дышишь. Мне кажется, что не дышишь, и это та порция страха, которую я — неожиданно для себя — не могу переварить даже под соусом показного нигилизма. Она рвется наружу, но теряется где-то на полпути. Застревает поперёк глотки парой оборванных слов, в которых уже нет никакого смысла.       Если это и был изначальный замысел, то тебе удалось. Удалось напугать меня до чёрта. Прибить к себе ржавым клином. Ничто не объединяет так неделимо и монолитно, как спасение невзначай. Каждый, кого ты спасаешь, до конца жизни висит на твоей шее грузом, и дай бог, чтобы всё-таки не мертвым.       Такова человеческая натура.       Не уверен, что твоя действительно в полной мере человеческая, но что-то ты всё же понимаешь.       Иначе не рассказывал бы про своего мертвого папашу.       Иначе не наглотался бы таблеток аккурат перед моим приходом.       Иными словами — не размазывал бы ответственность за себя по каждому встречному.       Надо сказать, я и был только встречным. И мог, достоверно и надёжно мог, остаться именно им если бы не твоя изобретательность годная лишь на мелкие пакости и маленькие рукотворные трагедии.       Я жду буквально минуту. Начнёшь ли ты дышать? Проснёшься ли? Ну, не заставляй меня играть в бога, им слишком трудно быть. Не вручай мне в руки свою маленькую дрянную жизнь, в которой столько всего не ещё не случилось. Ты разве не видишь, что она грязная? Такие вещи другим не дарят. А если дарят, то сначала стараются хотя бы отмыть.       И ты, хоть и не двигаешься, словно говоришь со мной.       Ну, так отмой. Эту жизнь. Меня.       И я начинаю трясти тебя за плечи так, что твоя голова, будто на расшатанном шарнире, мотается из стороны в сторону, грозясь влететь виском в дурацкую тумбочку около кровати. Я начинаю хлестать тебя по щекам, и если ты всё-таки проснёшься, то следующую неделю точно проведёшь дома. Ни за что не покажешься на людях, но не от стыда за свой духовный эксгибиционизм, а банально — из-за синяков.       Грёбаная кровать жутко скрипит каждый раз, когда я отвожу назад руку и вновь опускаю её ладонью на твои щёки. Они бледные, как и всё лицо, и на них расцветают яркие розовые пятна.       Может, мне просто нравится бить тебя?       Может, я просто давно хотел и искал повода?       Так или иначе, это не работает. Потенциально, при самом удачном раскладе, я могу пройти по делу как свидетель. Ты представь мою рожу, когда я начну объяснять следователю, как именно оказался в твоей квартире в сраных шесть утра. Смешно? Ну, посмейся.       Презумпция невиновности.              Ты только что отнял её у меня. Теперь заведомо и ложно я во всём виноват. В каждой уродской ошибке, совершённой тобой или кем угодно по отношению к тебе. Виноват. Виноват в том, что пятнадцать лет назад у тебя умерла собака. В том, что твой папаша о тебе никогда толком не заботился, а потом потребовал твоей заботы, когда умирал в мучениях. В том, что тебе не хватило ума не проматывать наследство в первые же несколько месяцев. В том, что ты весь такой несчастный, кажется, чуть ли не от рождения.       Не помню, когда вообще был так зол.       Хочу разорвать тебя на части.       Хочу. тебя. разорвать. и вытащить наружу всё то дерьмо, за которое ты так старательно держишься.       В итоге лишь рву себя. И, больше не сомневаясь, звоню в чёртову неотложку.       У меня тут, наверное, труп. Вот, что я говорю им. Вот, что первое приходит на ум.       Говорю им, что не уверен, и что мне, возможно, понадобится адвокат. Забываю, что последнее — отнюдь не их проблема. Сонная дежурная обещает, что на место скоро обязательно кто-нибудь прибудет. Кто-нибудь — в смысле, она наверняка вызвала ещё и копов.       И я понятия не имею, что нужно делать. Когда ты становишься взрослым, тебе не объясняют, как поступать, если твоя без пяти минут любовь — вдруг, представим, что вдруг, — решила убить себя. Такие случаи не входят в катехизис добропорядочного члена общества. Добропорядочные члены общества по умолчанию держатся в стороне от больных и проблемных. Опасаются безумия, словно оно передаётся воздушно-капельным.       Переворачиваю тебя на живот, свешиваю головой вниз с кровати, и пытаюсь затолкать тебе пальцы в самую глотку. Надеюсь, что так ты начнёшь блевать и сумеешь вытолкнуть наружу хотя бы малую толику своего экзистенциального фармакологического эксперимента.       