just friendship, no love

      Май подходит к концу, до экзаменов остаётся чуть больше двух недель. Наташа сама себе не верит, когда признаёт, что заниматься уроками действительно интересно и увлекательно. Конечно, когда это не математика с физикой, или того хуже — биология, на которую ей приходится молиться, дабы хоть что-то запомнить. Но занятия с Максимофф скрашивают опустившуюся на неё рутину. Более того, Романофф ловит себя на мысли, что если бы не зубрила, она вряд ли бы поверила, что сможет сдать и что есть шанс сдать какой-либо экзамен.       Одноклассницы проводили время не только в обговорённые дни. Частенько Романофф задерживалась у главных ворот школы в ожидании кого-то конкретного, а как только светловолосая макушка поворачивалась в её сторону, сразу готовилась к приземлению пассажира на заднее сидение мотоцикла. Наташа чувствовала небывалый комфорт рядом с Вандой, и порой данное ощущение страшило её, ведь ранее никогда такого не было, никогда и ни с кем не было так комфортно, как с ней. И каждый раз, когда возникшие тревожные мысли давали пищу самокопанию, девушка тут же их обрывала, продолжая общение с Максимофф.       Очередной урок физики тянулся с неимоверно медленной скоростью. Рыжеволосая уже устала считать, сколько раз учитель повторит название формулы, которая, на самом-то деле, не сильно изменит их жизни, и просто наблюдала за прохожими за окном и изредка проезжающими мимо машинами. Её умиротворённому состоянию, настроенному на сон, помешала стычка одного из учеников с учителем, который вызвал в не тот момент не того ученика.       — С таким отношением, мистер Барнс, вы и допуска к экзаменам не получите. Уж поверьте, я постараюсь.       — Думаете, раз вы учитель, у вас есть право отстранять меня от экзаменов? — Барнс одной ногой опирается о стул, а носком другой водит по линолеуму.       — Ещё как имею. Кроме того, я могу повлиять на то, оставят вас на второй год или нет. Но мне не придётся шевелить и мизинцем, ибо вы с этим и без меня справляетесь, — учитель проявляет себя максимально сдержанно. Поправив очки, мужчина переводит взгляд на класс. — Вернёмся к теме урока, а вы, мистер Барнс, останетесь и напишите тест по материалу урока, который вы попытались сорвать.       — Какой ещё, к чёрту, тест? — возмущается парень.       — Подбирайте выражения, молодой человек. В противном случае из-за вас я вынужден буду наказать весь класс, а с ними вам придётся разбираться самому.       Наташа уже собиралась отвернуться от подобных разбирательств, если бы свой голос не подала одна отличница.       — Мистер Смит, я думаю, что наказывать тестом весь класс не целесообразно. Все заняты подготовкой к экзаменам, а также изучением такого важного предмета, как ваш. И кому, как не вам, лучше знать, что в данное время учащиеся теряются в концентрации из-за огромного потока информации, необходимой для изучения, — Ванда мягко улыбается своей услужливой улыбкой, которая действовала безотказно на всех учителей. — Может, обойдёмся малой кровью и наказание понесёт один виновный, нежели весь класс целиком?       — Я бы рад прислушаться к вашим словам, мисс Максимофф, но их стоило бы озвучить мистеру Барнсу, а не вам, — так же мягко улыбается в ответ учитель.       — Эй, Максимофф, — резко оборачивается Барнс к однокласснице, повысив голос, хоть та и стояла недалеко, — каково же на двух стульях сидеть одним разом?       Девушка настороженно поворачивается к раззадоренному спором с учителем однокласснику.       — О чём ты? — она вскидывает брови в недоумении и оглядывается на тех, чьи глаза были устремлены на них.       — Как подлизать задницу учителям, так ты первая, и как нализаться тоже первая. Хороша же примерная отличница у нас! — Баки смотрит на неё с прищуром. — Экзамены ты тоже будешь сдавать, нализывая что-то кому-то?       Парень поддаётся вперёд, дабы всмотреться в опущенные глаза отличницы. Ванда предчувствовала любой словесный выпад, но этот ударяет под дых. Она со всем свои природным рвением возразила бы, не сдержалась бы и отвесила едкий комментарий в ответ. Но она сама понимает, как давно завралась, как самой приелась эта маска абсолютной учтивости к каждому, и ей самой отвратительно от того, что её искренности грош цена. Кинутые колкости ради слова действительно задевают больное место, что Ванда так тщательно скрывала ото всех, но ещё больнее от клеветы, которую сейчас пытается вылить на неё одноклассник. Глазам становится тяжело разглядеть носки собственной обуви: влажная пелена быстро застилает их.       — Нашей отличнице совсем нечего сказать, а? Ты не думай, я не осуждаю тебя. Такие, как ты, далеко пойдут, — и лицо Барнса расплывается в хитрой ухмылке.       — Мистер Барнс, прекратите и немедленно извинитесь…       — А чего извиняться? — перебил учителя парень. — Я же ведь только правду говорю, а на правду, все мы знаем, не обижаются. Ну так что, Максимофф, — парень выпрямляется и смотрит на девчонку свысока, — колени ещё не устали на оценки со…       Парню достаётся смачная оплеуха, из-за чего ему приходится ухватиться за край парты, дабы удержать равновесие. Перед ним стояла разъярённая Романофф, чьи костяшки начали похрустывать в разминаемых кулаках.       — Глухой что ли? Тебя попросили извиниться, так что давай, — Наташа сложила руки перед грудью и устремила на Барнса свой смиряющий взгляд.       — Просила не ты, так что не за чем впрягаться, Нат. А перед этой, — он ткнул пальцев в Ванду, — извиняться тем более не стоит. Двуличие никогда и нигде не было в почёте, но такие люди — живучие, так что не переживай…       Рыжеволосая припечатывает парня лицом к деревянному покрытию, вызывая очередной шепот и пробегающее роптание в классе. Одним движением сковывает руки за спиной, доставляя максимальный дискомфорт конечностям.       — О, я не прошу, я говорю: извинись. Иначе вся школа узнает, что вместо очка у тебя целая витрина магазина, — другая рука впивается в волосы и сильнее прижимает к парте.       — Мисс Романофф, а ну немедленно прекратите! Вы срываете урок… — отчаянно пытается вернуть порядок и бразду дисциплины в классе учитель.       — Я не слышу, Барнс! — Наташа ударяет, не жалея приложенных сил, Барнса головой о парту, на которой тут же остаются следы проступившей крови.       — Сука, отпусти! — парень вцепился в удерживающие его руки.       — За суку и не такое получишь, — и Романофф снова способствует свиданию одноклассника с предметом мебели. — Мне начать пересчитывать тебе зубы?       — Немедленно успокойтесь! Или я позову директора! — надрывается мистер Смит, но его никто не слышит, все глаза устремлены на рыжеволосую девушку, что продолжала выбивать из брюнета извинения.       — Ладно-ладно! — Баки ослабил свою мёртвую хватку на руках Наташи и опустил их в примирительном жесте. — Максимофф, извини.       Романофф коленом ударяет под зад парню.       — Извини, Ванда, — бурчит тот, потирая свою мягкую точку.       — Перед тем, как развязывать свой поганый язык, узнай человека, а лучше вообще не плети ни о ком ничего. Целее попка будет, — усмехнувшись, она добивает достоинство парня шлепком по упомянутым ягодицам.       И только сейчас Наташа поворачивается к однокласснице, чьё лицо было красным, а по щеке скатывались редкие слёзы, прокладывая влажные дорожки до самого подбородка. Растерянность и загнанность исчезли из глаз девушки, в них читалась благодарность. Та искренняя благодарность за спасение, за простой факт, что ты есть прямо здесь и сейчас, за буквально любую мелочь, и Наташе не нужно слов, чтобы понять всего необходимого смысла, ибо его Ванда уже вложила в свой взгляд и слёзы. И Романофф всё бы отдала, лишь бы такую Ванду, кроме неё, никто больше не видел. Потому что знает, чувствует, что эта искренность предназначена только для неё.       — Барнс, Романофф! — раздаётся на весь кабинет. — Остаётесь после уроков и лично отрабатываете наказание.       — Какое наказание? — переводят возмущённые взгляды упомянутые.       — Я ещё придумаю, а теперь живо на места!       Как бы раздражающе не звучал голос мистера Смита на повышенных тонах, но весь класс немного выдохнул, когда сцене разборок пришёл конец. И все готовы были с уставшим видом уже вздохнуть, ожидая продолжения занудного урока, но спасительный звонок прозвенел как нельзя кстати.       — Остаётесь в классе для отработок и переписываете устав школы, после всё мне перескажите, — чеканит после занятий учитель, чей урок, к его же несчастью, кто-то удосужился сорвать.       — Ну это же бред, — недовольно тянет Наташа. — Вы же знаете, какой у нас громадный устав, его не меняли ещё, наверное, со времён войны. У меня рука отвалится столько писать.       — Раз она у вас не отвалилась, когда вы с таким участием избивали мистера Барнса, то перепись устава школы для вас будет пустяком, — учитель поворачивается к другому провинившемуся. — А вы, мистер Барнс, будете читать его вслух. Избавите меня от вашего нытья о том, что ваш язык может отвалиться? — язвительно улыбается обоим. — Развлекайтесь.       — Сука, — в один голос выдыхают оба.       Наташа действительно берёт тетрадь и ручку, действительно открывает потрёпанный экземпляр школьного устава и начинает переписывать с первой страницы. В её голове даже не проскальзывает мысль о другом решении. Рука действительно уже желает отвалиться, но номер страницы не достаёт даже до первой двадцатки, что там говорить о сотнях других. Романофф разминает уставшие пальцы, на которых точно образуются мозоли, и поворачивает голову в сторону одноклассника, который, закинув ноги на соседнюю парту, преспокойно себе дремал.       — Барнс! — кричит ему на ухо.       Парень нервно дёргается и почти грохается на пол, но назло земному притяжению удерживается.       — Так и до смерти напугать можно, — снова бурчит Барнс. — Хотя после того, что ты устроила в классе, я не удивлюсь, что ты меня захочешь прибить.       — Я устроила? — Наташа садится на заднюю парту, а ноги устраивает на сидении стула. — Это ты начал поливать грязью Ванду.       — Так я поливал грязью её, а не тебя. Тебя это как-то колышет? — равнодушно потягивается и смотрит на собеседницу. — Что-то вы сблизились за последнее время с заучкой этой, — с подозрительными бесёнками щурится.       — Ещё как колышет, — серьёзным тоном выдаёт Наташа. — Не узнай я её чуть поближе, я бы согласилась с твоими словами и, может быть, поддакнула, но Ванда далеко не такая. Ей навязали образ отличницы и всеобщей любимицы учителей, ей от него никуда не деться, вот она его и поддерживает, но на деле она куда более открытая и естественная. Пока, якобы, подобные ей сплетничают о каждом по углам, она не лезет во всю эту школьную чернуху, потому что если и судит о человеке, то только тогда, когда узнает его.       — Звучит так, будто ты её защищаешь.       — Разве не это делают друзья? — Наташа ищет в своём рюкзаке пачку сигарет, а, найдя, тут же зажимает одну из них губами и зажигает. — Начни кто-то чмырить Роджерса, ты бы вступился?       — Его по жизни все чмырят, — Барнс берёт протянутую сигарету.       — Поэтому он ладит больше со Старком, ведь тот не боится за него вступиться, — губы девушки выпускает первый клубок дыма. — Тебе тоже стоило бы попытаться, так бы хоть доверия заслужил в глазах Стива.       На это парень не находит, что сказать, и они на какое-то время погружаются в тишину. Романофф смакует остатки сигареты и перед тем, как стряхнуть пепел, вырывает страницу из тетради.       — А ты действительно изменилась за время общения с Вандой, — подмечает Барнс.       Наташа смотрит на него с приподнятой бровью, а после бросает взгляд на проделанный аккуратный жест «порядочного» курения в помещении, на беспрекословно выполняемое наказание, на которое она месяцами ранее забила бы или вовсе сбежала бы из кабинета и не сидела бы до вечера, как наказал учитель. Она действительно изменилась и сама чувствует эти изменения. И если ранее из-за всего этого были смешанные чувства, то сейчас ей нравятся такие изменения в её жизни. Ей нравится учиться с Вандой и давать ей на проверку домашку. Романофф нравится пересекаться с одноклассницей в коридорах школы и перебрасываться парой фраз, когда остальные школьники от удивления начинают шептаться и сторониться образовавшегося общества местной бунтарки. И ей нравится, что этим изменениям поспособствовала Ванда. Ей определённо нравится наличие Ванды Максимофф в её жизни.       — Ага, — всё, что находит ответить Наташа.       