Часть 1
20 ноября 2019 г., 01:46
Вызов дернул Ифеониса, когда он лежал в узкой технической шахте, тихо шипя сквозь зубы и поминутно смахивая рукавом заливающую маску ярко-рыжую жижу. Она все капала и капала из потерявшего герметичность шланга, до которого едва получалось дотянуться, упершись ногой в крепежный выступ. Завибрировавший на бедре планшет был совершенно некстати.
Шланг он все-таки залатал, бормоча проклятья. Безадресные, просто, чтобы отвести душу — все равно никто не слышал. А даже если бы и услышали, то только устало усмехнулись в ответ: последние пять дней для всего корабля выдались абсолютно безумными, для техников — в особенности. Кто б знал, как закупленная станционными ремонтниками партия бракованных шлангов может расцветить жизнь красками охладительной жидкости! Чтоб им там особо глубокое болото посреди ночи попалось!
Из шахты Ифеонис скорее выскользнул, чем выполз, впрочем, уже привычно — в иных коридорах пошире залило весь пол, роботы-уборщики не справлялись, и оставалось только тихо радоваться, что охладителя в системе с изрядным запасом. Долетят до следующего узла как-нибудь, там встанут на капитальный ремонт. А пока вся надежда на техников, которым эти шланги уже в кошмарах снятся.
Охладитель щедро заляпал шероховатое покрытие, растекся рыжими пятнами. В пятнышко было решительно все: корабль, рабочие комбезы, местами даже сами техники, если эта дрянь просачивалась сквозь стыки костюмов. Нарушение техники безопасности, как оно есть, но кому сейчас какое дело, если корабль рискует превратиться в перегретую скорлупку? Ифеонис только привычно развел руки, позволяя напарнице обтереть себя губкой с нейтрализатором. Стянул маску, сморщился от резкого химического запаха — и наконец с наслаждением дотянулся до планшета, напоминавшего о себе время от времени. Будто укус особо зловредного насекомого почесал, так хорошо стало.
Зловредным оказался первый помощник, зачем-то вызывавший к себе рядового техника. Ифеонис недоуменно поскреб щеку, покосился на разводы на перчатке, устало выругался и махнул напарнице: мол, доделывай без меня, там осталось-то — проверить соседние шахты, до которых горе-ремонтники вроде не добрались. А он зашагал к межпалубному лифту.
Чего Ифеонис не ждал — так это, осторожно заглянув к первому помощнику, обнаружить там собственное начальство и мрачно возвышавшегося над ним карго-мастера. Можно было безнаказанно полюбоваться перекошенным лицом старшего техника, что Ифеонис с удовольствием и сделал.
— А вот и вы, — первый помощник нервно развернул и сложил пестрый спинной гребень. — Как обстановка?
— В третьем секторе работы почти закончили, там, как и везде, заплатка на заплатке, — невесело усмехнувшись, отчитался Ифеонис. — За пятый сейчас вторая смена возьмется, четвертая латает срочные прорывы.
Первый помощник быстро закивал, будто это все имело какое-то значение. Уж наверняка старший техник пересказал ситуацию куда полнее и детальней. Но, оказалось, их здесь собрали вовсе не для обсуждения текущей ситуации — что ее обсуждать-то? Латать надо! А вот что касалось ремонта...
— Видите ли, поблизости только одна узловая станция, — первый помощник расхаживал туда-сюда, сцепив руки за спиной. Чешуйки на крепко сжатых пальцах поскрипывали, невольно заставляя всех собравшихся — подошел еще один техник — следить за ним, поворачивая головы туда-сюда, благо, размеры каюты позволяли.
— И с этой станцией все... не так просто.
— Цены дерут? — выпятил подбородок карго-мастер.
Подбородок был массивный, под стать всему орку, возвышавшемуся над людьми, эльфом и русалом на добрые две головы. Но глубоко задуматься Ифеониса заставило вовсе не это: он был уверен, что капитан не поскупится, да и деньги после случившегося у него явно были, мозгоклюи устали, наверное, слать бесконечные потоки претензий и требований о возмещении ущерба, а потом ловить не менее бесконечные ответы. Нет, что-то тут...
