где люди не видят и боги не верят…
Солнце озолотило высокую траву, треплемую ветром. Ещё один день прошёл, вступал в свои права вечер, согревая землю — местами, казалось, от неё поднимается пар. Ярко светятся края и крыши высоких бревенчатых домов в свете заходящих лучей, отражаясь хрусталём в хищных глазах.
Скоро будет смеркаться, а пока вечернее зарево горит ясным огнём, даруя защиту.
Здесь ничего не менялось с давних, по словам старейшин, времён: не ступающая сюда нога человека — того самого существа, которое выглядит точно так же, как они все, но не имеет никаких форм, в которые может перевоплощаться — не могла нарушить священный покой скрытого от человеческих глаз народа. Этот покой одновременно и успокаивал тем, что в этих краях нечего опасаться, и тем же самым угнетал из-за невероятной порой скуки. Да, здесь красиво, здесь твоя семья, но в ту же минуту, когда ты, лёжа в траве с раскинутыми в стороны руками и смотря в небо, думаешь, что вечность бы прожил здесь, иглой вонзается в голову мысль о том, что же кроется
там, за пределами… и нужно ли об этом знать?
Признать честно, никто и не подумал бы, что в их уютном и безопасном мире есть границы, а за границами — совершенно другой мир, неизведанный и незнакомый, но живым доказательством служил так называемый Алтарь, выглядящий со стороны самым обыкновенным камнем с выдолбленными на нём рунами, которые никто не мог прочесть. Он стоял, гордый и совсем небольшой, больше похожий на отколовшийся кусок скалы, прямо посреди поселения (вернее сказать, это как раз-таки поселение вокруг него и разрослось), но о его предназначении молодые узнавали только из уст старейшин, зачастую с возрастом переставая верить в эту небылицу. Да, красивый, когда солнце золотит его края, а трава пробирается завитками в руны с самой земли, оплетая снизу причудливыми узорами мха, но толку от него? Подумать только: от пламени дракона он, видите ли, легко переносит в мир по ту сторону! Послушать — бред. Как будто никто и никогда не пытался втихомолку поджечь его, чтобы увидеть настоящую силу Алтаря. Да чёрт там пробегал, камень как камень, просто кто-то выточил на нём загадочные рисунки и оставил как достояние, а им, юным, только мозги пудрят, мол, чтобы даже не думали к нему подходить. Слишком много шумихи было вокруг этого Алтаря, который не работал даже от огненного шара.
По крайней мере, так думал только один обитатель, смотря на Алтарь с высоты крыши дома и щурясь от солнечного света.
Его мир всегда был тихим и мирным. Их здесь, его собратьев, осталось совсем немного; по крайней мере, если судить по рассказам старейшин, по сравнению с их нынешним количеством раньше драконов на свете жило великое множество, а потом случилось
что-то, из-за чего их народ навсегда разорвал любые связи с землёй людей. Та самая ведьма, что жила в самом маленьком доме с краю и была единственной, кто не был оборотнем, не особо распространялась об этом, ссылаясь на то, что лично не присутствовала и не хочет врать. Конечно, прекрасно понималось то, что ведьма просто не хочет рассказывать об этом; она сама появилась здесь относительно недавно, придя в обитель драконов на рассвете вместе с его матерью. Чуя как раз научился ходить — он помнил, как мать, доверяя ей, позволяла мальчишке, кое-как держащемуся прямо, подходить к ней и цепляться за её длинную юбку, и ведьма гладила его по рыжей голове, не причиняя вреда, и юный дракон смотрел, запрокинув голову, прямо в глаза, прекрасно видя по её глазам, что она и не из их пород вовсе, и далеко не человек. Человек просто не мог здесь появиться! С детства преследовало только одно неоспоримое «люди — зло, что причиняют лишь вред». Да никто и не спорит…
Но хоть бы одним глазком!
Чуя только тяжко вздохнул, глядя с высоты крыши на Алтарь. Ценность его только на словах и была, а на деле всю жизнь вокруг него ходишь — и камень камнем.
Там, на земле, и там, в воздухе — его собратья, его народ. Юноша только и может мысленно прикинуть, насколько диковинно выглядят эти люди, не умеющие обращаться своей истинной сущностью. Странно это при всём при том, что Хироцу много раз отзывался о людях, как о самых настоящих зверях или волках в овечьих шкурах: «Ты и подозревать не будешь, с какой быстротой и с какой силой они вонзят самый острый нож в твою грудь в попытке добраться до сердца, — он обычно указывал на себя, и юноша понимал, что он говорит о собственных шрамах, — возведя тебе в вину лишь то, что ты жив». Рюро был одним из старейшин, и причин не верить ему и его рассказам о людях совершенно не было, и особенно, если то же самое и с грустью в голосе подтверждала Кёка, совсем юная и осиротевшая, и молчаливо кивал на это Шибусава, инстинктивно обвивая свой красный хвост вокруг горки драгоценных камней, и с самым серьёзным видом подтверждал и Рандо.
