Вкусный

      — ...и будь гостем этой ночью, — закончил ритуальную фразу Ифеонис, ставя на стол плошку с медом.       Его Глаза скользнул на кухню через распахнутое настежь окно, темным силуэтом отделившись от ночной черноты. Царивший на кухне полумрак — Ифеонис предпочитал оставлять включенной лишь подсветку — только очертил этот силуэт, придав ему законченную форму, но не высветил детали. И без того странноватая фигура стала совсем уж гротескной, когда Его Глаза сложился вдвое, взгромоздившись на высокий кухонный табурет. Почему-то он никогда не сидел нормально, как положено двуногим разумным — только на корточках, уронив длинные руки на костлявые колени. Сейчас, впрочем, он продвинул плошку поближе и запустил в нее пальцы, с наслаждением облизав их.       Ифеонис покосился на эту картину с привычно неоднозначными ощущениями. Больше из-за того, что ел Его Глаза, чем от процесса. Как-то привык, что на родине люди называли «медом» сок одного дерева, а здесь так именовали продукты жизнедеятельности каких-то тварей весьма неприглядного облика. Так что здоровенная банка меда стояла в холодильнике исключительно для Его Глаз, ну а Ифеонис попробовать так и не решился.       Хотя, о вкусах не спорят.       Он сам вот вчера после смены заглянул в припортовый магазинчик и умудрился за абсолютно несерьезные деньги приобрести пару пачек замороженных личинок жука-древогрыза. Продавец чуть не плакал от радости, сбывая присланный ему по ошибке товар, а Ифеонис уже мысленно облизывался, представляя, насколько они будут хороши в маринаде. Жаль, ни Лика, ни, наверное, Его Глаза не оценят. Ну, ему больше достанется.       — Он велел привести тебя к себе.       Прозвучавшая за спиной фраза была настолько внезапна, что Ифеонис даже не сразу осознал ее. Машинально отложил снятую с полки миску, отодвинув упаковку с личинками, обернулся, еще не понимая всего смысла слов, но уже чувствуя, как ломаются, обсыпаясь звенящими осколками, планы на вечер: готовка, потом еда и разговоры, вопросы Его Глаз о чужих обычаях — и, как завершение, от души потрахаться и спать не меньше полусуток, набираясь сил перед рабочей сменой. Все это растворилось, исчезнув в небытие.       — Что?..       — Он велел привести тебя к себе, — повторил Его Глаза, старательно собирая согнутым пальцем остатки меда со стенок.       Это «Он»... «Он» на планете был только один. Тот, кому она принадлежала. Ифеонис даже головой помотал, но ничего не изменилось.       — Зачем?!       — В лес пришел ребенок. Человеческий ребенок, — странно повел плечом Его Глаза. — Вку-у-усный...       На кухне было тепло, но от тощей фигуры как холодом повеяло. Дохнуло из окна стылым запахом увядающих растений и близящихся холодов, запахом крадущейся над землей изморози и свежей крови. «Вку-у-усный» — так протяжно прозвучавшее слово всколыхнуло какой-то дикий, животный страх, страх перед таящимся в ночи хищником. Страх и ярость: хищник собирается посягнуть на... детеныша?       — Когда? — коротко уточнил Ифеонис.       — Этой ночью.       — Я готов.       Он и правда был готов. Только куртку в коридоре подхватил — и вышел вслед за Его Глазами в ночь, негромко прикрыв дверь, чтобы не потревожить Лику.       На улице было промозгло и сыро. Поднявшийся к ночи ветер раскачивал фонарь над входом, гнул ветви облетевших деревьев. Желтые пятна света чередовались с островками темноты, и чем дальше от дома — тем больше становилось последних. Его Глаза шагал рядом ожившей тенью, стелился беззвучно, уже не выглядя нелепо. Часть ночи, часть этой планеты. Желтые глаза горели еще одной парой фонарей, почти не мигая.       