— Если бы! — первый помощник поморщился, потер переносицу, и наконец разродился: — Местные жители! Из-за них станцию десять циклов строили.
Из дальнейшей пространной речи Ифеонис понял, что местные оказались действительно себе на уме: и в Объединенный Союз Разумных вступать не спешили, и на свою планету пускали неохотно. И никто бы к ним не лез, права разумных на самоопределение были прописаны в самых древних законах, хоть закрывайся наглухо, хоть что — лишь бы не воевали. Но узловая станция нужна была позарез, а больше подходящих планет поблизости не нашлось. Кое-как договорились, начали строить... И тут-то и выяснилось, что мозгоклюи почти поголовно местных на дух не переносят. Нет, даже не так: они местных ненавидят, предпочитая отсиживаться за надежной броней кораблей, а лучше — и вовсе оставаться на орбите.
О том, каких сил стоило подобрать персонал для наземного узла связи, оставалось только догадываться, но первого помощника волновало вовсе не это. Капитан, озлобленный до завязывания в узел собственного хвоста, потребовал, чтобы новые запчасти были проверены его техниками — и теперь первый помощник страдал, объясняя: их четверых выбрали из-за полной неспособности в мозгоклюйские штучки. Смогут и в город сходить, и заночевать там при необходимости.
Ифеонис только ухом дернул, согласившись не раздумывая: прогуляться по поверхности? Почему бы и нет. Все лучше, чем вместе с остальными в охладителе и дальше отмокать, дожидаясь ремонтной бригады.
Как же он ошибся, до усталого сознания дошло только в коридоре, когда расходились — и старший техник, отстав на полшага, прошипел едва слышно:
— Только попробуй что-нибудь выкинуть, понял?!
***
Это началось не сразу. Поначалу, только устроившись на корабль, Ифеонис был вполне доволен жизнью: работа знакомая, но интересная, старший техник рекомендациями удовлетворен, в напарниках — симпатичная девушка. Да, человек, а не эльфийка, но поглядеть все равно приятно, а там может и попробовать поближе познакомиться. И шланги проклятущие тогда еще не текли. Началось... Оглядываясь назад, Ифеонис понимал, когда оно началось: именно в тот день, когда он поднялся на борт. Потому что вместе с ним на корабле появился молоденький мозгоклюй, Йанихиль, и именно из-за него посыпались все беды. Опосредственно, конечно, к самому сородичу Ифеонис претензий не имел, но... Как же неудачно все сложилось. Каких-то деталей в картине все равно не хватало, конечно, но осознать имеющиеся соображения хватило. Ифеонис прекрасно помнил, какими глазами свободные женщины поглядывали на молоденького, симпатичного даже на его вкус мозгоклюя — и как тот бледной тенью скользил по коридорам, никого и ничего не замечая. Тот момент в столовой Ифеонис тоже прекрасно помнил — в бок врезался локоть напарницы, и она, глядя мечтательно, пробормотала: «Нет, ты погляди какой... погляди... ой!» Последнее относилось к тому, что Ифеонис вообще-то занял место ее подружки, сидевшей сейчас с другой стороны стола. А первое... Первое — к бледному-бледному, выглядевшему откровенно вымотанным Йанихилю, который, осторожно шагая, буквально плыл к своему месту, конвоируемый напарниками. Поглядев на троицу связистов, Ифеонис не стал говорить напарнице, что эльфы не люди — они бледнеют, а не краснеют. Будь Йанихиль человеком, шел бы он красный, как пламень-ягода, и вид бы у него был не измотанный, взывающий к женским вздохам и жалости, а откровенно затраханный. Кем — и думать не надо, дракон позади буквально надулся от гордости, а наг свивал хвост крайне замысловатыми кольцами, поглядывая по сторонам: не покусится ли кто из сородичей на его партнера. В общем-то, с этого все и началось. Первый окрик старшего техника последовал в послеобеденную же смену — Ифеонису прилетело за то, что он страховал напарницу, полезшую в технический лючок под самым потолком. Ну держал он ее за задницу — а за что еще, если из лючка только эта задница по большей части и торчала? О каком именно разврате шла речь, и почему эльфы виноваты во всем, он тогда не понял. Зря. Следующие дни слились в одну сплошную череду нервотрепки на пустом месте. Вот и эта вылазка... Нет, сесть они сели, и даже удачно, хотя ругань, кажется, шла волной по всему кораблю. Было жарко, система вентиляции надсадно выла, не справляясь — оставшийся охладитель перегнали к движкам, неуправляемо свалиться с орбиты не хотелось никому. И первые часы после посадки были полны молчаливой деловитой работы, а потом общая для всех техников внеурочная смена кончилась, на планшет пришла отмашка — и Ифеонис, переодевшись в чистый комбез и прихватив сумку с тестерами, пошел к шлюзовой, любоваться перекошенной рожей начальства. Кто-то — то ли первый помощник, то ли сам капитан — ткнули карго-мастеру в техников, мол, это они виноваты, не проверили поставки. Мотивация лично обнюхать каждую новую запчасть, методично пережевывая любые возражения торговцев, у орка появилась великолепнейшая, а испорченное настроение старшего техника списали, видно, в допустимые потери. И теперь тот от души отыгрывался на Ифеонисе: стоило тому хоть чихнуть, хоть посмотреть не в ту сторону, как слышалось шипение, сделавшее бы честь иным нагам. А посмотреть было на что! Планета оказалась... уютная, пожалуй. Здесь было много зелени — в ней утопало все, стоило выйти за границы залитого сверхпрочным покрытием и выжженного двигателями кораблей космодрома. Невысокие — не выше двух-трех этажей, уютные дома перемежались старыми, чуть корявыми деревьями с грубой и наверняка шершаво-теплой на ощупь корой. Под деревьями зеленела усеянная цветами трава, и хотелось сойти с дорожки, сесть и просто подставить лицо желтоватому солнцу. Жители были под стать всему этому великолепию — неторопливые, с интересом косящиеся на чужаков, они шли по своим делам, и Ифеонис выхватывал то зеленоватую гриву дриады, то ловил краем уха цокот чьих-то когтей, а то и вовсе копыт, легкие шаги сородичей и более грузные — орков и гномов. Один раз в отдалении даже промелькнула массивная фигура тролля, на чьей лысой голове разлеглась, нежась на солнце, изящная феечка. Узловая станция как всегда радовала взгляд набором всех возможных разумных, и Ифеонис с удовольствием бы побродил тут еще, не будь у него дела — и не закипай с каждым взглядом на чью-нибудь аппетитную женскую задницу старший техник. Злить его было забавно, но небезопасно, да и любоваться в такой обстановке не получалось. Пришлось со вздохом сосредоточиться на предстоящей работе, выбросив все мысли о местных и не местных из головы. К вечеру мысли и сами в усталую голову не лезли. Как-то никто не предполагал, что карго-мастер заставит вскрывать каждую вторую упаковку, так рявкая на таскавшегося за ними по складу торговца, что бедняга заикаться начал, уже жалея, что взялся за заказ, который казался таким выгодным. Оба техника с ног сбивались, помахать тестерами пришлось даже начальству, в какой-то момент дезертировавшему и взявшемуся заполнять документы. У Ифеониса отваливались руки и гудела голова, сумка с инструментами казалась неподъемной, и все, что он мог — это тащиться следом за карго-мастером, не соображая, куда тот их ведет. Оказалось, в гостиницу неподалеку, не иначе как сжалившись над еле переставлявшими ноги техниками. Или он собирался с утра продолжить осмотр каждой первой упаковки и решил сэкономить время беготни до корабля и обратно? От такой идеи Ифеонис содрогнулся — но с орка бы сталось! От усталости он и думать позабыл про злое