Драгоценность.

Джин выпил уже половину бутылки. Он не знает, почем это делает, проклинает все на свете, но демоны прошлого вылези из конуры и терзают. Все резко, потому что он занимался собакой, уставал, а теперь вылез клан Ли, появились мысли по его уничтожению, и Джин снова вспомнил. Он начал опять возвращаться в свое прошлое, оно намекнуло ему, что все, что он любит, может умереть и даже чертова псина не спасет от одиночества. Пока Рекс похож на ширму, он защищает от настоящей картины, где Джин все еще одинок, у него нет никого, кроме жажды мести, которую не искупить, даже если он убьет всех. Это не вернет ему его девушку, не вернет ему ее улыбку, он больше не услышит ее голос снова никогда, а самое отвратительное, он может вспомнить только последние минуты, как она плакала, кричала от боли и насколько плохо ему было тогда и потом. Все счастливые моменты перечеркнулись этими ублюдками, так что теперь изо дня в день Джин вынужден выставлять ширму хорошей жизни, а в своей комнате прошлое опять добивает. Он знает, что нужно отпустить, не вернуть ее уже, но память кровит, словно это произошло вчера, еще эта псина ему ненужная, дрожит, лает, словно ругает, что хозяин так много пьет, но Джин вопит Рексу заткнуться. Рекс лает, не прекращает, рычит на своего же хозяина, вот оно предательство. Джин скалится печально, ведь он полюбить успел эту скотину, даже успел подумать, что Рекс стал ему дорог и не хотелось бы терять пушистого ублюдка. Все равно потеряет. Среди пуль, драк и серьезных разбирательств не место маленькой псинке, которая писается от громких звуков. Джину плакать хочется, что и это у него отберет жизнь, всегда самое хорошее утягивала за собой смерть, оставляла его снова в пустой комнате смотреть на окна большого города. Теперь ему горько, что там столько огней, народу тьма, а он вынужден проводить вечер без нее. Все его покидают, но вопреки этим мыслям их перебивает своим лаем Рекс, цепляется за штанину и тянет на себя. Играет или хочет от окна отвести, без разницы, Джин пьяный, думает, что зря ему подарили ту собаку, она же умрет как и все остальные, берет со столика пистолет, ставит бутылку и целится в маленькую мордочку. Не он так кто-то другой убьет. Рекс замолкает, смотрит в глаза, словно резка начал понимать, что происходит, как назло в этих черных бусинах Джин видит страх, боль, просьбу этого не делать, видит самого себя, который целится в беззащитную собачку из трусости окончательно привязаться, а потом потерять. В его комнате раздается выстрел. Пару секунд Джин смотрит на свой пистолет, его дуло еще даже не остыло, а руки уже дрожат. Он отбрасывает пушку, садится на пол и просто дышит. Хотелось бы ему рыдать. Поплакать как маленькому ребенку, чтобы все вышло. У Намджуна есть его кошмары, которые утром проходят, у Хосока есть его стена безэмоциональности, у Тэхена есть Чонгук, а у Джина пустота. Он не может даже оставшись в одиночестве вылить из себя все прошлое болью, чтобы стало хоть немного полегче. *** На выстрел прибегает Чимин. Джину все равно. Даже на то, что мальчишка выламывает его дверь, где только у этого ребенка столько сил. Пак в коротких шортиках, махровых носках и кофте с длинными рукавами, Джин узнает в ней гардероб Намджуна, но никак это не комментирует. Чимин оглядывает собаку, Джина, пистолет, лежащий около парня и обратно возвращается к пустым глазам. Ким знает, что никому еще не показывал эту оболочку. Не успел закрыться ширмой, нет желания особенно сейчас, он верит, что Чимин умный, не растреплет остальным. - Зачем пришел? – звучит в тишине безразлично, Джин не хотел привлекать внимание, просто в очередной раз доказал себе, что жизнь дерьмовая штука и жить ему с его прошлым еще долго. - Стреляли же, - неуверенно мнется, оглядывается на покореженную дверь. Это уже вторая, которую он сломал, мальчишка словно в спецназе до этого работал. - Стрелял и что? Муха мешалась, решил пристрелить, - Джин берет Рекса на руки, кидает на кровать к его разбрасанным игрушкам, чтобы шерстяной ублюдок отвлекся, но с другой стороны даже рад, что не совершил ошибки, теперь глаза-бусинки смотрят на хозяина, моргает и даже не дрожит. – Тебе совсем делать нечего? - Совсем, никто не хочет трахаться со мной, - пожимает плечами, а Джин видит, что мальчишка врет, он сам еще ни к кому не лез. - Я тебе здесь точно не помощник, - Джин встает к двери и хочет выпроводить Чимина, но тот падает беззаботно на кровать, чешет щенку за ушком, переворачивает, трет пузико и улыбается. Будто никого больше нет, особенно недовольного грубого Джина, который недоволен, что прервали его акт саморазрушения. Чимин словно специально мурлычет что-то щенку, улыбается, щурится, дитя солнца, что хочется ударить. - Можно погулять с твоим щеночком, раз трахаться не хочешь? – Чимин улыбается, примеряет заодно себе собачий ошейник. - Щенок – это ты, а он бойцовская собака, откусит тебе голову и заодно все причиндалы, если будешь доебываться, - Сокджин берет ревниво пса себе на руки, прижимает и недоверчиво отваживает от Пака. – Я об этом точно позабочусь. Брысь с моей кровати! - Вижу как откусит, - Чимин задорно щурится, - Сразу после того, как обоссыт твою рубашку. Джин дергается, проверяет щенка, но не отпускает, прижимает к себе обратно и с недовольным прищуром провожает Пака из своей комнаты. *** Хосок чувствует себя идиотом. Одно дело, когда Юнги с бесячей улыбочкой кричит про розарий, а другое прийти к своей госпоже и с серьезным видом сообщить, что им срочно нужно провести выходные за городом, при этом для них не существует понятия выходной, есть дни, когда работы меньше, вот и все. По коридору он идет максимально сдержанно, отдаляя этот глупый момент, слушает эх своих шагов, ненароком вспоминая тот день, когда мог тебя потерять. Каждый раз теперь проходя по этим коридорам, он прогоняет это в памяти и отчаянно снова хочет тебя увидеть. Так же происходит снова, открывая дверь в твой кабинет, он даже не