Ничего святого

Хосок добрался домой далеко за полночь. Тяжёлая калитка на входе не скрипнула, не выдала его позднего возвращения. Он пробежал по траве через двор и взобрался на дерево. Толстая ветка нависала как раз над его окном. За эти короткие несколько часов что-то изменилось. Изменилось в нём самом и в окружающем мире. Будто развеялась какая-то давняя, очень знакомая, привычная иллюзия. Мысленно он отчаянно хватался за старое, но не находил твёрдой опоры под ногами. Хосок будто падал в кроличью нору и не знал, будет ли мягким приземление или, может, он разобьётся вдребезги. Постель и подушка привычно пахли лавандой, Хосок прижался щекой к мягкому хлопку и провалился в сон. Его не мучали кошмары, даже на них не осталось никаких сил. Он спал глубоко, без снов. — Доброе утро! — мама ворвалась в комнату и распахнула тяжёлые шторы. — Ты ещё не встал? Не слышал будильник? Хосок только простонал в ответ. — А как же утренняя молитва? — Мам… — Поднимайся немедленно, через десять минут жду тебя за столом. Что за ребёнок?! Ты не заболел? А то Давон, похоже, простудилась. Сухая ладонь на пару секунд коснулась его лба. — Давон? — Температуры нет. Значит, просто ленишься, — она резко сдёрнула с сына одеяло и заставила его сесть на кровати. — Я не буду повторять, Хосок, — холодно подытожила она и вышла. Он сполз с кровати и встал на колени. Молитва получилась короткой, скомканной. Хосок поморщился, ему не хотелось ни с кем говорить, даже с Богом. Привычный мир дал трещину. Вернее, даже не трещину, а в самом фундаменте образовался гигантский разлом, который всё ширился и ширился, и страшно было заглянуть в эту бездну. Когда он спустился вниз, отец уже занял своё привычное место. Хосоку почему-то стало тошно от отцовской дежурной улыбки, мягкой и вполне располагающей. Такой же улыбкой он одаривал всех прихожан, всех крупных бизнесменов, всех знаменитых врачей на благотворительных балах, всех побирушек, всех приходящих за бесплатным обедом или одеждой. Улыбка эта намертво приклеилась к его лицу. — А где же Давон? — Она приболела, дорогой, — сухо, одними губами улыбнулась мать. — Разрешила ей сегодня остаться в постели. Всего на день, не больше. — Разумеется. Ей нельзя пропускать школу, иначе она не поступит в хороший университет. — Ей бы хоть в какой-нибудь поступить, — проворчал Хосок. — Что? — Ничего, мам. Я пойду? — Ты ничего не съел. — Не хочется, мам. Можно уйти? Отец подождал с минуту и кивнул. Дни продолжали быть солнечными и тёплыми — ни в воздухе, ни на земле не было даже духа осени. Зелёный холм, спускавшийся к реке, блестел от капель росы, но с неба не упало ни единой дождинки. От сухого жаркого ветра Хосоку казалось, что он едет посреди пустыни, а не вдоль реки. Белый воротничок рубашки натирал покрасневшую от солнца шею. — Привет, — Чонгук поехал рядом с ним. — Как дела? — Давон пришла домой. Он не заходил к ней, хотя дверь была приоткрыта. В полумраке комнаты, только спина с цепью позвонков выделалась на фоне тёмного постельного белья. Давон спала уткнувшись в подушку носом. — И как она? — Не знаю, — Хосок пожал плечами. — Мама говорит, что она заболела. — Думаешь, она пришла только под утро и потому сказалась больной? — Я не знаю, — раздражённо отозвался Хосок и сильнее стал крутить педали, будто стремился уехать от всех проблем. Будущее теперь не выглядело таким уж безоблачным. — Разве твои родители не должны заметить, что с ней