начальство, но то прекрасно напомнило о себе само. Стоило растечься в мягком кресле и вдохнуть ароматный пар, курящийся над чашкой чего-то местного, слегка тонизирующего по заверениям официантки, как старший техник нарисовался рядом. Ужин в ресторанчике при гостинице пошел ему на пользу — он даже не шипел, а вполне себе во весь голос рявкнул немедленно убираться спать, а если один остроухий урод пойдет искать приключения на свою задницу, то... Откуда взялось столько спокойствия, чтобы подождать окончания тирады и заметить, что рабочее время окончено, а личным он может распоряжаться по своему усмотрению, Ифеонис и сам не понял. Наверное, усталость виновата. И ведь действительно — вот сейчас со вкусом вытянет ноги, отхлебнет этого самого, тонизирующего... — Личное? Личное?! — заорал прямо над ухом старший техник так, что протиравшая соседний стол официантка аж подпрыгнула, роняя архаичную тряпку. — Знаю я ваше личное, эльфийское! Каждый остроухий так и норовит из комбеза выпрыгнуть, стоит хоть кому глянуть! С трудом сглотнув горькую гадость, Ифеонис медленно поднял голову. Звякнула чашка, опустившись на стол. — Шли бы вы... спать, старший техник, — наконец сумел выплюнуть он. И вот удивительно: старший техник взял — и внял совету, убравшись быстро и на удивление почти молча. Пара оскорблений, брошенных перед уходом, роли уже не играла. Ифеонис и так не мог расслабить буквально прилипшие к черепу уши. Пришлось посидеть, закрыв глаза, подышать. — Сколько с меня? — наконец спросил он, услышав рядом легкие шаги. — Чашка целая — и того хватит, — вздохнула официантка. На такое заявление Ифеонис даже приоткрыл один глаз. Она что, полагала, он?.. Но на женщину, пусть даже сказавшую такую глупость, злиться не получалось. Наоборот, Ифеонис ей был даже благодарен — недоумение помогло собраться с силами, кивнуть и убраться в свою комнату, прихватив сумку с инструментами. Накрыло уже там. Захлопнулась дверь, щелкнул замок. Сумка грохнулась на пол возле ножек кровати. Именно ножек — здесь не скупились делать мебель из дерева. Вместо привычного всем космо низкого мата, занимавшего всего ничего места, Ифеонис рухнул на край жалобно скрипнувшего матраса, спрятал лицо в ладонях, пытаясь справится с частящим дыханием. От злости трясло: какой болотной мхары?! Мозгоклюй к тем двум в постель прыгнул — мозгоклюи все ненормальные! Он-то тут причем?! Больше того — причем тут эльфы?! У других, что ли, нет своих особенностей? Русалы вон вообще икру мечут — если это икрой назвать можно — и оплодотворяют без непосредственного физического контакта. Наги ревнивы до полубезумия, люди до него же неразборчивы, орки не приемлют партнеров иного вида... А у эльфов всего-то спокойное отношение к партнерам любого пола, наследие семей-общин, занимавших каждая свое дерево — при чем тут распущенность? И мало оскорбления, порочащего честь всех эльфов вообще, эльфов экипажа — и Ифеониса непосредственно. «Остроухий»... Это как нага обозвать «змеехвостым», а человеку презрительно бросить «обезьяна». Можно и не выжить, за такое запросто вызывают на поединок. В Объединенном Союзе Разумных не поощрялось заострять внимание на особенностях соседа, на кораблях же это и вовсе было запрещено уставом. Что там у старшего техника в личном деле — ксенофобия, что ли?! Как его вообще во флот взяли?! С трудом выпрямившись, Ифеонис поморгал. Пред глазами все плыло и становилось до боли резким, стоило задержаться взглядом на конкретной вещи, сердце колотилось, как ненормальное, разгоняя кровь по телу. Хотелось бежать, драться, да что угодно — лишь бы выплеснуть это раздирающее изнутри безумие. Он вскочил, бросился к окну — там на подоконнике стояли здоровенные плоды неведомого растения. Они выстроились в