Истинный король Ада.

В это время Аластор на чудо не рассчитывал, ему нужно было надеяться только на собственные силы. Каждый день давался все тяжелее, жить в заточении становилось мучительнее. Король Ада стал приходить реже, а если и приходил, то просто пытался завести разговор, не пытаясь даже прикоснуться к Демону. Легче от этого не становилось, разве что боль в пояснице перестала беспокоить. Пока Люцифера не было, Ал тренировал свои способности. Конечно, это не укрылось от Падшего, но тот даже не пытался остановить попытки Демона вернуть силы. Все равно это было тщетно: Аластор полностью в его власти и не смог бы ничего сделать. Каждый вечер приходя в замок в одно и то же время, Самаэль следил за плавными движениями рук Демона, за его агрессивно прищуренными глазами и за его элегантной походкой, остававшейся таковой даже в бою. Люцифер стал мягче. Это было неосознанно, его сделал таким Аластор. Король Ада и не планировал никогда становится добрым, снова становиться Ангелом; он все ещё был жесток, мстителен и агрессивен, он не жалел никого на своём пути, готов был перегрызть глотку каждому, кто смел ему перечить. Люцифер так и оставался Адским королем, лишь с Аластором он был другим. Таким, каким его не видел никто, даже сам Олень не мог этого видеть - Самаэль умело скрывал это, именно поэтому он подходил к Аластору очень редко. Демону это нравилось, он чувствовал некое подобие свободы. Но все имеет свойство заканчиваться, даже их мнимая идиллия. Замок встретил странной, чересчур всепоглощающей тишиной. Ни одна свеча, ни одна лампа и ни один камин не были зажжены - все было во мрачном обличии ночи. Странное чувство поселилось в душе повелителя Ада, словно что-то неправильное происходит, словно быть так было не должно. Тревожное чувство быстро сменилось спокойствием, ибо Люцифер понимал, что никто, даже самый сильный Демон всея Ада, не посмеет покуситься на жизнь Короля. Переступив порог замка, Самаэль снял с себя белое, словно только выпавший снег, пальто. Быстро бросив его на первый попавшийся диван, он плавно зашагал по залу, обдумывая прошедшие события сегодняшнего дня. Выдался этот день трудным, как назло ветреным и дождливым, словно погода всем своим гордым видом говорила, что этот день будет ужасен. Таковым он и был. Чарли сегодня вновь явилась прямиком к отцу. Люцифер благодарил всё вокруг за то, что дочь додумалась пойти к нему напрямую, а не в замок, в который Самаэль успел переместить Демона, и не через посредника. Девушка долго расспрашивала про Аластора, долго пыталась выведать у отца его местоположение, но тот был умнее, а потому умело уходил от расспросов, оставив дочь без ответов, напоследок грубо прорычав, что ей не стоит лезть не в своё дело. В конец обидевшись на родного отца, Чарли ушла, а на душе (которой, наверное, и не было вовсе, но было чувство, что она была) Короля остался неприятный осадок. Снова пришла Лилит: вся нарядная, красивая, блестящая, одним словом - королева. Немного покрутившись перед мужем в своём красивом платье и усмехнувшись его плохому настроению, она ушла, напоследок лишь взмахнув веером из оперения, наверняка уже мертвого, Монстра. Красота жены поначалу ввела Самаэля в ступор, а после разозлила. Ее наряд и счастье, что было выражено в улыбке на прекрасном лице, означало лишь то, что сегодня она вновь направлялась в театр, который так любила. И снова не с ним. Под конец дня из-за огромного количества дел и испорченного настроения Люцифер вернулся в замок уставший и изможденный. Не имея возможности выбить злость, накопившуюся за день, на ком-либо рядом (так как рядом за день появлялась лишь знать, а бить ее было нельзя), Повелитель Ада решил выбить злость на кроватной подушке. Не желая снова разрушить «идиллию», которая была в их мнимых отношениях с Демоном, Самаэль просто не мог выбивать свою злость на нем. Наоборот, он всеми силами пытался держаться от него подальше, решив, что так будет лучше для обоих. По крайней мере, сегодня. Примостившись на кожаной софе перед огромной картиной, на которой была изображена его семья, Люцифер утробно зарычал. Его раздражало, что та семья, которую он