У тебя рефлекторно сжимается горло. Это хорошо. Это — реакция на внешний раздражитель.       И я жду, жду бесконечных минут десять, и не могу перестать думать о том, что, вероятно, это и есть расплата. Я не поверил тебе, когда нужно было поверить. Знаешь, как в истории с мальчиком, который кричал о волках. Твои волки оказались настоящими. Они выли вдалеке, и я предпочитал не слышать. А ты, слыша их гораздо ближе, прямо за своей спиной, смеялся над ними, и я подхватывал.       Рассвет.       Это первый рассвет, который мы встречаем вместе.       Я так редко видел тебя при дневном свете. Всегда было без солнца. То глубоко ночью, то под электрическом светом в колумбарии. О колумбарии. Не знаю, приглядел ли ты там себе место, но даже если и выбрал, додумавшись оставить завещание, — я найду способ сделать противоположное.       Просто так.       Просто потому, что ты отнял у меня субъектность.       Если выкарабкаешься — поиграем в дегуманизацию наоборот. Сделаем друг друга снова людьми. Разве не здорово?       Ты увидишь во мне живого человека, обеспокоенного и немного уставшего. Я увижу в тебе нечто большее, чем ходячую демонстрацию всех штампов. Выслушаю истории о твоем детстве. Дослушаю до конца про твою собаку, сбитую пятнадцать лет назад проезжавшим мимо внедорожником. Соглашусь с тем, что твой отец поступал неправильно. И умирать ему не следовало. И наследство ты не промотал, всего лишь неудачно вложился и прогорел на инвестициях. И не родился ты каким-то неприкаянным, это потом пришло с чередой жизненных неурядиц. И далее по списку. И — все что угодно.       Вообще все, кроме того, откуда мы оба начали.       В дверь бешено стучат. Буквально долбят. Скорее всего, врачи и полиция. Точно полиция. Кто-то гаркает снаружи, что собирается войти, и если никто не откроет, то дверь будут ломать. И если в квартире есть пострадавшие, то стоит отпустить их. И если в квартире есть оружие, то нет смысла за него хвататься, потому что копы тоже вооружены и будут стрелять на поражение.       Господи.       Из всех снов этот самый бредовый.       Они увидят тебя. Тебя и твою бледную кожу.       Они увидят меня. Меня и красные следы на твоих щеках.       Зачем я спизданул про адвоката? Почему нельзя было ляпнуть что-нибудь другое?       Стук повторяется.       Ах, это сердцебиение у меня в ушах.       А следом — настоящий стук.       И вдруг ты, резко встрепенувшись и вздрогнув, громко вдыхаешь ртом, из которого с полузадушенным всхлипом на пол тут же льётся рвота. Я помогаю тебе, придвигаю ближе к краю кровати, чтобы ты не заблевал себя.       В любой другой ситуации я бы посчитал это отвратительным, как и большинство вполне естественных процессов.       В любой другой ситуации.       В этой же моя брезгливость падает до нуля.       Ты, весь спутанный и помятый, судорожно приподнимаешься и вытираешь рот уголком простыни. Прижимаешь ладонь к губам, будто бы стараясь предотвратить следующий рвотный залп, и осторожно, чтобы не сбить шаткий баланс, садишься, развернувшись ко мне.       В дверь продолжают остервенело долбить. Уже наверняка разбудили соседей, и те опасливо толкутся где-нибудь за спинами полицейских и врачей.       В недостаточно ярком свете утра ты кажешься жутко осунувшимся, а твои глаза — ещё более тёмными, чем обычно, и какими-то ввалившимися. Прямиком из гроба. Привет. Меня зовут Чуя. А тебя — как душе твоей угодно.       Твои исхлёстанные щёки горят и алеют. Лучше всего прочего напоминают, что вот он ты — живой и вроде бы невредимый.       Ты бросаешь ещё сонный недоумевающий взгляд куда-то в тёмный коридор, откуда раскатистым барабанным боем доносится звук ударов по двери, а потом смотришь на меня, с трудом отлепляешь ладонь от губ и говоришь:       — Ты останешься?       Придумай, что сказать копам.       Говоришь:       — В смысле, не только сейчас. Потом тоже.       И пол отмоешь сам.       Говоришь:       — Пожалуйста?       И я говорю:       — Да.       Да, я останусь, да, я хочу, да, и я говорю:       — Да, да, да.       Троекратным "да" в ответ на твой простой вопрос я пробрасываю верёвочный мост к новой жизни. Знаю, это не так много. Но мы заменим его каменным. Мы всё построим. Только дай мне руку. Дай мне свою прекрасную, блять, руку. Самую незаменимую. Самую нужную.       И пойдём.