ряд, весело скалясь в окно вырезанными в твердой мякоти жутковатыми рожами, подсвеченными огоньками вставленных внутрь фонариков. Из-за этого желтовато-белесая кожура сияла изнутри, будто подожженная, и в чуть мутноватом стекле отражались гротескные ухмылки, глупые и несуразные. И эти ухмылки разлетелись, разбились на белесое крошево, когда плоды полетели на пол. О, как замечательно они хрустели под ногами, как жалобно звякало что-то, стоило наступить со всего размаху — и с тихим хлопком лопалось, ощутимо поддаваясь удару. Жаль, их было так мало... Ифеонис резко развернулся, оглядывая комнату. Пусто, пусто, пусто... Сумка — нельзя, инструменты. Покрывало — слишком толстое, не разорвать... За окном что-то качнулось на ветру, и он содрал плетеную из травинок декоративную фигурку, порвал в мелкие клочья, изрезав пальцы. И резко успокоился, глядя на набухающие красные капли. Как жаль, что это не кровь старшего техника — пришла первая мысль. Вторая звучала коротко и ясно: «Как же я устал». Встряхнувшись всем телом, Ифеонис побрел в крохотную ванную, вяло размышляя, что за порушенный декор надо будет завтра с утра расплатиться. И за уборку. И в целом извиниться за подобное поведение — сам не ожидал, что кровь взыграет. Отмочив руки под ледяной водой, он еще долго стоял, бездумно глядя на бегущую в раковину струйку. Потом закрыл кран, рухнул в кровать, не раздеваясь, и закрыл глаза. Что делать дальше, он обдумает завтра. Сны пришли такие же полубезумные, сумбурные. Он от кого-то бежал, с кем-то дрался, вокруг шелестела листва, чтобы оборваться пропастью, в которую Ифеонис сорвался, падая и падая в черную пустоту, выгибаясь в попытке ухватиться хоть за что-то — и грянувшись всем телом о слишком жесткую кровать. Это не заполненный гелем мат в его каюте, что-то не то, не так... Он ворочался, но дыхание сбилось, сил подняться не было, а растоптанные плоды тихонько пели, звенели, выпуская побеги, заплетая все вокруг тонкими зелеными стеблями. Шелестящее покрывало ползло по полу, взбиралось на стены, захлестывало кровать, опутывая и его тоже, лишая последней возможности сопротивляться. Ифеонис рванул, хватая воздух широко распахнутым ртом, и проснулся... ...чтобы понять, что действительно привязан и не может пошевелиться. Тонкие стебельки свисали с потолка, покачивались от ветра, вольно врывавшегося в распахнутое настежь окно. На подоконнике сидел кто-то, смотрел, недобро и неуютно. — Чужак, — резанул по нервам тонкий высокий голос, полный переливчатого звона. — Ты разрушил часть меня, чужак. Стебли чуть расслабились, позволяя приподняться на локте, и Ифеонис недоуменно уставился на сидевшего. С первого взгляда его можно было принять за очень худого и высокого эльфа — но, пожалуй, такой несоразмерностью почти насекомьих конечностей и самые худощавые не отличались. Тонкие пальцы, поглаживавшие-скребущие подоконник, были настолько длинными, будто в них закралась лишняя фаланга — или и закралась? И лицо, такое же вытянутое, с крошечным ртом и несуразно громадными глазами, казалось кривым отражением, гротескной пародией на привычное в зеркале. А еще глаза у этого гуманоида были желтые-желтые. Совсем как камушек, подвешенный в центре сплетенного из травинок глаза... Руки кольнуло болью, пальцам стало тепло и мокро. Сидевший на окне улыбнулся, скривив тонкие губы. — Что ты отдашь за это, чужак? — А... что должен? — внезапно охрипнув, уточнил Ифеонис. Такой ответ заставил сидевшего задуматься. — Кро-о-овь... — нараспев протянул он, быстро облизнувшись. И тут же перебил сам себя: — Я уже пробовал кровь таких, как ты, чужак. Я хочу другого. — Снова эта улыбка-гримаса: — Я хочу наказать тебя. — Что ты... Мххх! — только и выдохнул опешивший Ифеонис — стебли