Чуе рассказывали, что Тацухико раньше был Хранителем камней. Эти камни, как юное поколение понимало, блестящие и светящиеся изнутри, всех возможных цветов радуги и оттенков, значили для оборотней очень многое — в них, по словам старейшин, таятся вся сила и вся жизнь их огнедышащего народа. Им, юным и уже рождённым такими, какими они есть, понять было сложно, но то, с каким трепетным отношением Тацухико, ставший здесь самым настоящим Стражем и возвёдший самую настоящую каменную башню — единственную на всё поселение и единственную постройку, в которую ни под каким предлогом нельзя было входить, — берёг уцелевшие камни, и то, как о них отзывались все старшие, отрезало все вопросы. Камни были воистину великолепным достоянием; что ни камень — то драконий глаз. Когда солнце поднималось на середину неба, его свет проходил прямиком через вершину башни, и всё вокруг неё играло всеми существующими цветами камней, в которых отражались лучи; молчаливого Шибусаву зачастую можно было увидеть обвившимся вокруг своей башни, положившим голову на самую крышу, и его янтарные глаза сливались с солнечным светом. А иногда Шибусава, сидя у подножия своей башни, в которой жил человеком, вырезал из дерева фигурки своих собратьев, вставляя вместо глаз или других украшений драгоценную пыль и осколки — то самое, что осталось от большей части камней, хранившихся на их прежней земле, уже не имевших в своём нынешнем виде никакой ценности и собранных с чешуи Стража и других старейшин. Для красоты. В каждом доме поселения были эти фигурки, стоявшие на самых видных местах, и многие из них изображали кого-то памятного для хозяев: у самого Шибусавы вход в его башню украшал большой и змеевидный дракон с жёлтыми осколками глаз и красной пылью на чешуе, сидящий на куче других разноцветных осколков — этот дракон символизировал его, тогдашнего Хранителя, самого; у Рандо над камином стояла деревянная статуэтка с двумя драконами рядом, прижавшихся друг к другу и головами, и один из них, как можно было узнать, олицетворял его самого; Кёка носила с собой две небольшие фигурки двух незнакомых Чуе драконов, и у Чуи самого было таких несколько — одну из них, подаренную ему самим Шибусавой и похожую на него, с красным осколком в лапах, мальчишка часто таскал с собой. Статуэтки не горели в огне и приносили в сердца других спокойствие, но Чуя не совсем понимал, почему некоторые, смотря на них печальными глазами, улыбались.
(Однажды, правда, мальчишка, заручившись помощью Изуми, попытался проникнуть в загадочную башню, но прямо за дверьми в кромешной темноте его встретили два ярко горящих глаза, и после этого большая красная голова вытолкнула юнцов вон, назидательно выдохнув дымом и скрывшись в своей темнице. Больше трёх попыток с одним и тем же исходом не предпринималось.)
Рандо был для Чуи особенным. Спокойный и непоколебимый, его всегда можно было спросить о совете или просто с ним поговорить, пока он грелся у камина в своём тёмном доме в облике человека, когда как в своём истинном облике его голову и шею от холодного ночного ветра защищала длинно отросшая грива тёмно-зелёного оттенка — на свету она, чуть темнее светло-зелёной и холодной чешуи, была похожа на цвет листьев амаранта, в темноте же становилась мрачнее чёрной розы. Среди зелени леса и темноты лугов с их переливающимися от порывов ветра высокими травами он был практически незаметен, и выдавали его лишь яркие жёлтые глаза, отражающие бесконечную тоску. Чуя знал, почему он так тих, не любит шума и всегда ходит один, но вопросов никогда не задавал и уж тем более его про столкновение с «великими и ужасными» людьми не спрашивал — Артюр был сильно ранен прямо в грудь, в огненное начало, и со временем, когда раны затянулись, а он (как он говорил, «к сожалению») выжил, он больше не мог дышать пламенем, говорил тихо и с хрипотцой и постоянно мёрз, вот только юному Накахаре это ни капли не помешало разглядеть в старшем сородиче кого-то, может стать другом для маленького дракона. Рандо всё детство юноши был ему верным наставником и заботливым дядюшкой, помогающим, если что, в сокрытии мелких выходок и иногда берущим на себя вину за содеянное, когда Чуя прятался за его спиной, и главным было то, что рядом с юным драконом он чаще улыбался по мере его взросления, искренне радуясь, когда у Чуи впервые получилось зажечь свой первый огненный шар и поймать крылом поток ветра; и
мама, глядя на то, как меняется Артюр, на многое закрывала глаза. Ему, такому взрослому и пережившему довольно многое, тоже нужен был друг, который хотя бы заставить за собой побегать, разогревая кровь и отгоняя чуждый драконам холод.
Чуя, конечно, далеко не заменял ему
того, кого он потерял из-за людей, но мальчишка, а впоследствии и юноша явно разбавлял его серые и холодные дни. Чуя в прямом смысле, такой яркий и рыжий, вспыхивающий в мгновение и схватывающий всё на лету, как пламень солнца, становился для многих солнцем во плоти.
И особенно юный оборотень был солнцем для своей матери.
Чуя знал, что родился он здесь. Этот мир, сотканный дождём, проливающимся с туч из-за гор, и солнечным светом был колыбелью всей жизни на земле — здесь не было места опасности, страхам, угрозам извне. Конечно, чего бояться, когда наружу с каждым днём рвётся твоя истинная сущность, рождённая в огне и пламени глубоко внутри тебя? Накахара, иногда задумываясь, только недавно начал понимать, как сложно было Коё, кое-как научившей его ходить на двух человеческих ногах без падений лицом в пол да в землю, учить ребёнка ходить заново, когда тот от переизбытка эмоций невольно и, что самое главное, неполностью обращался — на чужих и странных, пружинистых и когтистых, чешуйчатых лапах трудно даже держать равновесие, особенно если ты на своих двоих-то человеческих ещё плохо его держишь. Эти лапы, такие яркие и сочные, казались чем-то неимоверно вкусным и похожим на апельсины, и Коё зачастую приходилось внезапно отвлекаться от всех дел, бросать всё из рук в прямом смысле и бежать к сыну, сидящему на полу, чтоб вынуть из его рта одну или другую лапу; а Чуя, как женщина впоследствии выяснила, может и заднюю свою лапу попытаться запихнуть в рот, когда на месте рук руки человеческие и совершенно не интересные. Нет, малыш, всё правильно, если режутся зубы — грызи что хочешь, только не себя… И великим облегчением, и лёгкой грустью отдавались бег и прыжки по всему дому растущего оборотня, скачущего по всем поверхностям и, как ящерица, порой зависающего с помощью когтей на стенах; казалось бы, совсем недавно он плакал от того, что испугался, когда чихнул первым выпущенным изо рта огнём, а теперь он практически полностью овладел превращениями и приступает к овладеванию всех своих сил, таящихся глубоко внутри. Грусть отступала тогда, когда Чуя, толком не привыкнув к новым возможностям, пытался куда-то пролезть и неизбежно бился выросшими маленькими рожками и поверхность — юные драконы в таком возрасте контролируют превращение в истинную форму, но не осознают, как превратиться обратно, и зачастую очень долгое время ходят человеком на звериных лапах, или человеком, но с звериными лапами вместо рук, или с длинным хвостом, волочащимся за ними повсюду, или с рогами, или с крыльями. Особенности возраста, знаете ли. Чуя до сих пор помнит, как никак не мог справиться со своими чёртовыми задними лапами: сосредотачиваясь на их исчезновении, он убирал их, но отращивал рога, а при исчезновении рогов раскрывались крылья, а при исчезновении крыльев — снова задние лапы… Зато прыгать с ними и бегать было сподручнее, Рандо во всяком случае сильно отставал и быстро выдыхался, прося подождать.