стучится, ты просто поднимаешь голову от бумаг за своим столом и тут же встаешь. Ты бежишь, насколько это возможно в узкой юбке и каблуках, цепляешься за его шею и целуешь. Хоби немного теряется, потому что все равно до сих пор поцелуи вгоняют в тупик. Для него всегда были только ласки, секс, а прикосновение губ, это уже признание, открытые чувства и интим больше, чем секс. С тобой поцелуи всегда его заводят, он не может не прижимать тебя за талию, рыча покусывать губы одну за другой и не желать продолжить все это сексом, но сейчас он пришел не за этим. Хотя он уже давно хочет с тобой в постели, долго, никуда не спеша и не оглядываясь на дверь. - Не хочешь поехать со мной за город на выходные? Он отрывается и немного поражается, когда его голос успел охрипнуть. Ты смотришь в его шоколадные глаза, в них эта вкусная поволока, глядя на которую хочется Хоби всего и сразу. В возбужденном состоянии он в разы горячее, ты никак не можешь привыкнуть как сильно заводишься, когда он ведет в вашей паре. - Это свидание? – в другой день ты бы сказала, что у вас нет на это времени, что ситуация серьезная, но приоритеты летят в трубу, потому что если бы не этот парень ты давно уже бы сдохла. - Свидание, - ухмыляется Хосок плотоядно, уже опуская для более дерзкого поцелуя с укусами и хватанием за задницу. *** — Так почему ты предложил мне уехать? — ты спрашиваешь и смотришь на Хосока за рулём. Ехать с ним куда-то не по работе так странно. Он одет в обычную белую футболку, джинсы, волосы убраны назад, никаких брюк, рубашек и штанов, он снял даже свои безумно дорогие часы, так что теперь ты смотришь на его абсолютно чистые запястья и облизываешься. Не может быть, чтобы всё было так просто, Хоби никогда не предлагал проводить время бесполезно, ни разу не выставлял свои эгоистичные желания поверх работы, а значит, особенно в такой ситуации, есть причина ехать из города. Тебе странно не работать, вот так просто ехать неизвестно куда, доверившись парню, который загадочно улыбается, сжимает руль, напрягая свои чертовски сильные руки. Ты смотришь на его пальцы, которые крепко хватали тебя за бёдра, как наяву видишь, как он насаживает тебя на свой член, как сочно трахает, всё это до сих пор даже со звуками и запахами осталось в твоей памяти. — Потому что захотел? — Хосок криво улыбается, сам понимает, что звучит безумно и бредово, но это и происходит, он едет показать тебе розарий. Ты рядом с ним в джинсах и толстовке кажешься ещё меньше, Хоби очень хочет оттрахать тебя прямо сейчас в этой машине, просто потому что такую домашнюю тебя он ещё не пробовал. Сейчас для него любой твой вид вкусный, трахабельный, но от таких мыслей страшно немного, потому что раньше не было настолько большой тяги касаться. Просто он знал, что нельзя, поэтому даже не мечтал и не смотрел, лишь опускался на колени и знал, что это макисмум, на который он может рассчитывать. Теперь можно и глаза разбегаются. Хочется всего: тебя в машине, в квартире, на кровати, на диване, в разных позах, долго и приятно. На деле пока не получалось нигде, кроме офиса, а желания растут в геометрической прогрессии, его мозг в последнее время работает с перерывами на мечтания о сексе. Для Хосока даже слово «мечты» кажется дикостью, никто себе этого не позволял, но как же ты его сильно зацепила в тот день. Он буквально каждую секунду может тебя потерять, потому теперь не просит смотреть на него, а сам смотрит, трогает, наслаждается этим, он поступает эгоистично, но ты ведь делаешь точно так же. — Хосок, ты и свидание, это даже звучит странно, — ты смеёшься. В дороге, глядя на пролетающие дома, здания, почему-то много думается. Хоби ни разу не смотрел на девушек больше, чем следовало. Они для него были ничем иным, как просто людьми. Сколько уже пыталось заполучить его сердце, ты сама слышала от своих работников, как они все никак не могли добиться его ледяного сердца. Всё потому что образ холодного, красивого и недоступного мужчины въедается в сердце, а теперь всё это время нужен был другой Хосок. Тот самый парень, которого ты видела лишь иногда, его эмоции иногда проскальзывали, когда переливались через край. Ты чувствовала, знала, что там у него внутри есть столько неизведанного и нераскрытого, что черпать можно долго, ты хотела именно такого Хосока, который сейчас рядом, сидит за рулём, загорелыми руками крутит руль, и это самая сексуальная вещь, которую ты когда-либо видела от него. — Нам нужно уехать из города, просто верь мне. — А это не собьёт с толку другие кланы? Разве мы сейчас не должны быть с парнями и рассматривать план действий? Хосок поворачивается к тебе и играет бровями. Он улыбается, а тебе каждый раз от этого хочется визжать. Ты не маленькая, а серьёзная и воспитанная убийцами девушка, но всё равно сердце заходится лишь от этой мелочи. — А разве это плохо? Они тоже строят планы, думают, что мы будем сидеть и думать, а мы внезапно уезжаем. Сразу начнут следить, думать, зачем мы это сделали, а у нас свидание, представляешь? А за парней не бойся, они справятся и без нас. Ты думаешь, что это всё равно глупо, но зачем говорить такое вслух, если ты согласилась. Даже если бы это было просто так, ты бы ничего не изменила, потому что хочется. Ты так редко что-то делала ради себя, а в последнее время живёшь как велит сердце и так нравится намного больше, ты счастлива. Даже если это безрассудство тебя приведёт к смерти, к краху, к глупости, ты всё равно будешь знать, что была счастлива. Хоть небольшой промежуток времени, но он единственный запомнится. В голове ведь не осталось ни капли из тех переговоров и сделок, что ты провела, но зато каждый поцелуй с Хоби в тебе хранится в отдельной папочке, ты их раскрываешь перед сном и наслаждаешься. Твоя постель ночами словно не пустая, она заполнена каждым таким эпизодом, когда ты начала думать о себе и своих желаниях. * * * — Где Т/и?! В грохоте слышен громкий мужской вопль. Так в этом месте не кричат, потому что