рванули, заставляя снова упасть на спину, натянулись, выгибая, выталкивая из груди воздух, полезли в рукава и штанины, забираясь под ткань. Тихо скрипнуло дерево, темная тень закрыла проем окна, за которым светились фонари, будто ничего и не было. Будто не сидел на спинке кровати тощий тип, уронив руки на колени и с интересом глядя, как стебли стягивают с Ифеониса одежду. — Я пробовал таких как ты, чужак, — доверительным тоном сообщил он. — Вы вкусные. Вкуснее других, нежнее. Я всегда с радостью смотрю на вас. Стебли разобрались со штанами, сдернув заодно и белье, как Ифеонис ни пытался брыкаться. — Другим тоже нравится, — поделился еще одним откровением тощий и поднял руку, замерев в нерешительности. Замерли и стебли, чуть подергиваясь и то сжимаясь, то ослабляя хватку. Они не делали больно, только холодили обнаженную кожу, и Ифеонис почувствовал, как невольно отливает кровь от лица. Какие «другие», что значит «вкусные» и «нежнее»? Что вообще происходит, что нужно этому... местному? А это мог быть только местный житель — со справочником видов, входящих в состав Объединенного Союза Разумных, Ифеонис был знаком прекрасно, как и любой решившийся посвятить свою жизнь космосу. — Чего я хочу? — покачиваясь вперед-назад, непонятным образом не падая с узенькой деревяшки, вопросил тощий. Рука медленно качнулась, и стебли ожили, касаясь и снова отдергиваясь, чтобы перетечь ниже. Сжали ухо, заставив поморщиться от звука, погладили по скуле, особо любопытный даже скользнул в рот — и тут же исчез, оставив горьковатый привкус. Сжали горло, на мгновение перехватив дыхание, пощекотали бока, с интересом изучили пупок и замерли, чуть-чуть не дойдя до паха. — Хочу, — улыбнулся тощий, счастливым голосом ребенка, увидевшего сладость. И стебли неожиданно мягко прянули вперед, обвивая вялый член Ифеониса, опутывая его бедра и талию, забираясь под спину и ниже. — Ты что?.. — задохнулся Ифеонис — и заткнулся, поймав взгляд желтых глаз. Спорить резко расхотелось: это был взгляд хищника, уже нацелившегося на добычу, пойманную добычу, которую можно было прикончить — а можно было и поиграть. Память крови всколыхнула древнюю, как леса, панику, снова зачастило сердце. А потом Ифеонис хрипло вскрикнул, когда стебли без предупреждения скользнули в его тело. Ощущение было то еще — они будто прорастали внутрь, ощупывая все на своем пути, один за другим. Тонкие, да — но их становилось все больше! — Тебе нравится? — участливо спросил тощий. И добавил, пригрозив пальцем: — Тебе должно нравиться. Я ведь хочу твоего семени. — Хоть... — Ифеонис сглотнул. — Хоть не насухую, слышишь ты!.. — О! — округлился крошечный рот. — Прости. Прохладные гладкие стебли и правда ненадолго замерли, а когда двинулись снова, уже были влажными. Сок, что ли, пустили... Ифеонису хотелось орать в голос, ругаться и звать на помощь. Но желтые глаза маячили напротив, подавляя и подчиняя, заражая странной уверенностью: этот — прав. Он действительно вправе требовать компенсации. Он не возьмет больше обещанного. — Ты ведь сам меня впустил, — вплелся в грохот крови в ушах вкрадчивый шепот. — Значит — согласен. Значит — знаешь правила. «Какие правила?! О чем ты, урод?!» Если бы Ифеонис мог — он бы прокричал это, но он мог только кусать губы: стеблей стало слишком много, они потихоньку начинали растягивать непривычное тело, и не поймешь — то ли неприятно, то ли действительно с перепугу откликается что-то, от чего становится все жарче. А внутри, кажется, уже не отдельные стебли — сплелись, собрались в одно, тычутся, потихоньку пробираясь все глубже, а другие осторожно обвивают член, бархатистые, нежные... — Нет, постой, — обиженный голос заставил распахнуть глаза, уставившись в ответ. Тощий снова кривил