Девушка уже готова ныть от того, что время так до отвратительного медленно идёт. Почему-то во время их занятий с Вандой время пролетает незаметно, но в школе — это беспросветные круги ада, а о медлительности времени наказаний и речи быть не может. Баки успел вновь задремать и уже вовсю смачивает парту своей слюной, а Наташе остаётся только потирать уставшие глаза и разминать руку.       — Пс, Романофф, — слышится где-то из-за двери.       Наташа подымает уставшую голову на зов, но никого не видит, а сидящий рядом Барнс всё ещё посапывает. И она опускает голову к тетради.       — Романофф! — уже более отчётливое.       — Дверь открыта, так что заходи, — узнав приятный голос, она складывает руки на груди и откидывается на спинку стула. — Тебе тоже всучили наказание? — удивлённо приподнимает брови.       — Меня-то пронесло, — улыбается одноклассница, внимательно оглядывая со стороны Баки. — Тебя тоже может пронести, охранник ушёл на обед, а сменщик придёт только через пять минут, так что твой побег останется незамеченным, — Ванда улыбается широкой и многозначительной улыбкой.       — A вы любите нарушать правила, мисс Максимофф, — Наташа поддаётся соблазну и точно так же улыбается.       — Я люблю их игнорировать, — и девушка сама берёт вещи подруги и запихивает их в портфель. — Пошли, а то ты с таким темпом устав до конца года не перепишешь. Девушки под сдерживаемые смешки забегают на школьную парковку и останавливаются у единственного здесь байка.       — Чёрт, я руки не чувствую, — без какой-либо доли сожаления говорит Наташа, а она-то видит, как хотела покататься Ванда сегодня.       — И что мы делать будем? — с округлившимися глазами она осматривает сначала руку девушки, а после сам мотоцикл. — Что? Неужели?       — Да, — с не менее многозначительным взглядом смотрит на неё рыжеволосая. — Не бойся, я буду сзади и всегда смогу подстраховать управление. Ты же на велосипеде в детстве каталась?       — Да, четырёхколёсном, — настороженно косится на боббер Ванда.       — Теперь возьмём другую высоту, — с ухмылкой приглашает её занять водительское место Наташа.       — Мы можем разбиться, — осекается одноклассница.       — Если не сядешь, то точно разобьёмся, ибо стоя управлять неудобно, — Наташа хлопает по кожаному сидению перед собой.       И Ванда садиться, сразу цепляясь за руль, а носком убирая подножку.       — Вот так, молодец, — добавляет свои комментарии для поддержки Романофф, — а теперь жми на газ, только не сильно.       Мотоцикл заводится и трогается, вызывая тем самым у светловолосой бурю эмоций. Девушка ещё сильнее хватается за руль и смотрит вперёд. Равновесие удерживать не такая большая проблема — это она усваивает сразу. Урчание двигателя под собственным телом и тепло руля придают немыслимые ощущения. Ветер будто по-новому развивает волосы, Ванда будто вновь ощущает новый его глоток.       — А теперь попробуй ускориться, — шепчет ей Романофф.       Сердце проделывает сумасшедшие кульбиты с каждым дрожащим нажатием и напором, а только что опаливший ухо жар чужого дыхания будоражит и вызывает россыпь мурашек по спине. Всё же, вождение мотоцикла — дело далеко не простое, но, будучи за его рулём, ты разгораешься до предела, ты сам становишься двигателем и уже не видишь опасности ни позади, ни спереди. И Ванда окунается в это ощущение с головой, даже на миг прикрывая глаза.       — А вот этого я бы не советовала делать, иначе точно разобьёмся, — снова жар у самой ушной раковины и ощущение влаги чужих губ.       Ванда готова вырвать это глупое сердце, что так разогревает и разгоняет внутри неё кровь. Весь накопленный адреналин нуждается в выплеске, и девушка вновь жмёт на газ. Обхватившие её талию руки не кажутся чем-то лишним, скорее — непривычным. Но она лишь поддаётся спиной слегка назад, дабы Наташа могла полностью к ней припасть своим телом. У Максимофф в голове тысяча эмоций и абсолютный ноль слов. Скажи ей кто-нибудь раньше, как прекрасно жить моментом, и она оспорила бы это с превеликим осуждением, но сейчас сама наслаждается моментом. Моментом, который вряд ли она могла бы себе позволить, если бы не один конкретный человек.       