чревато получить в голову пулю от недовольного убийцы, но в этого мужчину не стреляют, такие к ним сами очень редко приходят и буквально каждый в городе его знает. — Господин, прошу, успокойтесь, — девушки около твоего пустого кабинета пытаются его удержать. Мужчина проверил уже всё, думает, что ты спряталась, чтобы избежать гнева, но ты уже уехала за город, нет никого, кто мог бы ответить разъярённому мужчине, что случилось. — Она должна ответить за всё! Я отдавал сюда своего сына не для того, чтобы узнавать о его смерти по почте! — Интересно, — Юнги лениво зевает, а после кладёт в рот попкорн и пережёвывает, —его волнует, что ему не сообщили лично, или всё же смерть сына? — Его волнует, что пришлось ехать сюда в свой выходной, — парирует Джин. Они оба сидят в креслах для ожидания, пришли на шум, а здесь оказалось первоклассное шоу, что Мин уговорил второго не останавливать это действие. Просто посмотреть на сколько его хватит и, самое главное, нужно дождаться появления другого гостя. — Скажи честно, это твоих рук дело? — Джин берёт попкорн у Мина, где тот только успел его достать. Возможно, приготовил заранее, продуманный засранец. — Нет, — пожимает плечами, а сам ехидно улыбается, врёт открыто, гадко, смеётся тихо и продолжает смотреть на то, как мужчина разносит их офис. — Но согласись, зато не скучно. — Вы! — мужчина замечает Джина и Юнги, грозно идёт так, что мог бы пол трястись, будь он немного усерднее. — Вы его убили! Мужчина хватает Джина за грудки, поднимает с кресла, а тот смотрит назад на Юнги, поднимает брови и беззвучно материт младшего, потому что какого чёрта ему достаются тумаки. — Почему вы приехали? — Я должен был сидеть на месте? Покажите! Покажите мне его, я хочу видеть своего сына хотя бы в последний раз! — Скажите, вы его любите? — грудным, вкрадчивым голосом спрашивает Юнги. Он встаёт, накрывает своей рукой его ладони, прося отпустить друга, а сам смотрит ему в глаза. Пронзительный взгляд Юнги холодит порой душу, но чаще всего затрагивает правду, он прощупывает всегда глубоко, что даже если ответа нет, он знает, где-то в душе у человека он появился. — Что за вопрос такой, это мой сын! — О котором вы вспомнили, только когда он умер? — Юнги, — Джин тормозит друга, потому что видит этот нехороший блеск в глазах. Мужчина отшатывается, делает шаг назад, хлопает глазами, а сказать ему нечего. В такой ситуации и правда страшно узнать, что на самом деле он думает. Это было жестоко, это было некрасиво, Джин смотрит за спину мужчины и горько вздыхает. — Пап? — Чонгук? — оборачивается, видит своего сына живым и, возможно, должен радоваться, но у него опускаются плечи. Чонгук сам выглядит печально, в его глазах ещё никогда не было столько грусти. Джин не узнаёт того парня, которому было на всё плевать. Возможно, потому что в этот раз это его отец, единственный родной человек, который него остался, но тот такой же потерянный. Оба никогда не думали об этом. Насколько печальна вся эта ситуация. Ради чего отдали Чонгука в этот клан? Ради перевоспитания или чтобы избавиться от надоедливого сынка, который тратит деньги семьи. Отдать, чтобы иметь возможность жить без этих оков отцовства. В глазах Чонгука именно это понимание, потому что знает, прекрасно чувствует, что отец не вспоминал о нём до этого момента, не звонил, не спрашивал даже того же паршивого «как дела». Это хорошо, что прилетел сразу как только узнал о смерти, плевать, что это не так, просто напрашивается вопрос, а почему ты до этого не приходил? — Ты жив? — Да, а что? Жалеешь? Да, правда печально, ты потратил своё личное время, которого у тебя вечно нет, чтобы приехать сюда. Грустно, правда? Лучше бы я сдох, да? Джин смотрит на Юнги, который молча тянет его уйти, не их это дело, но всё равно у Джина болит всё внутри за этого мелкого. Ни разу Чонгук не было таким грустным, в его глазах стоят слёзы, теперь Джин видит в нем настоящего ребёнка. Того, который мог бы учиться в университете, жить в общежитии и играть в футбольной команде, если бы были у него нормальные родители. Но его засунули в клан Чонса, не самое лучшее место для двадцатилетнего парня, но и отец у него не самый показательный. Чонгук раздражающий, глупенький парень, но он не заслужил такого отношения родителя, такого наплевательства на его жизнь и ведь ему правда больно. Не «похуй», как всегда говорил, а правда ещё совсем малыш сейчас стоит, смотрит на своего отца и понимает, что тот ему не поможет уже, разве что придёт на похороны, если убьют. — Чонгука, — растягивает горько мужчина, — Чонгук, просто послушай меня. — А ты меня слушал? — Чон горько ухмыляется, на выдохе моргает, он бы хотел поступить по-мужски сейчас, но всё равно появляются тупые слёзы. — Зачем ты пришёл? Не срывайся снова сюда по всяким пустякам, мне за тебя стыдно. *** Юнги всегда был необычным парнем. Его сторонились в школе, в университете, на улице. Он думает до сих пор, что это даже хорошо, ему показывали всем своим видом, что он странный, мать водила к психологу, тот долго копался в его голове, искал проблемы прошлого, но не находил ровным счётом ничего. На каждый вопрос «почему» Юнги отвечал «захотелось», кроме этого у него нет других причин. Ему просто нравится, и нет здесь никаких травм детства, глупых печальных историй, он всегда был таким, ничего здесь не поделать, иногда такими рождаются изначально. Брак производства или же необычный экземпляр – неизвестно. С этим Юнги жить нормально, он ни к кому не лезет, если ему это не нужно, не трогает никого и не любит, чтобы его трогали. Он просто смотрит. Юнги любит наблюдать, со стороны видит чужие истории и совсем тихо, незаметно, в них вмешиваться. Он – экспериментатор, любит вводить лёгкие изменения, которые потом меняют всю историю. Со стороны это интереснее, смешнее, своя жизнь не так забавна, как чужая, поэтому Юнги не думает о том, что там у него на душе. Видит души других. У всех они истерзанные прошлым, своими угрызениями и