Он может быть совсем взрослым, но при взгляде на него, бойкого и сильного, с неуёмной энергией и любовью к жизни, она всегда вспомнит, как держала его, совсем маленького и беззащитного, на руках, пытаясь успокоить на сон грядущий и напевая колыбельную — длинную, спокойную песню о крылатом Змее, прячущемся майской ночью в пустынном саду и крадущем белоликих девушек под светом луны, желая хотя бы одну заполучить в свои объятия в своём пышном дворце, но затем, когда те от страха погибали в пути, горюя о своей горькой и печальной судьбе. Закрывая глаза в сумерках, ребёнок открывал их на рассвете вместе с восходом солнца, словно сам был спустившимся на землю солнечным лучом; колыбельная помогала уложить сына раньше обычного, когда Коё оставалась в доме на свою последнюю ночь, перед тем как уйти
, и хорошо, что мальчишка не знал истинной причины. Чуя подрастал, но эта песня, всплывающая в голове в моменты невзгод, всегда приводила мысли в порядок. Какой дракон сейчас в здравом уме захочет красть какую-то человеческую принцессу и рисковать собственной шкурой ради ничего? Принцесса эта на один зуб будет, да и толку от неё никакого. Забавно, но в детстве, когда мальчишка был уже достаточно умным, чтоб складно думать, но недостаточно взрослым, чтоб отличать вымысел от правды, думал, что именно из-за нежелания его народа выполнять обязанность похищать людей, а потом бесцельно и подолгу охранять их в башне, — совсем как у Шибусавы! — искать им пропитание и всё такое, драконы и ушли. Коё часто наблюдала, как сын, который, казалось бы, совсем недавно научился ходить, внятно говорить и сменил свой первый молочный клык, уже вовсю скачет по дому, соорудив из шкур и подушек подобие замка, рычит на свои игрушки, выстроенные кругом, и разрушает свою же постройку в один прыжок, хватая зубами одну из игрушек под завалами — «принцессу» — и растрёпывая её из стороны в сторону, пока однажды не оторвал ей голову. Когда он впервые попробовал «замок» не разрушить, а сжечь, Озаки пришлось выдворить его на улицу. Пусть тренируется и совершенствуется где-то на природе и не сжигает собственный дом.
А потом Коё всё равно несколько раз в день будет слышать, как её зовут скорее-скорее кое-что посмотреть, и на улице к раскрытой двери подбежит Чуя (где-то далеко позади боязливо прячется в тени Рандо), сосредоточившись и прямо на ходу, подпрыгнув, выпуская в свои чешуйчатые руки маленький огненный шар, радостно сверкая глазами и протягивая матери, чтобы посмотрела поближе. Конечно, Озаки улыбалась, а Рандо, видя издалека, что чужой дом не вспыхнул ярким пламенем, расслабленно выдыхал.
А потом Коё, занимаясь своим делом, слышит неуверенные и тихие шаги по крыше и, сбегая по лестнице, перед самым крыльцом ловит на руки сына с полурасправленными крыльями, решившего научиться новому трюку в воздухе, но ещё толком не научившегося ровно летать. Накахара неловко посмеётся, виновато смотря в глаза, и, поставленный на ноги, сомкнёт руки за спиной в замок и шаркнет ногой по траве, глядя вниз; зато Коё же потом будет внимательно следит, насколько синхронно ребёнок двигает крыльями при взмахе и крепко ли держит их расправленными, готовая показать на собственном примере и поддержать потоком воздуха снизу, и если Чуя весь из себя был живым огнём, пылающим и закручивающимся в маленькие языки пламени, то её пышная и длинная грива цвета розоволистного гибискуса развевалась по ветру, как нежная, только что распустившаяся листва на тонких ветвях. Она была воплощением изящества и особенно была красива в полёте — Чуя часто видел её в небе, такую яркую и неподражаемую.
Жаль только, что он в полёте он видел её только отдаляющейся. В повседневной жизни она почти никогда не обращалась, предпочитая обходиться человеческой формой, а в истинной сущности огнедышащего ящера она уходила в ночи; Чуя хотел бы отправиться с ней, но руки Рандо ложились на плечи, и многие провожали её взглядом — мальчишка был слишком мал, чтобы знать всё, и только грустно вздыхал, когда Артюр уводил его к себе. В конце концов, если Рандо разговорить, можно немного, но всё-таки послушать о том, что было на другой земле и как там жилось
до — и этот другой мир, мир жутких людей, представал без их упоминания чем-то… таинственным, загадочным и до боли манящим, но, как назло, никто из старейшин не хотел распространяться о прошедшем. Были люди — и всё. Виноваты люди — и хватит тебе этого. Чуя только тяжко вздыхал, когда Артюр сводил тему к другой или вовсе замолкал, когда вспоминал о том, что произошло, и мальчишке оставалось только глядеть в окно в ожидании.