Повыше подняв воротник куртки, Ифеонис свернул туда, куда указал Его Глаза — в темную расщелину между двух домов, по увядшей траве мимо ощетинившейся колючками живой изгороди. И — как отрезало. Будто огромным ножом рассекло мир на две части. Позади остался привычный город, знакомый и понятный. Впереди шумел лес, Его владения, правил которого Ифеонис не знал. Здесь, на жухлой траве, был последний рубеж, последние отблески света из окон, за которыми двигались понятные ему разумные.       Ифеонис сделал шаг и поспешил за Его Глазами, едва различимым в темноте.       Человек, наверное, сразу упал бы, запнувшись о какой корень, орк хорошо если пробился бы через подлесок. Ифеонис был эльфом, и потому шел более-менее уверенно, но больше потому, что за рукава то и дело тянули длиннопалые руки, направляя и помогая, не гнушаясь и за шкирку поймать, если все-таки спотыкался, замирая в поисках равновесия. Его Глаза прекрасно понимал, кого ведет, и потому не требовал от космо невозможного.       Сколько они шли, Ифеонис не понял. Время будто растворилось в этой темноте, полной скрипов и шорохов, знакомых и пугающе чуждых разом. Готовящийся к сезону всеобщего сна лес косо поглядывал на чужака, нехотя пропуская в свое нутро, подсвеченное неяркими росчерками грибов и лишайников, фосфоресцирующими нитями стекавших по грубой коре. Ветер здесь почти не ощущался, он заплутал где-то в вершинах деревьев, скрывших звезды. Было не холодно, лишь порой влажно чавкало под ногами, и в нос ударял запах гнили и болотной воды — тогда тянуло зябкой промозглостью, пробираясь под куртку.       Поляна распахнулась совершенно неожиданно, Ифеонис аж с шага сбился, чуть не врезавшись в скользнувшего вперед Его Глаза. Заморгал, привыкая к освещению, завертел головой, осматриваясь.       Над землей плыл светящийся туман, рождая странные, стремящиеся к небу тени. Тихий многоголосый шелест-шепот мешался с этим туманом, прятался в нем, то звуча на грани слышимости, то тревожа рассудок странными словами. Ветви деревьев опускались к самой земле, стелясь над ней, ярусами поднимались выше, и все сплошь были заняты Ими.       Они смотрели на Ифеониса, а тот не видел ни Их, ни сплетенного из ветвей кресла, на котором сидел Он — ломаная фигура в одеяниях из тумана и острых шипов. Ифеонис видел лишь человеческого ребенка, сидящего подле Его ног.       — Подойди, — Его голос звенел и переливался тончайшим серебром, брызгами прозрачнейшей воды тайных лесных ручьев. Слышать подобное было почти больно и так сладко... Его голос был настоящей музыкой, и Ифеонис помимо воли шагнул вперед, задержав дыхание, будто ныряя в омут.       — Скажи мне, дитя иной звезды, — мягко продолжил Он. — Вы торгуете вашими детьми?       Музыка голоса разбилась, Ифеонис замер, зацепившись ногой за что-то. Окутанная мягким туманом реальность рассыпалась, скалилась острыми тенями ветвей. Они смотрели, Они ждали ответа. Странные, ломаные существа, порой и вовсе не похожие на гуманоидов. Горящие глаза, оскаленные мелкие зубы, взгляды из-под надвинутых на лица — лица ли? — капюшонов.       — Нет, — негромко произнес Ифеонис. И, вдохнув глубже, повторил: — Нет. Объединенный Союз Разумных никогда не торговал своими детьми!       — Почему же это дитя утверждает обратное?       Моргнув, Ифеонис перевел взгляд на Его поднявшуюся руку — и на мальчишку, на которого Он указывал. Бледного, худенького мальчишку в робе не по размеру, крутящего головенкой по сторонам, без испуга, скорее, с недоумением. Как в дурном сне, наверное.       