мыслями. Некоторые одержимы местью, у других есть только прошлое, за которое они цепляются, третьи чего-то боятся. Один он пустой совсем, без травм или страхов, на фоне других это выглядит странно. Всё это любопытно, очаровательно даже в какой-то степени. Юнги знает много историй, никто ему ничего не рассказывает, но ведь для этого стараться не нужно. Стоит только услышать, увидеть, убрать шум своих мыслей, тогда проявятся другие. Любой дурак поймёт, почему Тэхён так часто покупает кофе, который не любит. Очевидно, что Намджун кричит ночами, что Джин никогда не открывает дверь своей комнаты, когда возвращается, что у Чонгука лишь один контакт в телефоне, и его он постоянно проверяет, а Хосок смотрит с печалью в глазах на госпожу. Не замечают те, кто не хотят видеть. Так Джин до сих пор думает, что Тэхён трахается с Чонгуком, и шутит на эту тему. Хосок не замечает, что Джин – его отражение с пустой душой, наигранными эмоциями. Намджун не видит вообще ничего, он зависим от страхов, прошлого, своей мести. Чонгук знает лишь историю Тэхёна, каждый делает вид, что всё в порядке, не обнажают души, так проще жить, а Юнги может лишь по-тихому влезать в эту историю, потому что если порой вовремя не расшевелить, можно и сдохнуть. А пока у него есть много лабрадоров, обученные люди и аэропорты у портов. У него гениальный план, клан Буллет обосрётся, он уверен. * * * — Ну пожалуйста, — сколько раз Намджун это слышал, каждый раз у него кровь стынет в жилах от голоска Чимина. Знает, что не сможет отказать, когда этот мелкий так просит, а когда ещё и смотрит, губу выставляет навыкат, глазками хлопает, хочется его приложить головой о стену, чтобы больше так не делал, потому что в груди что-то жмёт, болит глухо, но Намджун не поддаётся. — Нет. — Намджун, — Чимин хнычет. В ответ хочется его засунуть всем телом в ванную и утопить как безмозглого котёнка. Только это совсем не котёнок, этот будет сопротивляться, а заодно и не безмозглый, иначе не дразнил бы так. В последнее время Чимин словно испытывает Кима на прочность. Намджун может сопротивляться ещё долго, он уверен, но не сейчас. Именно в этот день Чимин решил завести в ванную с самого утра в одних трусах и бритвой в руках попросить побрить яички. От такой просьбы Намджун ощутил полыхание щёк, умылся, переспросил ещё раз и услышал то, что услышал. — Прошу, Джуни, — Чимин хватается лапками за руку, его глаза сейчас кажутся просто огромными морями, которые топят Намджуна в этой бредовой просьбе. Он подумывает, как свернуть ему шею уже десятый раз за последнюю минуту, но никак не может. — Или я попрошу Хосока. — Дай сюда, — берёт бритву, а Чимин весело прыгает и скидывает резво трусы. Намджун сильный, волевой мужчина, не важно, что краснеет сейчас особенно сильно, боится взглянуть на этого голого парня, не то что прикоснуться к его гениталиям. Просто дело в Хосоке. Только не к нему, этот парень перережет горло мальчишке этой же бритвой за такую просьбу, или просто за шею притащит обратно к Намджуну и осуждающе цокнет. Ким вообще не понимает, с каких пор Чимин стал его обязанностью, все так удобно спихнули парня и занимаются своими делами, а Намджун собирается брить чужие яйца. Он свои-то трогает только пока моется, а здесь чужие. Там же всё нужно аккуратно, кожа тонкая, а в руках опасный инструмент. Намджун может только ломать, убивать, крушить, он же совсем не для такой тонкой работы, но Чимин даёт пену для бритья и раздвигает ноги. Намджуну приходится сделать вдох. Выходит как-то больнюче, горько, лёгкие горят, в голове сплошной дым и пустота. Непонятно, куда так резко мог пропасть мозг, воздух, мысли, а глаза только и могут смотреть на его милый член, мошонку и красивые ножки. Насчёт ног Намджун знает, трогал, но никогда не думал, что там между ними так прелестно, что у мужчины там может быть приятно, мило и даже красиво. Чимин весь кажется нежным, такого хочется обвести языком, нюхать и гладить. Пак садится на небольшой стульчик, облокачивается на стенку и выгибается. Даже на глупой табуретке в ванной он выглядит красиво. Дугой выгибается, расставляет ноги, ладонями гладит свои бёдра, от каждого прикосновения дрожит и возбуждается. Чимин дышит с тихими стонами, дрожаще, ранимо, немного поскуливает, мурчит и жуёт свои губы, пока Намжун пытается скрыть как всё сильнее дрожат его руки. В его руках чужой член, горячий, у Чимина красивая фигурная головка, яйца почти без волос, их Намджун держит, не понимает, как ему дышать, когда у него лица чужой член, а пахнет Чимин весь персиками. Ким понимает, что так пахнет гель для душа, которым они оба пользуются, но Пак почему-то издаёт запах ярче, словно даже смазка у него сладкая. Приходится сглотнуть слюну, Намджун чувствует, что ещё никогда так не потел, а сейчас жарко, хотя он просто бреет чужие яйца, если держать это понятие в голове, становится проще. А потом Пак снова стонет. Он делает это тихо, будто бы нечаянно сорвалось на выдохе, но при каждом таком разе у Кима дёргается рука, ему нужно сделать паузу, подышать. Как же ему жарко, слюна во рту без конца набирается, потому что даже такое глупое занятие Чимин делает вкусным. Во всех смыслах мокро, грязно, похабно, но Намджун уже попался на эту удочку, его голова кружится. Для того, у кого ещё не было секса с девушкой, он слишком далеко зашёл. Да он трахал этого несчастного парня, но в этот раз они наедине, руки дрожат, Чимин подрагивает всем телом, извивается, а в тело Намджуна втыкаются иглы жара, они сквозь него прошивают возбуждение, это похоже на лихорадку, только температура поднимается не от болезни. — Намджун, — мурлычет Чимин, задирает немного ноги, раздвигает как можно шире. Его кожа розоватая, красивая и приятная, гладкая как бархат, такой чувствительный, нежный и мокрый мальчик. Его член дёргается, запачкал смазкой живот, а когда Ким заканчивает и собирается вставать, Пак хватает его за руку и смотрит вниз, снова греховно кусает свою губу, мнётся, а потом