рот, длиннопалые руки так и порхали, вертя что-то. Это «что-то» подозрительно напоминало серебрящееся бликами лезвие — и крупный кусок растоптанного Ифеонисом плода, быстро приобретающий новые очертания. Вполне конкретные очертания. — Я ведь хочу наказать тебя, помнишь? Значит, буду наказывать! Наказание стало им почти сразу — Ифеонис шумно выдохнул, когда часть стеблей, не слишком-то и церемонясь, покинула его тело. Оставшиеся как-то нехорошо напряглись, растягивая еще шире, он тоже напрягся — и замотал головой, когда стебли подхватили вырезанное подобие члена и принялись проталкивать в него. От жадного взгляда, сопровождавшего это действие, щеки совсем похолодели, казалось, дотронься — будут как лед. Все остальное пылало, кожа горела от жадных прикосновений — стебли переплетались, меняя узор, стелились по груди, по рукам, сжимали щиколотки, заставляя развести ноги пошире. Чтобы лучше было видно, наверное, как он извивается, аж приподнимаясь над сбитым покрывалом и падая обратно. Потому что задница горела. Нет, не так. Задница горела огнем, и Ифеонис не сдержался, тихо завыл, не зная, куда деваться от этого обжигающего ощущения, потихоньку плавившего внутренности. Нет, больно не было. А как было — он сам не понимал. Он был готов на что угодно, лишь бы прекратилось «наказание», по щекам текли непрошенные слезы, голос окончательно сорвался, превратившись в какой-то невнятный хрип на одной ноте: — Убери-убери-убери!.. На грудь навалилась тяжесть, удивительно большая для такого тощего тела, заставила уставиться невидящим взглядом. Желтые глаза горели на бледном пятне лица, плыли совсем близко. — Убери! — взмолился Ифеонис. По щеке прошелся сухой узкий язык. — Вкусно, — задумчиво протянул тощий, лизнул другую щеку. — Ты даришь мне и слезы? Что ты хочешь взамен? — Убери! Убери, прекрати это! Хватит! Хвати-и-ит! — Хорошо. Такая же сухая, кажущаяся прохладной ладонь скользнула вниз, пальцы подцепили и потянули, но облегчения не пришло, хотя больше не распирало. Жар никуда не делся, до тех пор, пока внутрь не втолкнулось что-то, показавшееся в первый момент обжигающе холодным. Ифеонис забился, закричал, если бы не захрустевшие от натуги стебли — наверное, сбросил бы с себя почему-то прижавшегося вплотную тощего. Потом стало легче, вернулась способность соображать и осознавать. Осознавать то, что его сейчас самым пошлым образом поимели, потому что внутри были уже не стебли — вымазанный в чем-то липком член тощего. На удивление, неприятно не было. И противно — тоже. Тощий лежал, упираясь локтем в кровать, смотрел задумчиво. Выжидал, кажется, пока Ифеонис продышится — и медленно, сам себе не веря, кивнет. Жар стих, ушел, страх испарился с ним вместе, оставив после себя только тяжесть во всем теле и почти болезненно затвердевший член. — Давай, — шепнул Ифеонис, и тощий двинулся, приподнявшись на руках и уже не давя всем весом. И откуда столько в таком тщедушном теле. У него даже член был тощий — но восхитительно длинный, входивший до невозможности глубоко без боли и неудобств. Ифеонису только и оставалось, что подставляться, выгибая спину, пошире раздвигая ноги и опираясь на услужливые стебли. Жаль, все кончилось слишком быстро. Тощий закатил свои невозможные глазища, как-то странно всхлипнул — и подался назад, выходя. И тут же обхватил рукой, накрыл ртом, буквально обвивая языком, Ифеонис даже возмутиться не успел, провалившись из одного удовольствия в другое, еще более острое и яркое. Кончил он тоже быстро, обмяк, с трудом переводя дыхание. — Вкусно, — донеслось снизу. Тощий сидел, облизывая губы и длинные пальцы, так тщательно, будто боялся пропустить хоть капельку семени. Облизал и опадающий член, заставив Ифеониса дернуться — все было еще слишком чувствительное. — Ты мне нравишься. Нежный и вкусный, — заключил тощий, заставив Ифеониса криво ухмыльнуться. Ну, вкусный и нежный, значит. А еще усталый до полного безразличия.***