бережно строил (хоть и не по-любви, но все же он старался) просто растоптала все его надежды, превратив их в пух и прах. Он ненавидел каждого, изображённого на картине: Лилит, Шарлотту, даже себя. Лилит слишком самоуверенна - понимая, что от короля любви не дождётся, уходит к другим, при этом все ещё оставаясь с мужем, выставляя его дураком перед всей Преисподней: вот смотрите, я его жена, жена великого короля, гуляю с другими, а он мне и слова не скажет! Что уж говорить о долгожданной и единственной дочери: Чарли была счастливым ребёнком, все детство она росла в любви, хоть ее особо заметно и не было. Видимо, это и сыграло против Самаэля. Отцовская любовь и забота, желание оградить единственную дочь от опасностей Ада - вот что привело Люцифера к одиночеству, когда даже родной ребёнок не понимает, что к чему. Девочка выросла слишком счастливой для места, где родилась, а потому не понимала и не принимала взглядов отца и, в конечном итоге, ушла, оставив его одного - казалось бы, с Лилит, с родной женой, но при том совершенно одного. Громко выдохнув и застонав от собственного бессилия, Люцифер встал с софы и направился в свою комнату. Решив не тратить время на то, чтобы жалеть себя любимого, Повелитель Ада прошёлся по всем комнатам, проверяя хорошо ли они убраны. Конечно, в них давно никто не жил, они были пусты и их окутывала лишь тьма, но это было, можно сказать, традицией ещё с рождения Шарлотты - он проверял каждый уголок, желая знать нет ли нигде посторонних, что могли навредить его дочери. Пройдясь по всем этажам, тихо насвистывая песни и уже подходя к своей комнате, Самаэль услышал тихое шипение радио, играющего непонятную и неуловимую из-за помех мелодию. Решив пойти на звук, Люцифер дошёл до комнаты, стоящей прямо напротив его собственной - раньше эта комната была предназначена собаке, которая уже очень давно сгинула, а точнее просто была убита самим королем. Немного подумав, он повернул ручку и, зайдя внутрь, увидел спящего Демона, рядом с которым лежал алый, словно самое сладкое вино, микрофон. Было странно видеть Аластора спящим, ведь тот никогда не засыпал первым, даже когда им с Люцифером доводилось делить одну кровать. Ал был, а точнее стал, слишком недоверчив, тем более по отношению к Самаэлю, ведь тот был в десятки, а то и сотни раз сильнее. Повелитель Ада тихо прошёл по комнате, так тихо, словно летал над полом, а не ступал по нему ногами, после чего так же тихо присел на край кровати, рядом с головой Радио-Демона. Если бы тот знал, как близко находится опасность, то явно был бы не рад, однако разморенный и уставший вид Аластора лишь умилил Короля и заставил того на время забыть про всю злость, отставив ее на второй план и дав нежности пройти на первый. Такую нежность, какую он испытывал по отношению к Алу сейчас, он испытывал лишь к Лилит многие годы назад, о которых сейчас вряд ли вспомнит. Самаэль осторожно погладил шелковистые пряди, немного поиграв с ними. Для такого страшного Монстра, как он, у Оленя были слишком мягкие и шелковистые волосы, их хотелось бесконечно трогать и не выпускать из рук. Однако выпустить пришлось. Буквально через секунду Ал распахнул свои глаза, точно Ад распахивает свои врата перед новым грешником, и тут же спрыгивает с кровати, пытаясь защитится. Люцифер вовремя хватает его за тонкое запястье и, одним рывком на себя, припечатывает к себе, словно к стене, крепко, но нежно обнимая за талию. Радио-Демону не нравится, он пытается выбраться, но король Ада, как бы мелко и невзрачно он не выглядел, все равно сильнее и просто так не отпустил. -Не смей меня трогать, - прорычал Олень, сделав очередную попытку поцарапать своего хозяина, на что получил неплохую оплеуху и тут же был прижат к стене. -Я трогаю тебя, когда хочу и где захочу, так что не смей брыкаться, ясно? Я не хочу причинять тебе боль... пока что. Падший усмехнулся, увидев в глазах только что проснувшегося, но уже прижатого к стене Аластора, смятение и удивление. Подавшись вперёд, Самаэль встретил мягкими губами тёплый висок Ала, отчего последний удивился ещё больше. Однако на этом вечер не закончится, Аластор это знал и это угнетало.