сладко говорит. — Потрогай меня, всего раз, — шепчет, еле держась, он словно вот-вот заплачет, но пока просто дышит глубоко, и ахает, когда Намджун опускается обратно. Чимин – грех. Он таким и должен быть: сладким, приятным, притягивающим. Намджун вляпался в этот грех по самую голову, потому что трогает. Он ждал, что будет противно, но разве с Чимином такое бывает? Он отзывчивый, реагирует так ярко и чисто, что кажется, что сейчас у этого ангелочка распустятся крылья. Намджун сглатывает, смотрит, не может насмотреться, как он извивается, как мило кричит, как мурлычет имя Намджуна, без конца раздвигая ноги. Его член отзывается, пачкает смазкой, а через несколько секунд ещё и спермой. Чимин расслабляется, прикрывает глаза, чтобы ими же через секунду стрельнуть на Намджуна с жадной ухмылкой. — Понравилось, хён? «Чимин не ангел, – думает Намджун. – Дьявол. Дьявол во плоти». *** - Чонгук. - Отец, я знаю, как меня зовут, - Чонгук вздыхает, зря он привел сюда его, зря дал шанс высказаться. Ему такого не давали, каждый раз он видел в глазах отца осуждение, и в памяти отчетливо отпечаталась его любимая фраза «Мне за тебя стыдно». Чонгуку крайне обидно за это, потому что он правда старался быть хорошим сыном, но не видел, чтобы отец хотя бы как-то это замечал. По этой причине он начал убивать свою жизнь, раз за разом все хуже поступал, в надежде, что хотя бы так его заметит отец, поставит на место, попробует воспитать. Чем хуже жил Чонгук, чем больше тратил денег, чем чаще видел немое разочарование в глазах своего отца, он качал головой и без конца повторял, как ему за Чона стыдно. Дело не в поступках, понял Чонгук уже давно, дело в том, ему он является, потому что отец его всегда воспринимал как ребенок от грязной женщины, он всегда таковым являлся, сам факт его рождения оказался сплошным разочарованием для мужчины. Потому что он не нагулялся, до сих пор его видят с новыми моделями, как не устал их еще трахать, все еще со шлюхами показывается на публике и срать хотел на чужое мнение. А за сына ему почему-то стыдно. - Как твоя новая шлюха поживает? - Она твоя мачеха, не называй ее так, - мужчина готов встать со своего места, а Чонгук жалеет, что не пьет, сейчас ему бы понадобилась пара капель для успокоения. - Я не могу называть мачехой ту, котроую еще могу трахать, отец, - кривится парень, а господин Чон все же встает со своего места. Чонгук на секунду радуется, что никого нет пока в их логове, обычно здесь более людно. Чон долго представлял как пошлет своего отца, как плюнет ему в лицо, но сейчас не может этого сделать, нет сил и желания. Каждый раз при встрече с этим мужчиной Чонгук ощущает себя слабым, маленьким, ничтожным куском дерьма, потому что именно то видел в нем отец все эти годы. - Ты просто мечтаешь, чтобы я сдох, признай это. Как моя мама, да? Удивительно как ты меня отдал в этот клан, а не в бордель, где она работала, - горько усмехается Чонгук. От так долго терпел, теперь даже если отца больше не увидит, даже если тот его изобьет, Чон скажет все, что уже давно накипело. – Я слышал, что ты говорил своему слуге, когда отдавал меня сюда. Ты сказал, что так я быстрее сдохну. Да, не смотри так на меня, я был под кайфом, но прекрасно слышал каждое слово. Мужчина оттягивает галстук, поправляет ворот рубашки и сглатывает. - Поэтому мне даже интересно, почему ты пришел сюда как только услышал о моей смерти? Хотел поскорее в этом убедиться? - Ты маленький гаденыш, который только и может, что мешаться под ногами. С самого рождения ты портил все, ты был мне не нужен, но неужели ты думаешь, что мне плевать на твою жизнь, несмотря на то, что я растил тебя двадцать лет? - Шестнадцать, а потом сбагрил воспитывать другим людям. Знаешь, я твой сын. Ты, наверное, забыл. Сын, пап, - у Чонгука проседает голос, он опускает плечи и опять хочет плакать. Какой же он все еще ребенок, себе врезать хочется за эти сопли, но понимание реальности только сейчас накатило в полной мере. – У меня больше никого нет. Моя мама умерла, а ты ненавидишь. Я один, и ты думаешь, мне хорошо? Хорошо смотреть, как ты меняешь шлюх, но ненавидишь меня за то, что моя мать была проституткой? Некоторые не имеют никого с рождения, их родные погибают, оставляют одних, а мне так повезло, у меня есть отец. Отец, который ненавидит. Повезло ли? – Чонгук вытирает тупые слезы, его бесит, что он разрыдался как маленький, еще и перед тем, кому точно не хотел показывать свои эмоции. - Чонгук. - Ты можешь хоть что-то адекватное сказать, кроме моего имени, а?! – Чон взрывается, он хлюпает носом, кривится и от этого восклицания накатывают рыдания. Не смог сдержать, Чонгук приседает на корточки и плачет. Как глупый малыш, по непонятной причине, потому что увидел снова, насколько он безразличен отцу. Все время же знал, каждый раз перед сном думал, чей он сын, вспоминал маму, она была хорошей, она любила Чонгука, но один из клиентов свернул ей шею. Чону больно не от того, кем она была, а от того, что отец считает его из-за этого грязным. Вроде родной, из плоти и крови, сам же постарался, чтобы зачать, но больше ни капли не вложил. Учил, давал деньги, но это не выкупит настоящие и живые чувства. Чонгуку двадцать и ему нужна семья. Глупо, но за двадцать лет его никто не обнимал, но гладил по голове, не ухаживал, когда болеет, не помогал делать домашнее задание. Он был лишен этого и не из-за того, что мама умерла, когда ему было пять лет, а потому что отец всю жизнь относился к нему как к падали. - Я не собираюсь тебе врать, что люблю тебя, - рядом приседает мужчина, похлопывает по плечу парня и тяжело вздыхает. Чонгук это знал и без него. – Но пока ты жив, здоров и хорошо кушаешь, мне спокойно. Я не собирался никогда быть тебе нянькой, но когда ты надолго пропадал, я находил тебя, платил за тебя залоги, потому что ты мой сын. Я не могу тебя ненавидеть, Чонгук, не собираюсь оправдываться, в то время как я делал карьеру, мне было на тебя все равно, но когда