А до Его кресла оказалось каких-то жалких пять шагов. Это поляна такая маленькая? Или большая? Или... Да какая разница! Ифеонис присел на корточки рядом с ребенком, осторожно сжал холодную ладошку в своей.       — Расскажи? Им ты, кажется, уже рассказал — а мне?       Был ли мальчик заворожен, или просто устал и испуган, или же подействовал успокаивающий тон и привычное — ну, относительно окружающих — лицо, Ифеонис не знал. Он так и сидел, грел тонкие пальцы в своей руке, пока мальчик негромко рассказывал о том, как очутился здесь. Как сбежал из порта, с корабля, где находился вовсе не по своей воле. Сумбурный, путанный рассказ, но Ифеонису его хватило.       — Ребенок не врет, — Ифеонис поднял голову, без страха глядя Ему в глаза — вот уж точно два омута, черных-черных, с плавающими в глубине искрами. — И в моих словах нет лжи. Союз не торгует своими детьми — их крадут!       — Крадут? — Он наклонил голову на бок, недоумевая.       — Крадут? Крадут. Крадут! — кругами растеклось по поляне, мешаясь с шепотками и смехом.       И Ифеонис, к своему ужасу, не слышал в этих шепотках неодобрения. Наоборот: Их забавлял его ответ, Они не видели в этом ничего предосудительного.       — Но разве красть детей — плохо? — уловив замешательство, спросил Он. — Это забавно. Это правильно.       — Нет... Нет! — Ифеонису хотелось закричать, сжать ладонями голову — и мотать ею, не в силах подобрать те слова, которые Они бы поняли. — Это не правильно! Неправильно красть детей, чтобы продавать ублюдкам!       Мелодия шепотков и вздохов сбилась, треснула и надломилась. Они замолчали, и Его голос звучал уже вовсе не мягким перезвоном. Нет, теперь в нем слышалась отдаленная — пока еще — угроза.       — Продавать детей? Я не ослышался, дитя иной звезды?       — Так, — обыденное и совсем не вяжущееся с Их речами слово помогло Ифеонису собраться с мыслями. — Так, послушайте. Я не знаю, как у Вас — но у нас детей не крадут. А если крадут — то только чтобы сделать с ними что-то плохое. Разобрать на органы, продать в рабство... Вы знаете, что такое рабство?..       — Мы изучали вашу историю. — А угрозы все больше и больше, потрескивает собирающимся разрядом.       — В Союзе запрещена торговля разумными. Это наши правила, и те, кто не живут по ним — преступники. Те, кто похитили этого ребенка, не хотели ему добра — для них он просто товар!       — Вот как.       Его голос заледенел окончательно, рассыпался наэлектризованными льдинками. Они разлетелись по всей поляне, и Ифеонис сглотнул: только сейчас он понял, что до этого Они вовсе не скалились. Улыбались. Просто улыбались. А вот теперь...       То, что раньше хоть отдаленно походило на лица, превратилось в гримасы похуже оконных. Скрючивались пальцы, нехорошо поблескивали когти, топорщились плащи — или крылья? Они были злы. Они полностью поддерживали своего владыку.       — Это дитя по своей воле пришло ко мне, вверив свою жизнь в мои руки. Я отдаю его тебе, — неожиданно спокойно велел Он. — Отныне оно в твоей семье.       — Как скажете, — быстро кивнул Ифеонис, пользуясь случаем и поднимая мальчика на руки. Весу в том было всего ничего — кожа да кости. Ну да, где это видано, чтобы на кораблях работорговцев хорошо кормили? Не помер до прилета — и ладно, товар дорогой, но не бесценный же.       — Иди. Мои Глаза проводит тебя, — повел рукой Он и, потеряв интерес к Ифеонису, поднял голову.       Они смолкли, внимая. И тем страшнее прозвучало:       — Трепещите. Сегодня ночь Моей Воли.       