что-то не так? — Ну я-то не замечал. Я… — Хосок резко остановился, Чонгук пролетел мимо и, нажав на тормоз, чуть не свалился с велосипеда. — Я не замечал. Я ничего не видел. Ни её уходов, ни запаха сигарет или что там ещё бывает у зависимых… Ни-че-го. — И? — Значит, я тоже виноват, уж точно не меньше, чем родители. — Неправда, — Чонгук бросил велик и подошел к Хосоку, положил руку на плечо. — Ты вовсе не обязан следить за своей сестрой. Но ты следишь и волнуешься. К тому же теперь ты знаешь, не так ли? И ты, блядь, сделаешь всё, чтобы её вытащить! — Правда? — Разумеется! Потому что ты хороший человек. — И у меня получится? — Не сомневаюсь, — Чонгук хлопнул его по плечу. — А теперь поехали, а то опоздаем. — Подожди… Чонгук посмотрел в глаза Хосока и глубоко вздохнул. Даже его бесконечный, неиссякаемый оптимизм давал слабину под напором такого отчаяния. Отчаяния, которое переполняло Хосока от стоп до макушки, оно плескалось в его глазах, оно говорило его языком и заставляло его руки дрожать. — Ты говорил, что она просто «сорвалась с поводка», что она просто «выбралась из скорлупы», а я ещё нет. — Ну я… — Мне не стало легче от правды, Чонгук, — Хосок покачал головой, и Чон ясно увидел, как колыхаются серые волны отчаяния в его глазах. — Мне не стало лучше… Я не знаю, что делать. И я… я не хотел знать, что всё так. Я хотел бы все забыть. — Понимаю. Хосок понажимал на ручку тормоза на велосипеде, слыша, как хлюпает воздух в трубках. Он снова мотнул головой, как усталая собака. — Сомневаюсь. Он изобразил улыбку, больше похожую на гримасу боли. — Едем, а то, правда, опоздаем. Как ни странно они не опоздали, приехали как раз вовремя, чтобы успеть припарковать велосипеды и переобуться. Во дворе их не встретила молоденькая учительница Юн, а только толстяк-химик прикрикнул, чтобы они поторопились и не заставляли других учителей ждать. Впервые в жизни Хосок только и делал, что смотрел в окно, впервые он так откровенно игнорировал уроки, учителей. Он не записал в тетради ничего, кроме даты. Он смотрел в окно. Хосок смотрел на зелёную лужайку, где девчонки делали растяжку, смотрел на площадку, где парни бегали кросс, на теплицы, на бассейн. Смотрел и видел только тёмный зал, разгорячённые, трущиеся друг об друга тела и свою сестру в объятиях незнакомца. Почему Давон стала такой? Почему она забыла всё, чему их учили, все ценности, что им обоим прививали? Теперь она казалась чужачкой, обманувшей его. Словно это просто злой дух вселился в тело сестры, чтобы терзать и мучить его семью. Давон попросила, и Хосок промолчал, ничего не сказал отцу. Ради неё он не побоялся бы встать под пули, она жила у него под кожей, текла вместе с кровью по венам. Но рано или поздно вся эта грязь выплывет наружу и тогда… Он не знал, что тогда будет. Если его мир перевернулся, то что случится с родителями? Как собрать разбитый вдребезги мир? Солнце блестело на оконных стёклах слишком ярко, посылало зайчиков прямо Хосоку в глаза. Воздух, сухой и жаркий, застревал в горле, будто он пытался проглотить бумажный комок. Парта стала мокрой и скользкой под его вспотевшей рукой. Желудок вдруг поехал куда-то кверху. Хосок вздохнул и на секунду прикрыл глаза. Он открыл глаза и увидел серые потолочные плитки, будто изъеденные червяками, и люминесцентные квадраты ламп. Было не жарко. Наоборот, с тихим механическим гулом откуда-то налетал приятный прохладный ветерок. Через секунду Хосок