ты начал принимать наркотики, я разозлился безумно, поэтому тебя спихнул именно сюда, но каждый день сначала уточнял у одного парнишки как ты поживаешь. Как бы ты не поступал и где бы не оказался, ты все еще мой сын. Да, мне было за тебя стыдно, иногда хотелось свернуть твою раздражающую шею, но и ты пойми, я был молод, когда ты родился, даже сейчас мне кажется я не готов к детям, а ты мне говоришь что-то об отцовстве. - Можешь идти, я не сдохну, не беспокойся, - бубнит Чонгук. Он не может открыть лицо, потому что оно заплаканное, а еще хочется побыть одному, принять то, что отца у него никогда и не было. - Я уверен, ты еще простудишься на моих похоронах, - похлопывает его по спине мужчина и встает. Чонгук чувствует, что он сейчас уйдет и точно не вернется снова. Гук рад, что они поговорили, легче пока не стало, но это нужно переждать, смириться, но что-то еще недосказано. - А, пап! – в спину докрикивает Чонгук. Господин Чон останавливается и оборачивается на своего заплаканного сына. Сейчас он ему напоминает того маленького Чонгуки, которого он спихивал няньке и уходил на работу, немного мужчина жалеет, что упустил взросление собственного сына. – Пожалуйста, прекрати менять женщин. - Хорошо, Гуки. Мужчина знает, как помочь своему сыну, он точно знает, так что выходит из помещения и сталкивается с двумя лицами. Одного он знает, тот самый парень, который докладывал ему о Чонгуке, а другой повыше, с осуждением смотрит, топает ногой, а в руках держит белую собачку. - Вы расстроили Гуки! Проходит мимо в комнату, где остался Гук, задевая плечом, мужчина хотел бы возмутиться, но улыбается почему-то. Потому что у его сына, кажется, есть семья. Он поворачивается ко второму парню. - Если мне не изменят память, вы Юнги. - Все верно, - он как всегда спокойный, мужчине каждый раз при разговоре с ним казалось, что он сонный, но на самом деле у парня такая манера держаться. - Думаю, нам нужно поговорить. - Пройдемте в мой кабинет, только аккуратнее, не выпустите моих лабрадоров. *** — Розарий, — ты уже в пятый раз повторяешь это слово, дергаешь Хосока за руку, чтобы проверить, этого ли ты парня лядом с собой видишь, потому что Хосок никогда бы такое не сделал, это так странно для него. — Да, тебе нравится? Тебе нравится, даже очень, только ты узнаешь это место, сама сюда приходила не раз. Сначала ты думала, что парень ведет тебя показать место захоронения врагов, напомнить, ради чего вы все еще существуете и пытаетесь занять свое место среди кланов, но там розы. Разного цвета, размера, они в красках раскинулись повсюду. Это так красиво, нежно, приятно, а, самое главное, странно. Раньше, где ты видела трупы, теперь растут розы. Как это не похоже на Хосока. — Это ведь не твоих рук дело? – ты скашиваешь взгляд на парня, а тот коротко ухмыляется и говорит всего одно слово: — Юнги. Ты могла сама догадаться, кто же еще решится на такую дерзость и странность? Легкая улыбка возникает при мысли об этом засранце, Мин толковый парень, но приятно все же, что Хосок принял это и привез тебя сюда. Вы наедине вне офиса так редко бываете, что теперь ты ощущаешь себя школьницей на первом свидании. Никто не объяснил, что делать дальше, можешь ли ты взять его за руку, а потом вспоминаешь, что жалеть ни о чем не собираешься, и цепляешь его ладонь. Она у него большая, шершавая, мозоли туго задевают твою ладонь, но он горячий, как печка, приятно прижиматься вот так. Хосок застывает, словно не знает, что ему дальше делать, стоит ли вообще шевелиться или новое движение спугнет тебя. Вы оба будто не жили, те люди, у которых не было обычного детства, не было свиданий и влюбленности, вы упустили столько всего, что, кажется, только сейчас начали жить. — Хоби, — ты ласково его подзываешь, он опускает голову, смотрит на тебя вниз вопросительно, приподнимает одну бровь и аура мужественности накатывает на тебя. Это неожиданное открытие настигает в самый странный момент, потому что ничего не произошло, но ты зависаешь, понимаешь, что это оно. То, что тебе было нужно все время. Ты купила Чимина, игрушку для развлечения, и с ним было приятно, он отлично трахается, но просит ласки, внимания, он игрушка, за которой стоит обязанность следить за ним и быть за него ответственной. Ты его хозяйка, до этого момента не понимала, что нуждалась в ком-то, кто будет твоей опорой, рядом с которым ты будешь ощущать себя хрупкой девушкой, а не главой клана. Хосок именно так и смотрит, у него есть зрелость во взгляде и теплота, все это одновременно обволакивает тебя, до дрожи цепляет, и ты снова облизываешь губы. — Мы можем поехать в наш номер. — Да. *** Юнги вываливает на пол из мешка содержимое, говорит Джину посмотреть. Намджуну не предлагает, тот сам не свой сегодня, постоянно себя лупит по щекам, трясет головой и перебирает одни и те же бумаги раз за разом. — Мин, что ты притащил, — Джин берет в руки предмет, крутит, поднимает взгляд на радостного парня. — Камешки! — Ты хочешь, чтобы наш клан считали за идиотов? На кой черт нам сраные каме… — Они взрываются в радиусе нескольких метров, это хорошие камешки. Обижается Юнги, а Джин кладет камень, который хотел кинуть, аккуратно на место. *** Ваш номер огромен, там две спальни, несколько душевых, по твоему мнению, здесь можно поселить пару семей, потому что на секунду пугаешься, что будешь спать одна. Хосок тоже смотрит на кровать, чешет затылок и молчит. Почему так неловко, вы знаете друг друга столько лет, откровенно хотите, но кровать делает все официальным, как только вы ляжете туда, можно считать, что это печать секса, вы переспали и точно зависимы друг от друга. Пока это было в офисе, присутствовал риск и удобное стечение обстоятельств, это было похоже на страсть и желание перепихнуться, но с кроватью уже приходит что-то более громкое. — Если хочешь, там есть еще одна спальня. Хосок всегда готов отказаться ради тебя, он не скажет никогда, чего именно хочет, он будет без конца жертвовать. Этот парень