***

      Пачка личинок так и лежала на столе рядом с миской, изрядно подтаяв и осев. Теперь, что с ними не делай, не получится добиться того неповторимого хруста, с которым правильно приготовленные личинки лопаются на зубах — для этого их надо кидать в маринад или еще замороженными, или свежими. Ифеонис стоял и смотрел на пачку, пытаясь уложить в голове, что с момента ухода прошло меньше двух часов.       Два часа! А ощущение, будто два планетарных цикла, не менее. В животе до сих пор холодило, будто все еще стоял там, на поляне, под Их взглядами.       — Дитя проспит до утра, — прошелестел, выйдя из комнаты, Его Глаза. — Неокрепшему растревоженному разуму нужен отдых.       Кивнув, Ифеонис полез в холодильник, вытащив оттуда бутылку молока. Стаканы нашлись на полке, он плеснул в них таким жестом, будто это было что-то крепкое. Крепкого хотелось бы, но нельзя — голова требуется чистая, ничего еще не закончилось. Нужно понять, что делать дальше.       Ребенка Его Глаза забрал, едва вышли с поляны. Логично: Ифеонис сам-то еле шел, упади и придави — совсем плохо бы получилось. Так и добрались обратно, и холодный ветер, набросившийся, едва вышли из-под деревьев, хоть немного выдул из головы льдистый перезвон Его голоса. В ней наконец-то появились связные мысли, и, пока шли до дома, Ифеонис все косился на длиннопалые руки, бережно придерживавшие мальчишку.       Что интересно, тот даже не дергался, то ли уже натерпелся у похитителей, то ли Они опоили чем-то успокоительным. Сидел тихо, прижавшись к Его Глазам, поглядывал сонно. Пригрелся, наверное — Ифеонис, как оказались на ветру, укутал в свою куртку. И теперь спал в комнате, не подозревая, сколько всего происходит вокруг.       Придвинув стакан взобравшемуся на табурет Его Глазам, Ифеонис поискал взглядом планшет. Обнаружил на подоконнике, привычно открыл не слишком-то объемистый файл, посвященный этой планете. По Ним было еще меньше информации, но он упорно листал ее, пока не нашел нужное.       Их отношение к детям.       Сухие строчки отчета складывались в странноватую, но на удивление привычную эльфу картину: для Них не было чужих детей. Любой ребенок, окажись в одиночестве, тут же был бы принят в семью, накормлен, уложен спать и старательно воспитан вплоть до совершеннолетия. Объяснялась подобная доброта просто: до определенного возраста Их дети могли меняться.       Примерно половину стакана молока спустя Ифеонис сумел уложить в голове мысль, что Они — еще и морфы. Он не был ученым, но даже ему подобное казалось диким — а уж что с этой заумной братией случилось от таких новостей, страшно представить. Но его сейчас волновало другое.       — Почему ты назвал этого ребенка «вкусным»? — спросил Ифеонис, откладывая планшет.       Его Глаза, вертевший в руках пустой стакан, замер. Потом наклонил голову на бок, стек с табурета, одним быстрым движением оказавшись вплотную, так что Ифеонис невольно подался назад, вжимаясь в стол и не понимая, что происходит. Он же просто...       Мир содрогнулся. Или просто Его Глаза коснулся лбом лба Ифеониса, прижимаясь еще теснее, так, что некуда было деться от этих длинных рук-ног, растопыренных пальцев, больно вцепившихся в плечи. Будто заключили в тесную клетку, не шевельнуться, не вдохнуть, только стоять и смотреть, как мир медленно меркнет.       Пробившиеся сквозь мрак лучи света выхватили из темноты белесые прутья, увитые мхом и плющом. Костяные — как с невольной дрожью понял Ифеонис. Пальцы Его Глаз, почему-то оказавшегося за спиной, чуть сжались.       — Вкусный, — прошелестело над ухом, и живот скрутило от голода, во рту разлился вкус крови, пряной и свежей, которую так упоительно было бы смешать с медом и молоком.       — Вкусный, — повторил Его Глаза — и живот скрутило снова, но теперь от нахлынувшего возбуждения, а во рту поселилась отчетливая горечь чужого семени.       — Вкусный, — и возбуждение исчезло, уступив место сосредоточенности. Снова горечь и привкус крови на языке, но на сей раз это не еда и не удовольствие, это попытка оценить чужую силу, чужое возможное потомство.       — Вкусный, — прозвучало в последний раз, и лучи света сплелись в неясную, дрожащую фигуру, произведение искусства, дарившее сытость не телу, но разуму.       Фигура рассыпалась сияющими брызгами, одновременно взорвав голову болью.       — Твою... — выхрипел Ифеонис сползая на пол.       Его Глаза сидел напротив, тер кончиками пальцев виски и тоже выглядел не очень. И только страдальчески скривил рот, когда Ифеонис, продышавшись, уточнил:       — То есть, вы все... мозгоклюи? Ну, телепаты. Считываете чужие мысли, все такое.       — Все сложнее и проще одновременно, — пробормотал Его Глаза. — Но для тебя ответ «да».       Этого хватило, чтобы Ифеонис обхватил голову руками — и заржал в голос, осознав, почему же мозгоклюи ненавидели эту планету. Ну еще бы, для телепатов Союза, обученных вылавливать чужие мысли в межзвездном пространстве, слышать малейшие отзвуки на неимоверных расстояниях, это место должно было «звучать» оглушительной какофонией, если уж тут все общались исключительно с «привкусом» собственных эмоций как минимум. Это до него, к мозгоклюйским штучкам нечувствительного, Его Глазам еле удалось достучаться.       — Выходит, мальчик?..       — Будет талантлив, — подтвердил Его Глаза. — Сможет слышать нас.       — Надеюсь, Он не ожидает, что мальчик станет эльфом, — неловко пошутил Ифеонис, но его шутку приняли за чистую монету.       — Если бы дитя могло измениться, Он оставил бы его себе.       «...но из человека кого-то еще не сделаешь, — закончил про себя Ифеонис. — А значит, Ему этот ребенок был лишь морокой, которую успешно свалили на меня. А Он дипломат — и нашим, и вашим, все правила учел».       Вслух же он спросил:       — Вы поэтому крадете детей?       Наверное, вопрос был бестактен, Его Глаза молчал как-то уж слишком долго. Но когда ответил, Ифеонис обомлел.       — Мать звала меня Светлячком.       Не настоящее имя — то тайное имя, которое дает ребенку при рождении мать, его единственное достояние на всю жизнь, нет. Об этом тоже было написано, Они не таили от ученых, почему владыка целой планеты скрывается за безликим «Он», а у остальных скорее клички. Но детское прозвище... Ифеонису показалось, что это жест большого доверия.       — Он позволил оставить лишь глаза, — тихо закончил Его Глаза, коснувшись пальцами закрытых век.       Покивав, Ифеонис кое-как поднялся, налил еще молока, во второй стакан щедро доложив меда. Крови не было, увы. Надо будет исправить упущение, если Его Глаза согласится на охлажденную.       Услышанное вполне укладывалось в сумбурный рассказ мальчишки: Ифеонис тоже подозревал, что без мозгоклюйских штучек тот не сумел бы сбежать с корабля. Проснувшийся в стрессовой ситуации талант вполне возможен. Счастливое стечение обстоятельств, не иначе. Заодно и будущее немного прояснилось.       — Я в администрацию, нужно...       — Нет, — перебил Его Глаза. — Сегодня ночь Его Воли. Лучше не выходить за порог.       На осмысление этого у Ифеониса ушло куда больше времени: голова еще гудела, нагревшееся молоко помогало мало. Наконец он прозрел:       — Ты — осведомитель, а Его Воля — исполнитель?       Пришел черед Его Глаз замереть, обдумывая.       — Исполнители, — наконец поправил он. И повторил: — Не ходи. Не стоит. Хочешь, я побуду твоими глазами?       Возможно, в другой момент Ифеониса это предложение и заинтересовало бы. Когда еще получится вот так взглянуть посредством чужой техники. Но сейчас он залпом допил оставшееся молоко прямо из бутылки, подцепил Его глаза за плечо и притянул к себе, целуя.       А мед оказался ничего на вкус — сладкий.       — У вас такое принято для успокоения нервов? — хрипло уточнил Ифеонис и, не дожидаясь ответа, опустился на колени, зашарив по тому, что служило Его Глазам одеждой. — Да как оно... Бутончик-недотрога!       Сверху раздался какой-то неопределенный звук, то ли смешок, то ли выдох, по темной ткани?.. чешуе?.. прошлась ладонь, открывая полосу бледной кожи. Собственно, Ифеонису больше и не требовалось, ему действительно нужно было отвлечься, а раз выпивка исключалась, то... За спиной зашуршало, знакомо и вкрадчиво, заставив самого задышать чаще, приступая к делу. С таким звуком пробирались сквозь неплотно закрытое окно стебли, втекая в комнату.       Они и сейчас заполонили все, привычно сужая мир до подвижной неверной массы, в которой единственным ориентиром оставался Его Глаза. Ифеонис старательно задышал носом, заглотил глубже, чувствуя, как стебли пробираются под одежду, оплетая ноги и бедра. Кажется, с момента прилета он стал окончательным фетишистом — теперь эти прохладные прикосновения ощущались неотъемлемой частью игры, без которой удовольствие было не столь остро. Им позволялось все, и даже когда тонкий кончик, обвив член, скользнул внутрь, Ифеонис только дернулся, замычав чуть слышно: ладони Его Глаз легли на горло, сжали, не давая отстраниться.       Все, что он мог — это вцепиться непослушными пальцами в костлявые бедра, и двигать, двигать головой. Воздуха не хватало, Его Глаза заставлял принимать до самого основания, кажется, получая удовольствие от сокращающегося под руками горла, от того, как оно сжималось, когда Ифеонис беззвучно стонал. Молчать не получалось: в паху все стало одной чувствительной точкой, стебли были всюду — внутри, снаружи, и он уже не осознавал, что именно они делают. Просто они двигались — и это было хорошо, удовольствие волнами прокатывалось вверх по позвоночнику и обрушивалось обратно, выбивая все мысли напрочь.       В себя Ифеонис пришел от того, что Его Глаза вылизывал мокрые от слез щеки. Сухой язык скользил по лицу, заставляя расслабленно жмуриться. Правда, член Ифеонис все-таки пощупал, опасаясь за его сохранность, но все вроде было в порядке. А значит, можно было обмякнуть окончательно, позволяя стягивать с себя одежду и ворочать, как заблагорассудится. И только тихо порадоваться, когда Его Глаза не стал ничего выдумывать, просто уложив мордой в пол и отымев до сдавленного сипа.       

***

      Засыпать, обнимая угловатое, колющееся всем, чем только можно, тело, Ифеонис привык. А вот просыпаться в таком же положении было необычно. Сонно поморгав, он приподнял голову, соображая, где они вообще находятся. Явно же не кровать...       Стебли, никуда не исчезнувшие за ночь, свивались вокруг плотным коконом. Солнце, которое всегда по утрам било прямо в окна, подсвечивало их, превращая в нежно-зеленоватый полог, чуть колышущийся в такт дыханию Его Глаз. Было на удивление свежо, воздух пах чистой водой и свежей зеленью, и Ифеонис осознал, что отлично выспался.       Потянувшись, он погладил свернувшегося клубком Его Глаза по боку, впервые разглядывая при достаточном освещении. Странно: впервые они были рядом днем, а не в ночной темноте. Впервые можно было не только провести по худым плечам и острым лопаткам, но и разглядеть, что же под рукой.       Тонкий, кажущийся невесомым костяк, крупные суставы. Нескладная игрушка, поделка ремесленника-неумехи, еще не наловчившегося вырезать соразмерные шарниры для кукол. И кожа — бледная-бледная, слишком ровная, слишком гладкая, почти светящаяся изнутри. Ненастоящая, покажи Ифеонису кто голограмму — решил бы, что перед ним не живое существо. Что за условия породили такое, что крылось там, в дебрях местных лесов?.. Его Глаза лежал здесь, рядом, дышал, спал — и был абсолютно реален, не дернувшись, даже когда Ифеонис погладил его по пояснице и скользнул ладонью ниже.       