Зато по её возвращении Накахара с радостью бежал навстречу, торопясь показать то, как научился летать спиной назад — не без помощи Рандо, конечно. Теперь-то, когда спустя столько дней она здесь, можно быть спокойным. При взгляде на неё Чуя расплывается в мягкой улыбке, и в голове у него её голосом сразу же звучит та самая колыбельная об одиноком Змее в пустом дворце, и никакие другие земли не нужны.
Когда старейшины, обеспокоенные известиями от вернувшейся из ниоткуда матери юного дракона, уходили в башню Стража, Рандо был единственным, кто, положив ладони на плечи мальчишке, негромко говорил уходить и им, ведь те скоро вернуться, а знать, что они обсуждают, им необязательно. И Чуя вздыхал, повинуясь. Неведение съедало, хоть старшие и говорили, что молодому поколению просто не нужно вникать во все эти вещи — вещи прошедшего былого, что не должны касаться нынешнего.
Он рос — и росло его желание исследовать, отдалиться, узнать новое. На все вопросы о том, есть ли ещё его собратья там, где-нибудь не здесь, Озаки только качала головой и с тенью горечи на лице отвечала, что «конечно же, нет… их не должно быть там». Леса вокруг были исхожены вдоль и поперёк, были избеганы цветущие луга и испиты реки; солнце зачастую не щадило, но в тени раскидистых деревьев и под трели птиц хорошо засыпалось в густой и мягкой траве. Случалось, что в своих вылазках, пробираясь сквозь чапыжник или просто шагая сквозь непролазную чащу напролом, его голова внезапно появлялась именно в тех кустах, с которых собирала для себя листья, цветы или ягоды ведьма, и жители поселения тогда наблюдали, как, возвращаясь с долины, ведьма с холма идёт практически с пустыми руками, зато юный рыжий дракон рядом с ней и чуть выше её шагает рядом с высоко поднятой головой, раскачивая корзинами с травами на рогах. Забавно было смотреть при неожиданной встрече где-нибудь на окраине леса, как юный дракон, злобно ревя и запуская огненную бурю в небо, раскачивая головой из стороны в сторону, гневался, из-за того что у него что-то не получалось, на оклик и просьбу помощи тут же прекращал буйствовать и разворачивался, шагая на голос. А с непривычки можно было и испугаться того, как что-то по первому же зову необычно большое и внезапное резко падает с дерева на землю, приземляясь на лапы — когда кругом сплошные деревья, просто так наверх не взлетишь, а вот взобраться по одному из стволов оказывалось куда более простым решением, и юный дракон пользовался своей комплекцией, искренне стараясь взбираться на деревья без кучи сломанных веток и слезящихся впоследствии глаз, потому что в них случайно попала еловая игла или лист.
Он приходил на зов, потому что ему было скучно.
Освоившись в лесах и озёрных долинах со временем, Чуя на несколько дней обосновывался на полянах среди деревьев, находя расположение стволов весьма удобным, и сгребал посередине кучу сломанных ветвей, камней, листьев, шишек и вообще всё то, что валялось в округе. Памятуя о своих детских играх в «драконов, башен и принцесс», он, взбираясь высоко на деревья, целился и старался на одном дыхании сжечь свою цель, но зачастую либо мог перестараться, либо выдохнуть так слабо, что огонь даже не долетал до места. Нет, безусловно, у него получалось спустя несколько попыток, да и со временем он сам усложнял себе задачи, целясь в гору веток и листьев огненными шарами, но…
Но удовольствия это не приносило.
Зачем ему клыки и когти, если ими нигде не воспользоваться?
Нет, в своей Обители было хорошо: дом всегда встречал уютом и теплотой, спокойствием, поддержкой, да и в других домах жили те, с кем Чуя вырос, но ему казалось, что с истечением лет здесь совершенно ничего не меняется. Никто не старел, ничего не происходило, никого не рождалось. Всё текло своим чередом, но видеть одно и то же набивало оскомину; Накахара не боялся убегать так далеко, что возвращаться можно было только небом, не боялся убегать и в ночь. С открытием новых горизонтов родина стала казаться чем-то больше, чем маленькое поселение твоего народа: когда ветер, пересекая поля и раздувая, как пышную гриву, зелёную траву, зовёт тебя по имени; когда с разбегу вступаешь в ручей, играющий бликами солнца на порогах и твоей чешуе; когда вокруг мрак, и ты бежишь по затопленным холмистым лугам, вздымая ворохи спящих светлячков за собой и оставляя светящиеся следы от собственных лап; когда смотришь, как светлячки рассеиваются в чёрном полотне и мешаются со звёздами — понимаешь, за что любишь это место. Здесь небо ясное, прямо как над домом, здесь парят орлы и соколы и светит над высокими туманными горами луна, шепча деревьями в чаще — и принимаешь то, что сгоряча ошибся, что нет ничего лучше, чем жить здесь, смело разрезая крыльями небо и засыпая на траве — и не нужны никакие люди и другие земли. Зачем они, такие далёкие, когда всё то, что так любимо и нужно — здесь? Пускай стоит вечной твердыней Алтарь, пускай стоят дома, пускай спокойно живут все те, кого юный оборотень считал своим народом — этому месту можно отдать всю жизнь.
Правда, немного не верилось, что весь существующий мир ограничивается одной лишь Обителью.
Сейчас, думая об этом, Чуя насвистывает себе колыбельную под нос и подкидывает в руке маленькую деревянную статуэтку, вынутую из кармана, пока его не окликают снизу.
— И долго ты там будешь ещё сидеть? — Накахара опускает взгляд, глядя, как на него смотрит Озаки, скрестив руки на груди. — Твои волосы скоро от солнца золотыми станут, если продолжишь столько времени проводить прямо там.
— Не беспокойся, не станут, — юноша улыбается, щуря глаза; ему-то с его веснушками и вовсе солнца бояться не стоит. — Нужна помощь?