отучился думать о себе, он так сильно зависим от тебя, что ему странна сама мысль хотеть получить от тебя удовольствие. — Я хочу тебя, а не другую спальню. Хоби удивленно поворачивается к тебе, каждый раз он так сильно поражается этому, он подрагивает и даже пугается того, что ему приятно, но принимает тебя, не отказывается. Какой дурак стал бы играть дальше в жертву, он переступал через себя, становясь на колени, он у ног себя раскладывал, ломал гордость, лишь бы ты вот так теперь говорила. Хоби в один шаг подходит к тебе, подхватывает и целует. Он держит за талию, нежно обхватывает одну губу, затем другую, это похоже на дегустацию, он по капле собирает сначала ваши прикосновения, не напирает, а, наоборот, остается на этом призрачном касании и проводит языком по твоим губам. Ты чувствуешь его дрожащий выдох, руки его тоже в нетвердом состоянии. Прекрасно его понимаешь, потому что дрожишь также, это первый ваш секс на кровати, не нужно огладываться на дверь, можно раздеться и раствориться друг во друге. Хоби снимает с тебя платье и теряет резко воздух. В этот раз ты одета совсем не в кружево, в простое тканевое светлое белье, оно удобное, мягкое, облегает твое тело, выглядит мило в какой-то степени, так что Хосок улыбается. Он смотрит на всю тебя и с теплой улыбкой начинает водить пальцами по контуру белья. Сначала выпускает грудь из бюстгальтера, большими пальцами дергает соски и опускается к животу. Там он обводит круг, чтобы указательным поддеть белье. У тебя от его невесомых касаний мурашки, ты дрожишь, он это чувствует, в руках у него девушка, а не госпожа, не на колени нужно становиться, а трогать дальше, в глаза смотреть не для того, что выкроить там чужое внимание, а чтобы получить еще одну порцию нежности и благодарности. Хосоку все сбивает дыхание. Ты для него особенный случай, который наизнанку вываливает все чувства, он не привык так дышать, чтобы даже прорывались стоны, он не привык раздеваться догола, но все равно это делает. Немного все смущает, потому что ты смотришь, на его ноги, член, который стоял еще с тех пор, как ты взяла за руку, на его пресс и грудную клетку. Для телохранителя Хосок худоват, он знает, у него шрамы на груди, плечах и ребрах, некоторые некрасивые, рваные, а некоторые совсем небольшие и незаметные. Ты еще не видела его вот таким, со всем безобразием на теле, с уязвленным взглядом, но ты целуешь, каждый шрам обводишь языком, а Хосок откидывает голову и, прикрыв глаза, стонет. К своему позору стонет, так что подталкивает к кровати, ложится и сам тебя тянет, смотрит в глаза, а сам все хочет стеснительно прикрыться. Так он слишком раскрыт, он ладонями держит твою талию, она такая узкая, изогнутая, а бедра широкие. Ладони переходят на ягодицы и их сжимают, Хоби хочется тебя всю, он трогает обнаженное тело, оно так близко, что член без конца дергается. — Хочу снизу, — говоришь ему. На секунду парню кажется, что ты смущаешься, но пытаешься не подавать виду, просто ложишься и уводишь взгляд. Хосок кусает шею, ставит там засосы и плевать он хотел на работу. Сегодня ты вся для него, он будет лакомиться. Руки дрожат, презервативы слишком далеко, а ты еще бедрами так близко, приподнимаешь их прямо к члену и хочется уже толкнуться, до основания, до стона и крика, но Хосок немного оттягивает момент. Ему нужна пауза, чтобы сравнить и запомнить. Если ничего не выйдет, если что-то случится, он обязательно хочет оставить в памяти тебя. Не ту, что смотрела на него сверху, когда он был на коленях, под грохот его разбивающейся гордости, а вот эту, что под ним тает с прикрытыми глазами, ерзает, поддается. Ты нежная, чистая, слабая. Именно слабая, такая, какой должна быть девушка со всей своей хрупкостью и дрожью в теле. Без шелухи грозной леди ты для Хосока олицетворяешь мир, ты настоящая под ним, потому что доверяешь, показываешь ему, что на самом деле многого боишься, что ты чувствительная и эмоциональная. Хосок толкается, потому что хочет запомнить еще твой первых вдох после этого. У тебя распахиваются глаза и ты смотришь вниз, будто забыла его размеры и ощущения. Сейчас правда иначе, ваша обнаженная кожа близко, вы касаетесь, смотрите в глаза и видите там, что приятно вот так. Без резких толчков, потому что Хосок готов уже кончить, без набрасывания друг на друга в порыве страсти, а наоборот, Хоби снова тебя гладит, говорит на ухо, что ты молодец, мурчит приятно, по голове успевает гладить, кусать за шею. Он тебя прижимает близко, а тебе самой нравится чувствовать, как ты упираешься в него грудью, как он толкается бедрами в тебя, как вы близко, совсем вплотную, что дышите одним воздухом, переплетая тела, ты чувствуешь только, как глубоко он толкается, хочется и быстрее, и целую вечность купаться в Хосоке. Хоби сильный, он прижимает тебя, даже приподнимает иногда твое тело и сам держится. Он даже не запыхался, а, наоборот, только разогнался, только для него так проблемно. Так проблемно не кончить снова так быстро, так глупо, потому что он надеялся, что хотя бы в этот раз он продержится больше, потому что знает, что может долго и мощно, но так трудно это делать с любимой девушкой. Все в тебе возбуждающе-нежное, тебя всю хочется трогать, а от этого тело реагирует без промедления. Вся ты у него лучшая, самая хорошая, милая, нужная. Ты его грозный босс, но сейчас Хосок кончает только от твоих стонов и как ты его сжимаешь изнутри, он пытается дышать, но на самом деле низко и хрипло выпускает короткие стоны, в его голове теперь надолго останется, какой ты хрупкой можешь быть, ты можешь принадлежать ему. Особенно сейчас он может это сказать, когда на твоей шее засосы, а внутри сперма Хосока. Присвоил тебя окончательно. — Я просто уточню, — ты слышишь, как он вынимает член и сперма вытекает следом, — ты кончил в меня? Как же тебе стыдно такое спрашивать, но все же, это нужно знать точно, так что ты видишь, как Хосок кивает, и вздыхаешь. — От этого появляются дети, знаешь? — В этом