понял, что где-то над головой работает кондиционер, а ещё над ухом шипит увлажнитель воздуха. — Где я? — голос почему-то плохо слушался. Лежать под тонким, пахнущим сиренью, одеялом было невероятно уютно. — В медкабинете. Низкий, грубоватый голос показался знакомым, но Хосоку лень было поворачивать голову и смотреть. — Медсестра вышла, так что здесь только ты да я, да мы с тобой. — Ооо, — протянул Хосок, чтобы хоть что-то сказать. Ощущение уюта и защищенности почти улетучилось, реальность снова наседала на него бетонной плитой. Он почувствовал какое-то движение, кровать в районе ног скрипнула. Невидимый человек сел рядом. — Кстати, ведь с этого года мы в одном классе, но ещё ни разу не разговаривали. Я, — над Хосоком возникло лицо, мятная чёлка упала на лоб, а в чёрных глазах прыгали весёлые чёртики. — Я Мин Юнги. — Я знаю, — выдохнул Хосок едва слышно, по позвоночнику прошёл холодок, и стало как-то щекотно в животе. — Я… — Чон Хосок, я в курсе. Кстати, ты шлёпнулся в обморок в классе, Хосок, знаешь? — Нет, я не знал, — устало отозвался Чон. — Нда, видимо, из-за этой дурацкой жары. Я кстати тоже здесь из-за неё. Не, в обморок я не падал, просто прогуливаю. Не могу сидеть в классе, когда там дышать нечем. Скорее всего, скоро придёт медсестра и погонит меня, но пока можно расслабиться. — Угу. — Прости, наверное, я много болтаю. — Ничего. Это я не слишком хороший собеседник. Юнги помолчал и вдруг выдал: — Лучшие те, кто умеет слушать. — Что? — Хосок даже улыбнулся и невольно чуть приподнялся в кровати, опёршись спиной о спинку. — Ничего, — Юнги одним прыжком перебрался обратно на соседнюю кровать, — просто болтаю глупости. — И часто ты так прогуливаешь? — Да нет, просто жара меня убивает. Терпеть не могу осенний семестр, когда все только входят в ритм, отвыкают от лета, и всё такое. Юнги смущённо улыбнулся, и Хосок невольно улыбнулся в ответ. — Хочешь? — Мин вытащил из рюкзака сэндвич. — Всё равно обед мы уже пропустили. Хосок хотел отказаться, но лишь взглянув на еду, почувствовал укол голода в желудке. Сегодня утром ему в рот попала всего одна ложка риса, больше ничего не хотелось. Не успев даже ответить, Хосок уже потянулся за половинкой сэндвича. — Спасибо, — невнятно сказал он, откусывая хлеб с тунцом и огурчиком. — Всегда рад. Хосок так же радостно принял и предложенную бутылку сока. Было немного стыдно объедать одноклассника, но и отказаться он никак не мог. К тому же это было так волнительно, так неправильно — есть сидя в постели. Если бы только мать узнала о таком, то заставила бы его поменять и перестирать всё постельное бельё в доме. — Заметил, ты часто приходишь на тренировки баскетбольной команды. Не хочешь попробовать пройти отбор? На фестивале у команды будет день открытых дверей. — Не думаю, что баскетбол для меня. Мой друг, Чонгук, играет, я просто его жду. — О, ясно, — лёгкая тень пробежала по лицу Юнги. — Ты здорово играешь. — Правда? Ты на меня смотрел? — Не то чтобы специально… Не знаю, имею ли право судить, но мне так кажется. Дверь в кабинет распахнулась, медсестра за руку вела первокурсницу, на футболке девчонки красовались красные капли. — Ничего-ничего, — мягко говорила медсестра, усаживая девочку на последнюю незанятую кровать. — У всех бывают неприятности на физкультуре. Медсестра глянула на парней. — А вы двое чего ещё здесь? Хватит бока отлёживать, оклемались и быстро на уроки! Юнги подхватил рюкзак и шмыгнул за