Мотоцикл снижает скорость и начинает тормозить у безлюдной детской площадки. Наташа первой спрыгивает и одаривает девушку широкой гордой улыбкой. Романофф никогда никого не пускала за руль своего байка, берегла как зеницу ока, а сегодня она фактически доверила жизнь Максимофф, но о последнем, как и о первом, она не сильно задумывается. Она с наслаждением наблюдает, как девушка несётся к детской площадке и начинает бегать между различных турников, провоцируя на догонялки. И Наташе нравится ощущать их общий жар запыхавшегося дыхания, нравится запутываться лицом в распущенных волосах Ванды. Ей нравится слышать этот грудной и резвый смех, а также ловить лучезарную улыбку, чей блеск не затмевали даже уличные фонари.       Запыхавшаяся Максимофф приземляется на качели и начинает лениво раскачиваться на них, пока одноклассница переводит дух и вытирает скопившиеся капли пота на лбу. Наташа потряхивает взмокшую от бега и дневной жары футболку. Ванда вновь прикрыла глаза и подставила лицо прохладному ветерку, что ласкал нежную кожу девушки. Наташе нравилось, когда та так прикрывала глаза, когда лицо Ванды расплывалось в блаженной улыбке, поддаваясь нирване.       — Я так похожа на картину, что мною можно настолько долго любоваться? — со всё ещё прикрытыми глазами и вялым голосом спрашивает Максимофф.       Наташе нравился колкий язычок девушки, с которым поначалу было сложно мириться. Наташе Романофф нравилась плавность движений, которую сейчас изображала одноклассница руками. наверное, какая-то партия из танца. Ей просто нравилось смотреть на Ванду, находиться рядом с ней, ведь, будучи с ней, всё словно было на местах и как нужно. Наташа не боялась за своё будущее, более того — она, благодаря Ванде, всерьёз задумалась о вузе и стала подыскивать подходящую для неё специальность. Ванда Максимофф будто одним своим присутствием и парой слов поставила всё на места в жизни Наташи. И Наташе нравится это.       Девушка долго размышлять не собирается. Она подрывается с места и оказывается рядом с качелями, подле Максимофф. Она наблюдает за раскачивающейся школьницей, и та замечает это. Качели постепенно замедляются и Ванда открывает свои глаза, столкнувшись с наташиными напротив. Романофф не тянет время, одна её рука касается цепи качелей, обхватывая руку девушки сверху. Её подушечки пальцев едва касаются щеки Ванды, а после опускаются к подбородку и слегка приподнимают его. Ни Наташа, ни Ванда не разрывают зрительного контакта. Взгляд Максимофф на секунду падает на губы одноклассницы, и Наташе большего не надо.       Она целует мягко, но со своим напором. Её языку не нужно было ждать приглашения, ведь девушка ещё более охотно отвечала. Наташа вновь ощущает этот вкус, который ранее казался ошибкой. Но в этот раз она целует трезво, целует сама. Её рука погружается в волосы девушки, а движение губ становятся ещё более настойчивыми. Горячий язык облизывает покусанную губу отличницы, а после Наташа сама прикусывает её, поспешно углубляя поцелуй. зародившийся где-то в груди Ванды стон срывается прямо в губы Романофф, и та с ещё большим удовольствием продолжает начатое. Оторвавшись от губ, она покрывает лёгкими поцелуями подбородок и область вокруг аккуратно обрамлённого рта, каждый раз обжигаясь о рваное горячее дыхание девушки. Они быстро меняются местами и на качелях уже сидит Наташа, а на её коленях — Ванда. Руки сами проскальзывают под школьную блузку.       — Не боишься, что нас увидят? — шепчет надрывно Максимофф ей на ухо.       — Я могу разбить все фонари в округе, если надо, — ухмыляется рыжеволосая, подавляя в себе животный рык.       И горячие влажные губы снова соединяются в поцелуе, заставляя девушек ощутить давно зародившееся электрическое покалывание внизу живота. Наташа не скупится на поцелуи на шее, зализывает каждый бездумно оставленный укус, и вновь покрывает новым поцелуем. Пальцы Максимофф спутывают рыжие локоны одноклассницы, но девушка продолжает их оттягивать, вызывая лёгкое шипение у их обладательницы. Наташе так нравится целовать Ванду и ощущать её поцелуи на себе. Она готова углубиться ещё больше, готова начать дышать одними только поцелуями этой зубрилы, лишь бы они не кончались. Всё потому что Наташе нравится…       — Ты мне нравишься, — выдыхает в горячие губы она.       И Наташа готова поклясться, что этих слов мало, катастрофически мало для того, чтобы описать её чувства сейчас.