мире есть аборты, — Хоби целует твой лоб и ложится рядом. Ты все еще ощущаешь сперму между ног, она липнет, засыхает постепенно, хочется в душ, но нет сил. Тебя не беспокоит беременность, Хоби сказал правду, что сейчас можно даже без аборта убрать ребенка, так что ты позволяешь себе пригреть мысль, что Хосок настолько был эмоционален, что не успел среагировать, он был погружен в тебя, ты видела, как его трясло, как он пытался сдержаться, но его член дергался с каждым твоим новым стоном. Вы оба умираете от этого, от близости, которая могла бы быть уже давно. Вы так много упустили. Ты ложишься в его объятия, у Хоби такая темная кожа по сравнению с твоей, он горячий, удобный, а еще это Хосок. Хосок и никто другой, он в твоей кровати и вы засыпаете вместе. Та самая девочка внутри тебя, которой было грустно засыпать в одиночестве, сейчас пищит от восторга. *** Намджун после происшествия в ванной даже смотря в сметы и документы видит все эти буквы на тонкой коже внутренней стороны бёдра, где трогал, и пальцы не попадают по клавишам. Он сбрасывает наваждение, но перед глазами картинка никак не уходит, он уверен, ему это теперь будет сниться и пока не понятно, лучше кошмары или хуже. Он снова запирает дверь, впервые в жизни задумывается, что у него совсем мало опыта, хотя может с закрытыми глазами освежевать человека. Но он не резал и не сдирал кожу, он гладил, трогал, и это нравилось не только ему. Зачем ему теперь эта информация, как с ней жить? Эта как кушать десертной ложкой, когда привык есть с ножа. Пак ему видится чуть ли не феей Динь-Динь, маленький незрелый пшеничный колосок, что гнется туда, куда ветер дует, но он сильный и хочет клониться против ветра. С виду кажется простеньким, слабым, что хочется сразу поломать, но он не ломается, чувствует прикосновения и, наоборот, тянется к рукам, лечит на них старые мозоли. Чимин приходит, он не пропустил еще ни одной ночи, а Намджун ощущает себя предателем, потому что Пак упрямо лупит кулаками, голос жалобный, ноги босые шлепают по паркету, специально носки снял и говорит: «Замёрзну по твоей вине — сам лечить будешь!» — Найди другое место для ночёвки, — совсем сухо шепчут ему из за двери, потому что голос срывается, и говорить-то не то хочется. — Куда я пойду? Т/и нет, у Джина и Юнги псарня, — немного молчания и вздох, — Чонгук напряжённый последнее время, да и Тэ как то не сладко. Дверь щёлкает замком, Намджун слабый и внутри просто бьётся как колба от термоса от удара, что не в силах держать оборону металлического корпуса. Ему уже не отодрать этого мальчишку как ненужный скотч, потому что смотрит открыто, а глаза у Пака почему-то вызывают боль в груди, потому что на них хочется смотреть бесконечно. Не понятно, кто кого приручил, потому что оторвать от сердца хочется, но Намджун знает, что Чимину будет больнее. И за что ему такое чудо? Пак проскальзывает в приоткрытую дверь и ныряет под одеяло, утягивая за длинные руки великана, кутая в объятья и топя в них. Намджун похож не на грозного убийцу, а на мягкую плюшевую игрушку, что тискает ребёнок перед сном. Пак трется о него махровыми шортиками, щекотя живот, пальчиками оглаживая каждый шрам на большом теле. Маленький тёплый носик в острую ключицу прячет и дышит горячо-горячо. Похож на котенка, так же все время пыжится, что трудно привыкнуть к такому, а хочется обнять и погладить. Намджун никогда такого не делал, для него теперь такие желания сродни сумасшествию, потому что он ломает, рушит все, и даже чужие жизни. Он хочет прижать к себе, но боится переломать слабый хребет, хотел бы погладить его нежную кожу, а перед глазами сразу, как он эту кожу с других сдирал, и как-то страшно вообще пошевелиться. Намджун тело свое не чувствует, застыл оловянным солдатиком, медленно хлопает глазами, пока руки не добираются до его паха. Паника, желание отшвырнуть и одновременно вжать в себя кроет и размазывает, ладошки уже под бельём с тихим придыхом копошатся осторожно только подушечками пальцев. — Не трогай! — почти крик отчаянья, потому что член горит и яйца сводит, тяжёлый и напряженный, точно металлический прут громоотвода после разряда. На его слова ладони мягко охватывают ствол, лаская, уничтожая остатки рассудка. — Я не смогу, — это уже даже не его голос, какое-то почти плачущее существо, запертое в теле взрослого мужчины. Он ничего в этом мире не может, кроме как убивать людей. — Я смогу, — по голосу Пак улыбается, — я покажу, как мне нравится. Мальчишка ловко поворачивается, спуская шорты с ягодиц, раздвигая их в стороны, придвигается близко к головке. У него там горячо, Намджун чувствует, горячо и мокро теперь от смазки с его члена, что погружается только головкой. Пак пускает волну телом, перекидывая руку Намджуна через талию, укладывает ему свой член в ладонь и сжимает, чуть подаваясь назад. Просто застыть лучшая идея, все тело будто ядом парализовано, мышцы свело, но он все чувствует, мелкие неглубокие толчки и дрожащее гибкое тело в руках, стонет и ахает громко, не стесняясь, щедро одаривая его слух его же именем. — Намджун, ты чудесный, — его имя рядом не с отвратительный головорез, безжалостный убийца и больной мстительный ублюдок, а чудесный, да ещё и медовым голосом, что почти пополам сворачивает от того, как приятно внутри в швартовочный узел скручивает ливер. Мальчик вьется, выскальзывая и насаживаясь неглубоко, дрочит намджуновой ладонью, зажав её своими двумя. Ему хватает пол длины и буквально десяти минут, чтобы запачкать руки спермой, громко всхлипывая, и, снова развернувшись, прижаться к груди, в которой будто нет сердца. Оно остановилось, не может качать кровь, которая вся сейчас в паху, пульсирует, пачкая живот и мальчишку густой и липкой жидкостью. — Ты удивительный, — мальчишка шепчет, носиком в скулу утыкается, ещё подрагивая, — я всему тебя научу. Пак сопит, засыпая, и Намджун отключается, крепко сжимая свою драгоценность, с удивлением замечая, что боли и злобы в нем больше нет.