дверь, Хосоку совсем не хотелось покидать уютную кровать, но он тоже вышел. — Ого, — Мин указал на часы на стене, — пора в класс, скоро собрание начнётся. Ты же знаешь старосту, она не учитель и ругаться не будет. Скорее, просто прибьёт нас обоих. Идём! Он вдруг схватил Хосока за руку и помчался по коридору. Чон ощущал себя воздушным шариком на верёвочке. Он летел вслед за Юнги, видя перед собой только его мятный затылок, чувствовал запах мяты и как крепко Мин сжимает его ладонь. Мелькали двери кабинетов, лестничные пролёты, но для Хосока был только Юнги и лёгкий, горьковатый вкус леденцов на языке. Секунды тянулись и тянулись, но, как оказалось, всё равно закончились слишком быстро, и вот они уже стояли перед дверьми класса. — Хорошо, что вы тоже с нами, — сухо сказала староста, когда Мин первым ввалился в класс и невозмутимо плюхнулся за свою парту. Хосок, застыв в дверях, растерянно взглянул на свою руку, она была ещё чуть влажной из-за Юнги. Он ощутил лёгкое разочарование из-за того… — Хосок, — тихо позвал Чонгук, делая ему какие-то знаки и кивая на свободный стул рядом с собой. — Хосок! Хосок не успел додумать, из-за чего же был так расстроен. В липкой влажности класса, где смешались запахи пота, обеда и духов, его снова слегка замутило. — …организуют общешкольный концерт для родителей и учеников, — долетал до него голос старосты, и внезапно в её монологе он уловил своё имя. — …Хосок споёт… — Что?! — Я говорю, — холодно повторила староста, — что Чон Хосок споёт на общешкольном концерте от нашего класса. — Я-я… — запинаясь, Хосок судорожно выдумывал причину не участвовать. — Я не умею петь, вы что! Я совсем-совсем не умею и не хочу! — Не лги мне, Чон Хосок, это грех. И не забывай, что я хожу в ту же церковь, что и ты. По классу прокатился неровный гул смешков, в котором явственно проступало слово «церковь». Видимо, среди учеников не было столько уж много ревностных христиан. — Но я не хочу! — Значит, решено Хосок поёт, но нужны ещё участники. В воздух с небольшим интервалом поднялись две руки. — О, здорово! Добровольцы, — староста почти засветилась от удовольствия, делая записи в ежедневнике. Теперь ей больше не придётся краснеть перед студсоветом. — Я могу сыграть, — негромко сказал Юнги, а Хосок почувствовал, как желудок у него делает кульбит. — А я спою, — сказала Дженни, заработав общий восхищённый вздох от парней и несколько злобных взглядов от девушек. Чонгук толкнул Хосока, который снова находился в предобморочном состоянии, и закатил глаза. — Ну и выскочка. Только пришла в класс, а уже столько внимания. — Ну она ведь красотка. — Думаешь, она красотка? — Чонгук презрительно скривил губы. — Учитель Юн красивая, а эта девчонка просто сушёная рыбёшка. — Отлично-отлично! Но не расслабляйтесь, остальным тоже нужно как-то представлять класс. — Ну, она многим нравится, — пожал плечами Хосок и замер. Его глаза встретились с чужими глазами. На другом конце класса Юнги, поймав его взгляд, улыбнулся. Жар бросился Хосоку в лицо, он расплылся в ответной улыбке. — Может, у них просто вкуса нет. Ты чего лыбишься, как придурок? — Ничего, — Хосок уставился в парту. — Просто не хочу выступать. — Поэтому лыбу давишь, чудила? — Ой, замолчи ты… ты… — Что? Ни одного плохого слова, да? Да-да, а то Бог накажет. — Голосуем! — громче прежнего воскликнула староста. — На выбор осталось два варианта: барахолка или дом ужасов. Знаю, кое-кто хотел кафе, но