Проснулся Ифеонис от дребезжания выпавшего из сумки планшета. С трудом разлепив глаза, он поскреб по полу непослушными пальцами, подцепил наконец тонкую вибрирующую пластинку — и заторможенно уставился на входящее сообщение от карго-мастера, уточнявшего, что рабочий день вот-вот начнется. Кажется, орки умели быть тактичными. И это было прекрасно, хотя бы потому, что Ифеонис не был уверен: а местные стены звук вообще глушат? Или здесь — не как на корабле? Там звукоизоляция требовалась для выделения хоть какого-то личного пространства, на поверхности же вопрос уединения не стоял так остро, тем более, в гостинице. Сев, он тупо уставился на успевшие побуреть ошметки возле окна, среди которых поблескивали раздавленные корпуса фонариков. Стало стыдно — больше за свою несдержанность. Убирайся другим теперь... Кстати, о других. Проснулся он на удивление чистый, под покрывалом, а одежда была аккуратно развешана на спинке кровати. И даже окно плотно прикрыто — видно, чтобы непривычного к сквознякам космо не продуло. Какая забота, прямо трогательно. Поплескав в лицо холодной водой и мрачно изучив порезы на пальцах, неведомо когда успевшие затянуться и побелеть, Ифеонис вздохнул и поплелся вниз. И, прежде чем подходить к столику, за которым уже завтракали остальные, поймал пробегавшую мимо официантку, мучительно соображая, как бы объясниться. Не пришлось. Завидев его, девушка глянула скорее сочувственно, потянула в сторону с прохода и тихо сказала: — Вы не волнуйтесь, так... бывает. Мы все уберем, вы, главное, защиту больше не снимайте, нарочно или нет, — и, видя растерянность Ифеониса, пояснила: — Ночью тут был Его Глаза. Он... не плохой. Просто смотрит. — Просто смотрит, — медленно кивнул Ифеонис. — Именно, — официантка сжала его ладонь. — Просто помните о правилах и не снимайте защиту. И все будет хорошо! С этими словами она убежала, оставив Ифеониса разбираться с сумбуром в голове самостоятельно. К столику он подошел, уже относительно взяв себя в руки, сел на оставшееся свободным место и успел прихлебнуть из чашки чего-то сладковатого, прежде чем понял: старший техник сидит, буравя его ненавидящим взглядом. — Развлекся в личное время? — прошипел он, заметив внимание Ифеониса. Тот промолчал. Внезапно злость не всколыхнуло даже выплюнутое в лицо «остроухий». Ифеонис только придвинул тарелку, не глядя на старшего техника, поднявшегося и раздраженно вымевшегося вон. — Все хорошо, — спокойно ответил он на вопросительный взгляд карго-мастера. — Ну, как знаешь. Доешь — подходи на вчерашний склад. — Вас понял. Ифеонис и правда считал, что все хорошо. Завтрак вкусный, в планшете ждет своего часа рапорт капитану и прошение об увольнении. А вчера он, просматривая местную сеть, пока карго-мастер разъяснял торговцу условия сделки, успел заметить пару объявлений о найме техников. Непривычно, конечно, будет на поверхности после корабля... Но это ненадолго. Узел оживленный, что-нибудь да прилетит приличное, куда можно будет устроиться. А рапорт, пожалуй, стоит отправить прямо сейчас. Тогда к вечеру у него будет увольнительная, а у старшего техника — много проблем. Ифеонис не сомневался: карго-мастер, да и не только он, охотно подтвердят увиденные проявления ксенофобии. А с таким во флоте не служат. Планшет послушно мигнул, отправив сообщения адресатам. Потянувшись, Ифеонис улыбнулся принявшейся собирать грязную посуду официантке... и резко обернулся, когда над ухом прозвучал переливчато-звенящий смешок. Сплетенный из травинок глаз, висящий за окном, явственно подмигнул ему.
