Suspensus

Я тут же дёрнулся к источнику звука, всем телом вжимаясь в стену от шока. Замерев на месте и прислушавшись, звук повторился снова, отдавая мурашками по всему телу. Аккуратными и медленными шагами приближался к двери, молясь чтобы звук прекратился, но оказавшись у нее и, прислонившись ухом к ней, я не услышал ровным счётом ничего. Потянув ручку на себя надеялся, что она поддастся, но какой же я наивный, дверь наглухо заперта. Заперта и беззвучна. По телу проносится волна гнева на самого себя и я со всей силы бью кулаком по двери, замирая в тишине, снова прислушиваясь чисто из интереса. Тишина… Да к чёрту это дерьмо! Я, как маленький ребёнок, верящий в какие-то сказки, который ведётся на поводу всяких странных звуков, даже не задумываясь о том, что это могут быть звуки с первого этажа или банальный шум из комнат постояльцев. Простояв на том же месте ещё с минуту в полной тишине, возвращаюсь к себе в номер. Это всего-лишь мои фантазии, мне просто нужно выспаться. *** Время тянется в этом городке неумолимо медленно, каждая минута протекает как час, а семь дней моего пребывания здесь целым месяцем или даже больше. Зачеркнув дрожащими руками одиннадцатый день пребывания в этом месте, я для себя отметил, что до момента, когда окажусь дома, осталось десять дней. Десять однообразных и мучительно медленных дней. Пытаясь переосмыслить то, что за эти семь дней так и не удалось увидеть Ричарда, мысли сбивались в кучу: «Ты действительно скучаешь по чертовому призраку?». Нет. Вовсе нет. Пытаясь убедить себя, что это неудачная игра или шутка моего подсознания, мне кажется, что я тронулся разумом. Вместе со всем этим, моё здоровье оставляло желать лучшего: лечебные сиропы и спреи от кашля и сухости в горле перестали помогать совершенно, лишь на пол часа избавляя от зуда, першения и охриплости. Каждое утро просыпаясь в холодном поту от кошмаров, вскакивая с кровати, я бежал за заветным стаканом воды и чайной ложкой розового лекарства, которое с каждым днём становилось всё бесполезнее и бесполезнее. Масла в огонь добавляли ежедневные ночные кошмары, заставляющие меня просыпаться посреди ночи, а затем долго засыпать. Каждый раз, закрывая глаза я видел одно и то же, ту же картинку, вызывающую панический страх, который перекрывал дыхательные пути: темнота. Узкий коридор, уходящий в непроглядную черноту и узкие стены, давящие со всех сторон. Пытаясь расшифровать это повторяющееся сновидение, я нашёл около двадцати вариантов, которые либо не подходили, либо абсолютно противоречили друг другу. Распрощавшись с идеей, что смогу понять этот сон, я старался отогнать все плохие мысли, надеясь, что кошмар в этот раз меня минует, но это всего-лишь хотение, которое длится уже несколько дней подряд. Из-за вечной сухости в горле, хриплого голоса и недостатка сна песни писались со скандалами и наплевательским отношением, «лишь бы поскорее отвязались». Действительно странно то, что, будучи человеком неконфликтным, пытающимся всегда найти компромисс и идти на уступки, сам же разжигал все скандалы и разногласия. Если раньше, я был спокойным даже в самой накалённой обстановке, то сейчас меня нужно просто попросить перезаписать партию. Не вдаваясь в природу резких смен настроения, мозг пытался лишь убедить меня в том, что всему виной недостаток здорового сна. Вновь возвращаясь из студии, уставший и измотанный, я лениво перебирал ногами, поднимаясь по ступеням. Подходя ближе к своему номеру, по моим ногам прошёлся слабый сквозняк, отдающий ледяным холодом. Машинально коснувшись щиколоток, развернулся к источнику звука и заметил, что дверь технического помещения приоткрыта, а из щелки двери просачивалась тьма. Я подался вперед и тут же открыл её полностью, порыв ледяного ветра мгновенно ударил мне в лицо. Тёмный коридор без единого источника света, который ментально манил меня сделать шаг в эту бездну неизвестности и делаю движение вперёд. Я оглянулся вокруг — лестница вниз, устланная тем же бордовым ковром, который был покрыт изрядным слоем пыли, но без потёртостей, снизу веяло сыростью и холодом. Опустив ногу на первую ступеньку, дверь за спиной с грохотом захлопнулась. Рванув обратно, начал пытаться открыть её, но она не поддавалась, как бы сильно я её не толкал и не дёргал за ржавую пыльную ручку. Тщетно. Собираясь включить фонарик на телефоне, ибо стоять в полной темноте такое себе удовольствие, мой взгляд упал на дату и время: 02.01.1935. Нет, это совершенно не подходящий момент для шуток с техникой! 1935? Почему тогда не мезозойский период какой-нибудь? Свет встроенного фонарика достаточно слабо освещал мне путь, но это лучше, чем ничего, и я хотя бы мог видеть несколько ближайших ступенек рядом с собой. Их было несчётное количество, каждая скрипела подо мной и, казалось, даже прогибалась, от чего страх упасть в никуда под ними всё сильнее брал верх. Время на часах застопорилось, и я даже не знал, который час и сколько уже иду. Коснувшись стены рядом, я стёр рукой приличный слой пыли и почувствовал знакомую бархатную мягкость и выпуклый рисунок. Направив на него свет, я узнал покрытие: тёмно-зелёные обои, с золотистым рисунком, развилистыми, собирающимися в завитки линии, именно такой кусочек я обнаружил на своём столе неделю назад. Наконец почувствовав, что ступеньки закончились, я направил фонарик вперёд: вновь длинный коридор. Посчитав ровно семь старых дубовых дверей, как и наверху, я сразу же метнул взгляд на номер, который предположительно должен находиться под моим. Направляясь вперед, доски подо мной нещадно скрипели, эхом отдаваясь в тишине. Пыль будто оседала на моё тело, когда я нарушал пространство своим присутствием, а запах затхлости оседал в моих лёгких, забивая нос. На стенах были всё те же зелёные обои, которые из-за пыли и времени потеряли свою яркость и былую утончённость, а между номерами висели картины в позолоченных рамках. Направив фонарь на одну из них, я на пару мгновений застыл, изучая её: на нём была женщина в довольно солидном персиковом платье в пол, v-образное декольте и рукава в три четверти обрамлено рюшами, кудрявые рыжие волосы торчали со все стороны, у неё на руках сидел ребёнок лет двух-трёх, на его голове — корона с рубинами цвета красных роз, но лица персонажей разглядеть было невозможно: они были зачёркнуты и замазаны с такой силой, что продавили полотно. Ради интереса направил свет фонаря на другую картину, висевшую напротив: мужчина в строгом светлом костюме, держащий в левой руке трость, а в правой длинную шляпу с синей лентой у полей и женщина в пышном платье цвета карамели и короткими волосами, спадающими русыми волнами на плечи. Эта была вся в каракулях, похожими были разрисованы и мои тексты, а лица были такими же непроглядными, как и на предыдущей. Я остановился у последней двери и замер, направляя свет фонаря на табличку с номером, которая была прибита к ней: «Комната №21»