этим займётся класс 3-2. После недолгого голосования поднятием рук, решено было остановиться на банальном доме ужасов. Хосок выступал на школьном концерте, а Чонгук с баскетбольным клубом, так что можно было, наконец, пойти домой. — Эй, Хосок! — М? — он обернулся, чтобы вновь наткнуться на Юнги. — Ой! — Не дашь мне свой номер? Чтобы договориться о репетициях. — Конечно, — Хосок набрал номер на протянутом телефоне. — Я позвоню. — Позвони. Всё ещё раздражённый Чонгук проводил Юнги взглядом, а потом уставился на Хосока. — Это чё такое было? — Ты о чём? — «Позвоню», «позвони», сюси-пуси… Он что к тебе шары подкатывает? Я чего-то не знаю? — Да брось, это просто вежливость. Не удивлюсь, если он так ни разу и не наберёт мой номер. Скорее позвонит Дженни. Чонгук хмыкнул и сказал, что опаздывает на тренировку. Хосок скинул кеды в прихожей и крикнул в глубь коридора: — Я дома! — С возвращением, — сдержанно отозвалась мама, больше никто не откликнулся. Хосок сунул рюкзак на полку под вешалку с одеждой и пошёл в кухню через столовую, проигнорировав прямой путь по коридору. Он всегда старался как можно реже ходить мимо белой, неприметной двери. Узкая и низкая дверца вела в чулан под лестницей. — Привет, — Хосок клюнул сухую щёку матери и плюхнулся на табурет. Ходжин чистила зазубренным ножичком рыбу, чешуя, поблёскивая, падала в раковину. — Где все? — Твой отец навещает семьи, которым повезло чуть меньше, чем нам. — Хочешь сказать, малоимущих? Бедняков? Нищих? — Не говори так, дорогой, — узкие губы изобразили улыбку, ножичек на секунду прекратил движение. — Это неправильно. — Почему? Ведь это правда. А мы всегда говорим правду. — Слова тоже имеют значение. Грязные слова — грязные мысли. Этим, — пауза была лишь на долю секунды дольше, чем следовало, — людям просто не повезло. Они не виноваты. Поэтому не стоит принижать чьё-либо достоинство. — Называя их так, я принижаю их достоинство? — Лучше выбрать более мягкое слово, чем потом краснеть и извиняться. Люди бывают очень обидчивы, особенно в таких вопросах. — Почему ты не с ним? — Я… с чего вдруг так много вопросов, Хосок? Я никогда с ним не ходила на такие встречи и не пойду, вот и всё. — Почему? Лезвие дрогнуло, на чешую упала крупная красная капля. — Ой, — Ходжин побледнела и выронила нож в раковину. — Ну посмотри, что ты наделал! Отвлёк меня и вот! — Прости, — Хосок вскочил с табурета. — Прости, мама. Я принесу аптечку. Прости! Через несколько минут порез на пальце был промыт и заклеен пластырем. Хосок извинился ещё тысячу раз, но получил в ответ лишь сдержанный кивок. — Лучше иди делай уроки, дорогой. Ты меня отвлекаешь. — Как там Давон? Ей лучше? — Немного. Она постилась весь день: то ли нет аппетита, то ли в конце концов прислушалась к моим советам. Ты же знаешь, самый коварный грех — это чревоугодие. Потому что не обжорство делает душу подлой, а… — …подлая душа через него себя проявляет. Я помню, мам. — От того, что я часто это повторяю, хуже слова не становятся. Иногда знания стоит вдолбить посильнее, чтобы они как шрамы отпечатались. Неприятный холодок пробежал по спине Хосока. От зуда под коленями свело зубы, но он даже не шелохнулся. — Кстати, она просила тебя зайти. — Хорошо, — Хосок поспешно вскочил и почти выбежал из кухни. В одно мгновение промчался мимо белой двери и взлетел по лестнице. Он замер перед входом в комнату сестры. Глубоко вдохнул, постучал: — Давон? — Входи, братишка.