Лежи рядом эльф, он постарался бы сделать пробуждение максимально приятным, возможно, приласкал бы, отдариваясь за вчерашнее. Но, хотя внешне анатомия была схожей, Его Глаза, когда встал этот вопрос, спокойно объяснил, что не сможет получить удовольствия подобным образом. Полежать — да, сколько угодно, больно ему тоже не будет. Но на это взвился уже Ифеонис.       Вот и гладил сейчас тощую спину, осторожно отслеживая мышцы, улыбнувшись, когда Его Глаза заворочался — и откровенно выгнулся, подставляясь под нехитрую ласку. Только глаза свои невозможные жмурил да облизывал губы время от времени, расслабленно обмякнув.       — Пора вставать, — наконец с неохотой заметил Ифеонис.       — Время Его Воли закончилось, — откликнулись ему в тон.       Стебли начали неторопливо расплетаться, иссыхая-истаивая на глазах. Ифеонис покосился на них, решив, что он не ученый, разбираться, что это вообще такое — реальные растения или эти, как их там, мыслеформы мозгоклюев. У кого голова пустая, тот пусть и думает, а у него слишком много других дел.       Его Глаза уже одевался, похожий на ворох тряпочек-листьев костюм трепыхался, возвращаясь на место. Ифеонис тоже поспешил натянуть аккуратно сложенную одежду: из комнаты донеслась какая-то возня. Так что, когда на кухню выглянул завернувшийся в одеяло мальчишка, Ифеонис уже доставал чистые стаканы, мимоходом выкинув окончательно раскисших личинок в утилизатор.       — Доброе утро. На завтрак сегодня, кажется, одно молоко.       Его Глаза только облизнулся — уж он молоко мог потреблять в любом количестве, куда только лезло. Мальчишка тоже не возражал.              Потом были дела. Много дел, много проблем, как Ифеонис и предвидел. Одни разговоры с администрацией, и без того поголовно почти сошедшей с ума минувшей ночью, чего стоили. Он тоже проглядел записи с камер, сильно позже, когда все улеглось. Умельцы даже смонтировали из этого целый фильм, и Ифеонис только ежился, глядя, как летят-стелятся по пустым улицам серые тени, будто клоки тумана, как просачиваются на территорию космопорта — открыто, не таясь, как обступают один из кораблей — и эта махина вздрагивает, будто живая.       Что случилось там, внутри, не знал никто. Просто кто-то из Его Воли оповестил охрану, когда все уже было кончено: рабовладельцы ровными рядами лежали снаружи, оглушенные и обездвиженные, а сонно-заторможенные дети толпились поодаль, под прикрытием одного из зданий, где не так дуло и было теплее.       Все честно: Он уважал право Союза судить по своим правилам, а потому Его Воля не оборвала ничьей жизни. Но вместе с тем Он давал понять, что не потерпит на своей земле подобного. Эти мысли лежали на поверхности, а что уж там было глубже, Ифеонис не знал и даже догадываться не мог. Да, впрочем, его мнение ни на что бы и не повлияло. Разве что на судьбу одного конкретного мальчишки.       «Да вы там все с ума посходили!» — стонал тот чиновник, которому Ифеонис предъявил ребенка вместе с сообщением, что Он велел принять мальчика в семью. Нет, никакие законы Союза этому не мешали: так обычно с подобными детьми и случалось, их родные семьи находили очень редко. Детей разбирали по приемным, освобожденные в этот раз не были исключением... Просто, сидя в кабинете, Ифеонис на вопрос об имени спасеныша кивнул тому: записывайся, как хочешь. А настоящее, тайное, я тебе потом наедине шепну.       «Да вы совсем с ума сошли с Их правилами», — стенал чиновник, споро заполняя документы.       Но все это было потом. А тем утром, пока на кухне пили молоко, Ифеонис ненадолго отлучился. Вылез в окно, перебрался через разделявшую балконы загородку и постучался в окно Лики.       — Доброе утро, — поприветствовал он, когда растрепанная девушка все-таки встала. — Ты вроде говорила, что хочешь покупать домик, и по соседству есть еще один?       — Ну, да... — зевнула та. — А ты чего вдруг передумал? Отнекивался же...       — Ну вот так, — развел руками Ифеонис. — Куда семейному эльфу без дома?