— Нет, нет, — Коё качает головой. — Просто забеспокоилась, учитывая, что ты сидишь на одном месте без движения уже который час. У тебя спина не затекла?
— Я в любой момент могу спрыгнуть и уйти куда-нибудь снова, — Чуя зевает, прикрывает рот рукой и вновь подставляя лицо солнцу. Воздух сегодня тёплый и даже немного душный — быть сильной непогоде ночью. Конечно, в преддверии грозы Накахара никуда не собирался, просто сказал по привычке. — Мешаю?
— Спустись хотя бы к ужину, — женщина, оглядевшись и постояв на одном месте, заходит в дом снова, и Чуя кивает с закрытыми глазами, продолжая сидеть на крыше. Эти фразы, оброненные матерью, такие домашние и обыденные, стали привычными совсем недавно — ровно с той поры, как она, однажды явившись на рассвете вместе с той самой ведьмой, пришедшей из ниоткуда, перестала
уходить. С того же времени он и драконом её не видел, но к чему истинная форма, когда родной человек наконец-то рядом? После своей последней беседы со старейшинами по возвращении Озаки несколько лет назад она, опустившись на колено, обняла подбежавшего к ней маленького сына и сказала, что больше так исчезать не будет; а затем улыбнулась Рандо, говоря ему, что теперь седых прядей в его волосах будет значительно меньше, и оборотень слабо улыбнулся, потирая плечи.
Жизнь вернулась в своё привычное спокойное русло, стоило Коё дать своё обещание.
Но никто не учёл того, что Накахара видел однажды, куда она уходит. Вернее… Нет, он не видел, куда конкретно, но он видел
что-то, что надолго засело в его памяти по сей день, и сейчас, кинув взгляд с крыши на сердце поселения, он вспоминает. Это была одна из тех длинных ночей в доме Артюра, когда мама вновь ушла, и в ту ночь Артюр заснул перед камином с потрескивающим в нём огнём, а Чуя, засидевшись допоздна и тыкая палкой угли, вдруг заметил внезапно появившийся яркий голубоватый свет на стене полосой и тут же обернулся к окну, вставая с пола: там, за домами, уходя глубоко в ночное и чёрное небо, в абсолютной тишине стоял светящийся столп не то голубого, не то белого цвета — и это совершенно не вязалось с логикой. Мальчишка, стоя на носках и изо всех сил силясь разглядеть источник внезапного света, и содрогнулся и затрясся и от неожиданности, и от любопытства. Он никогда не видел за всю свою жизнь этого света! Откуда? Он в самом сердце их поселения, вот только как он там появился — непонятно. Чуя не знал, куда ему деться — он глядел на этот столп, как заворожённый, и первой мелькнувшей в голове мыслью было метнуться разбудить дядюшку. Но свет на глазах начал млеть и таять — и мальчишка растерялся. Будить Артюра — долго, и пришлось не раздумывая броситься на выход, гонимый любопытством, но остановиться, прежде чем рвануть в сторону, и тихонько прикрыть дверь. Чуя прекрасно помнит, как сначала бежал по холму вниз, подпрыгивая на месте, чтобы разглядеть источник или место, куда этот свет льётся с самого неба, и в какой-то момент, когда свет стал совсем тусклым, он обратился драконом, взмывая над крышами и стремясь успеть… Но, стоило оказаться почти у цели и выглянуть из-за угла последнего дома у сердца поселения, свет в то же мгновение погас, будто ничего и не было. Чуя долго бродил в кромешной тьме под звёздным небом растерянный, глядя то вокруг, то в небо, не в силах понять, что это было. Здесь были всё те же дома, та же трава, те же исхоженные драконами тропы и всё тот же молчаливый и тёмный Алтарь, от которого не то что яркого света — мерцания светлячка не добьёшься. Ничем не пахло, ничто не появилось. Мальчишка брёл обратно в смешанных чувствах, думая спросить на утро у Рандо, но этого стоило ожидать — он свёл тему в другое русло. Тогда Чуя попытался выяснить у старейшин — у того же Рюро, например, — но в ответ получил лишь сухое: «Ты ещё мал, чтобы знать». Ведьма с холма, выслушав увлекательный рассказ ребёнка, только со вздохом покачала головой, закладывая книгу ветхим травяным стеблем, и ответила: «Тебе незачем это знать». Изуми, встретив мальчишку и поинтересовавшись, чем он так озадачен целый день и почему сейчас расстроен, на услышанный вопрос о столпе света в небо только пожала плечами — ей тоже ничего не рассказывали. Проклятая загадка! Молодому поколению совершенно ничего не хотели рассказывать, словно от знания у них могут рога отвалиться и больше никогда не вырасти. История со временем подзабылась, не всплывая в памяти с того самого момента, как мать пообещала никогда больше не отлучаться, но каждый раз, поглядывая на сердце их поселения и бросая взгляд на Алтарь, Чуя подозрительно щурился. Он примерно понимал, что к чему и что это был за свет, но то,
как оно работало, и то, что он сам так ни разу и не видел больше белого столпа в самое небо, сеяли в душе сильные сомнения.
Правда, была одна вещь, которую Чуя однажды добился. Он, правда, уже сомневался, верно ли он истолковал услышанное, но как-то раз с ведьмой с холма он повздорил. Вспыльчивый и упрямый, Чуя от раздражения стукнул кулаком прямо в дверной косяк ведьмачьего дома, метая глазами искры на закате и злобно хмурясь, скаля зубы: «Я не понимаю только одного — почему, если молчат они все, молчишь и ты? Ты здесь на каких-то условиях? Что может просто случиться, если я узнаю? — ведьма, поправив своё тёмную и порядком истрёпанную высокую шляпу с широкими полями, неодобрительно прищурилась, наблюдая за таким вызывающим поведением подростка. — Я знаю тебя с раннего детства, и ты здесь достаточно давно, так что со всеми вами не так?» Ведьма ярко сверкала своими тёмно-сиреневыми глазами, сжимая пальцы в длинных чёрных перчатках на своей блузе, и юный дракон, чувствуя непривычную для драконов зловещую ауру, впившуюся иглами шиповника в кожу и царапающую чешую, даже нервно сглотнул, понимая, что вспылил в присутствии ведьмы зря. Он изменился в лице, когда она повернулась к нему боком, снимая шляпу и откладывая на стол, но зловещая аура спала, как и ощущение игловых пут, и с тяжким вздохом юноше прозвучал ответ: «Тебе не стоит знать, почему я оказалась здесь, но просто помни, что я, не человек, как и ты, далеко не одна не на твоей земле». Накахара тогда несколько минут простоял на пороге, обдумывая, и, не задавая вопросов, вышел. Не одна… насколько это правда?
Может, это и вовсе всё выдумка, чтобы он успокоился?.. Может, и земля людей — тоже страшная выдумка, служащая лишь для запугивания детишек и отворота их желания от свершения глупых поступков…
Жаль только, что самые страшные выдумки порой оказываются чем-то более, чем простой фантазией.
Эта ночь не предвещала абсолютно ничего, кроме обычной непогоды. Ближе к ночи небо хмурилось, где-то за вершинами далёких гор виднелись зарницы, беспокойно кричали орлы. Воду с небес ни один дракон не любил, а Чуя и вовсе, казалось, не любил её больше всех, ненавидя шлёпать что лапами, что ногами по лужам и слякоти, чувствуя, как от влажности кожи всё больше разгорается огненное начало в груди, растекаясь лавой по венам и резко контрастируя с холодом. С первой каплей дождя на нос Накахара только поморщился, чихая, и проводил взглядом и уходящего в свой дом с крыльца Рюро близ сердца поселения, и Шибусаву, приподнявшего голову к небу и медленно ушедшего в свою башню, и пробежавшую по дороге Изуми, скрывающуюся за поворотом и прикрывающую руками голову; что интересно, Артюр, видимо, предчувствуя прохладу, за сегодня даже из своего тёплого обиталища не высунулся. Вечер был бы безнадёжно испорчен, будь Чуя где-то вдали от дома, но сейчас, в один прыжок спрыгнув с крыши на траву и зайдя в дом, встряхивая не успевшей намокнуть головой, он вдыхает приятный запах готовой еды и останавливается прямо на пороге, наслаждаясь тем самым моментом, когда за стенами вовсю расходятся дождь и гроза, тарабаня по крышам и в окна, а здесь, внутри, тепло и хорошо, и ничего не беспокоит. Коё выглянула с гостиной, улыбаясь, и юноша улыбается в ответ: по старой привычке он всё ждёт, что однажды, вернувшись домой, убранство встретит его совершенно пустым и одиноким, но сейчас, когда столько лет дом полон кем-то родным, на душе сразу становится ещё теплее, чем обычно. Эта сильная и красивая женщина вырастила его, давая ему всё, что могла и умела сама, и если Чуя не сможет ей отплатить тем же, то он будет самым ничтожным драконом во всей Обители.
Да, у Чуи не было отца. Зато у Чуи была одна большая семья.
Юноша давно понял, что пытаться хоть что-то выяснить про то, куда и зачем исчезала на дни, а то и недели мать в прошлом, затея пустая: Озаки либо отшучивалась, говоря, что расскажет как-нибудь позже, и сводя тему в другое русло, либо уходила в простое и прямое отрицание. Он просто смирился с тем, что в Обители никто вообще не хотел посвящать молодых в события былого. Ну, наверняка взрослым знать лучше… Хотя то, что даже ведьма с холма почти ничего не говорила, было странным. В голове мешались утверждения о том, что люди — ужас и мрак всего земного мира, и о том, что такие, как ведьма, существуют всё ещё где-то там, за границами. У Чуи были всего лишь маленькие кусочки разрушенного орнамента, которые не вставали друг к другу своими разбитыми краями и уж тем более не могли воссоздать полную картину, но утешало лишь то, что и полной картина не будет, если в неё не вернуть эти сбитые историей куски. Накахара держался за них, хоть и понимал, что они ему, по сути, практически ничего не дают. А жаль…
Жаль, что всё это воссоздастся с лихвой совсем скоро и что о самом желанном можно и пожалеть.
Стихия за окнами разыгралась не на шутку. Драконы, огненные создания, всегда чувствуют себя плохо, когда вокруг обступают стены воды, и Озаки, хмурая и упавшая духом, довольно рано отправилась к себе отдохнуть; хоть она и давно не обращалась своей истинной формой, ливни всё ещё угнетали её точно так же, как и других. Дома всех остальных, тёмные и без огней, расплывшиеся из-за мокрых дорожек, еле виднелись в столпах небесной воды, но Чую в сон не клонило, он сидел в гостиной, слушая шум дождя, и подкидывал кверху деревянную фигурку, а подкидывая, он опускал руки и выпускал тонкие струйки огня, тёплой подушкой подталкивающую фигурку обратно при падении вверх, стараясь целиться точнее и держать вещь в воздухе как можно дольше. Развлечение так себе, но на время занимало…
Он не рассчитал силы, и фигурка с радостью и ожидаемым стуком о пол полетела в сторону, но благо что сообразил юноша быстро и слетел со стула прямо под окно, распластавшись по полу с раскрытыми крыльями, но схватив фигурку у самого пола. Грохота не было, было лишь сердцебиение и поза лицом в пол, когда юноша расслабленно выдохнул.
И тут же вздыбился чешуёй, когда небо внезапно разразилось раскатом грома.
Молния пронзила темноту небес, окрашивая всё вокруг на секунды в чёрно-белый монохром, и вместе с мощным раскатом поселение затрещало, словно белоснежная стрела ударила в дерево или в чью-то крышу. Чуе, единственному неспящему, звук показался особенно громким, и он поспешил встать с пола, чтобы уйти к себе — в такую непогоду лучше действительно отправиться пораньше спать, чтобы не слышать плача природы. Холодно, промозгло, при потухшем камине становится зябко при одном только взгляде на него, и Чуя поёжился, зашагав в сторону ступеней наверх. Ну его, этот ливень… Зато свежий лес будет на утро.
Но вдруг юноша замер. Он не смог и шага сделать дальше, когда увидел, что тень его слишком чётка, а свет вокруг него… неестественно белый.
Там, за окном, стоило обернуться, в небо ударил столп света, разрезая тучи.
У юноши, признать честно, перехватило дыхание. Он не знал, как реагировать: разбудить мать? проигнорировать? выбежать на улицу и показать хоть кому-нибудь? Мысли отчаянно заметались в голове, впиваясь иглами в череп, а белый свет между тем отражался в голубых глазах яркой белой полосой. Чёрт возьми, он снова вспомнил то самое чувство, которое было у него тогда, когда он впервые увидел тот самый столп, но не успел догнать его… Столп тогда исчез, а сейчас он светился так ярко, что, казалось, был ярче солнца. Сердце ударило раз.
Два.
Три.
И Чуя, не оглядываясь, выбежал на улицу, на ходу обращаясь зверем и стрелой мчась к свету, игнорируя то, как хлестал ливень в морду. Да, в грозу летать нельзя, но он ведь и не летает?
Оборотень не думал ни о чём, мысль была лишь одна — увидеть воочию поближе то самое, что было такой загадкой столько лет. Он ведь уже сомневался в том, было ли это на самом деле, а сейчас оно явилось вновь, и он видит это, видит! В крови бурлил самый настоящий адреналин, и дракон совсем не думал о том, почему другие не выходят из своих домов, будто не видят и не чувствуют этот чудесный свет. Дома, дома, дома пролетают мимо тёмными пятнами, глаза полузакрыты, лапы скользят по слякоти, но остановиться не могут. Нужно увидеть, нужно…
Накахара тормозит, заскользив по грязи и подняв веер брызг, только тогда, когда увидел, что разрезающий небо столп света исходит из… Алтаря?
Камень, светясь голубым я рунах и расколах, бесшумно и очень ярко светился, и дома вокруг, камни, скамьи отбрасывали большие чёрные тени. Запахи вокруг смешались, ветер разбушевался, растрепав мокрую рыжую гриву и задувая в сложенные крылья, и дракон дышал открытой пастью, не в силах поверить своим глазам. Это… Это всё из-за молнии? Она ударила в камень? Это очень странно и неясно, это всё просто крайне спонтанно и неожиданно, но столп был, и Чуя видел его. О всевышний, сказки об Алтаре не были выдумками всё это время? Дракон сглатывает, оглядевшись по сторонам, и неуверенно подаётся вперёд, желая взглянуть поближе. В прошлый раз он не успел, а теперь просто не мог допустить, чтобы всё растворилось и исчезло на его собственных глазах.
Лапа скользнула в сторону, но зверь выпрямился, вытянув голову вперёд и принюхиваясь к Алтарю — из-за света камня практически не было видно. Складывалось ощущение, что камня под светом не было вообще, и на мгновение Чуя подумал, что столп — нечто осязаемое, что своим взрывом из источника под камнем просто подбросило его кверху и отбросило на далёкое расстояние, но нет, голубоватые руны виднелись в белой стене. Грива налипла на глаза, и пришлось встряхнуть головой, подойдя практически вплотную; ветер усиливался, поднимая с земли маленькие камушки и завиваясь по грязи влажными вихрями, поднимая кверху гриву, но дракон тем не менее чувствовал невероятные… прилив сил и воодушевление. Второе, скорее, подходило даже больше под это нетерпение и эту горячую кровь, гоняющую по жилам туда-сюда, как раскалённая под чешуёй лава. Его словно тянуло к этому свету; хотелось схватить его, если бы он был чем-то осязаемым, схватить зубами и принести прямо к порогу дома, кинув, как добычу, и, показав, попросить объясниться, что же это такое наконец. Тогда бы никто точно не отвертелся! Накахара даже и обернуться не подумал, потеряв интерес к окружению, и в восторге от этой бесшумной и такой воистину невероятной картины ожившей легенды закачал головой; он клянётся, он сейчас развернётся и вытащит из своих домов всех, чтобы они на это посмотрели!
Ветер настолько сильный, что Чуя еле лапами переставляет, сопротивляясь резким порывам и наклонив голову вниз. Чёрт, он даже с места сдвинуться толком не может — когти скользят по слякоти. Дракон рычит от раздражения и останавливается, щурясь, не понимая, откуда такому урагану взяться за считанные секунды; его тень расползается рваной и дрожащей тучей по земле. У него вообще возникло такое чувство, что ветер просто сдвигает его с места. Зверь с подозрением косится на свои лапы, а затем, приподняв голову, оборачивается назад.
Это не ветер усилился.
Это Алтарь затягивает.
Сердце пропустило удар и забилось с бешеной скоростью. Чёрт подери! Дракон как-то слишком резко спустился с небес на землю, вмиг осознав, что это всё не шутки. Он быстро подался вперёд, упираясь когтями в землю и стараясь вырваться, но ветер словно тянет за собой, вцепившись в хвост. Охватывает паника, бьёт в висках, и зверь, изо всех сил впившись когтями в грязь, старается хотя бы удержаться на месте, но проклятый свет затягивает всё ближе и ближе, как чёртова трясина — чем активнее рвёшься на свободу, тем глубже оказываешься. Из горла вырывается пламя, мгновенно гаснущее от ливня, лапы поскальзываются и впечатывают грудью в грязь; Чуя успевает лишь крылья расправить, не сдаваясь и отрываясь от земли, взмахивая ими с такой силой, с какой не взмахивал раньше, как попавшая в силок птица, но…
Но он остаётся на месте.
Он словно замер в воздухе, не в силах сдвинуться с места. Воздух застыл, свет охватывает, и в груди давит, не давая вдохнуть. Дракон рвётся из последних сил, когда его бьёт боком о землю подле Алтаря, и в отчаянии ревёт, оставляя борозды от когтей за собой. Он чувствует, как задние лапы проваливаются в неизвестное, не ощущая под собой почвы.
Он чувствует, что сильно виноват перед всеми. Наверное, ему не зря ни о чём не рассказывали, желая оградить от… чего бы то ни было там, по ту сторону. Возможно, сейчас он погибнет или канет в вечное небытие.
Рёв резко обрывается, и столп света, подобно искре, в мгновение гаснет, оставляя после себо лишь серое и дождливое небо и борозды от когтей на земле, ведущие к Алтарю и бесследно исчезающие. Выглянувший из своего дома Рандо с бессонницей, щурящийся и ёжащийся от холода, огляделся по сторонам, но, не увидев ничего, что могло бы издать странный шум среди стены ливня, скрылся в темноте дома вновь, захлопнув дверь.
***
— Ну, вот как-то так, если совсем кратко, — Накахара пожимает плечами, чувствуя себя несколько удручённым после рассказа — конечно, все прошлое из-за нахождения здесь кажется теперь лишь прекрасным сном. Дазай даже присвистнул. — Я, правда, помню, что потом меня потоком воздуха словно откуда-то вышвырнуло, а потом всё.
— Ого… — Принц удивлённо вздохнул, выпрямляясь и потягиваясь: он уже долго сидел, скрестив ноги и упёршись в колени локтями, подпирая ладонями подбородок. — И что теперь делать?
Чуя не ответил, лишь отвернулся. Он
не знал, что ему теперь делать. Дазай лишь губы поджал, понимая, как Накахара себя сейчас чувствует, и в нерешительности вытянул руку, пользуясь тем, что Чуя не смотрит, и слабо касается плеча в жесте поддержки. Рыжий мгновенно оборачивается, поглядев сначала Осаму в глаза, а затем переведя взгляд на его руку на своём плече. Дазай решает не испытывать судьбу, тут же убирая, но и Накахара не огрызнулся.
Ведьмак ушёл затемно, перед рассветом, и, застав Принца не спящим, а разглядывающим задрёмывающего сидящим на ветви Чую, негромко сказал возвращаться, как только забрезжит первый луч солнца; в конце концов, они договаривались. Дазай только молча кивнул, махнув рукой, и Мори, упираясь в землю посохом, скрылся за тёмной листвой. Принц помнил, как рыжий дракон, как только ночь совсем стихла и не было слышно почти никаких тревожных звуков, поднялся с земли и в один прыжок, расправив крылья единожды, оказался на одной из ветвей ближайшего деревья, устроившись там поудобнее и прикрыв глаза, убрав руки в карманы. Дазай понимал, что оборотень не спит, но очень устал; Чуя задремал совсем чуть-чуть на час или около того ближе к рассвету, но, когда ведьмак ушёл, Дазай заметил, что дракон проснулся и просто сидит с закрытыми глазами. Оставшись с Чуей один на один, Принц окликнул его, пожелав доброго утра, и подошёл ближе, поставив руки в боки и задрав голову. Рыжий игнорировал, и пришлось сказать, что сейчас он сейчас снова попробует забраться на дерево, как в прошлый раз — Накахара тут же открыл глаза, злобно прищурился и прорычал что-то вроде «Только рискни», спрыгивая на землю. Принц засмеялся.
Осаму и сам не знает, как ему удалось вывести Чую на столь откровенную беседу, но, видимо, Накахара просто чувствовал в нём собрата. Дазай после услышанного даже как-то сам о себе плохо подумал, когда вспомнил, что думал о «бешеной рыжей ящерице», когда тот напал на него после пробуждения. После такого-то уж точно не будешь доброжелательным с первым встречным! Но Чуя замолчал, и Осаму, не зная, что сказать, внезапно улыбнулся.
— Эй, Чуя.
— Чего тебе?
— Больно было падать?
Накахара подозрительно прищурился, не понимая, почему Дазай так лыбится.
— Сам не видел? — голос у Чуи понизился, когда он кивнул на расправленное крыло с видным шрамом на мембране. Осаму со вздохом только головой покачал, закатывая глаза.
— Дурак, — на услышанное Накахара огрызнулся низким «что ты вякнул?», но Дазай ухом не повёл. — Совсем комплиментов не понимаешь.
— В каком смысле?
— В самом прямом. Ты должен был спросить откуда, а я бы ответил, что из рая.
Выражение лица Чуи очень сложно передать словами. У него верхняя губа презрительно изогнулась, показывая клык, и одну из бровей он вскинул наверх. Про взгляд и говорить нечего, он буквально через минуту осуждающего молчания озвучил то, что в нём и так ясно читалось:
— Ты нормальный?
— Абсолютно, — широкая улыбка не сходила с губ Принца.
— Лучше бы меня в воду вышвырнуло, — Накахара покачал головой и встал на ноги, направляясь куда-то в сторону побережья и игнорируя это крикнутое в спину «Куда ты?», и, признать честно, он так бы и ушёл от Принца-язвы подальше, но в голове промелькнула одна мысль, из-за которой он остановился. Дазай тоже вскочил на ноги, глядя на медленно оборачивающегося Чую. — А знаешь, Дазай…
— Что?
— Первой мыслью, что у меня промелькнула в голове, когда я очнулся, была о том, что я упал прямиком в ад.
— Нет, ну, жить бок о бок с людьми, конечно, не сахар, но не настолько же, чтобы сравнивать с-
— Да потому что такого, как ты, в раю не увидишь точно.
