Ничего святого

Хосок вошёл в комнату, огляделся. Ему стало чуть лучше при взгляде на знакомые вещи, которые были у Давон ещё с тех пор, как они делили одну комнату. На прикроватной тумбочке позади ночника сидел заяц с невероятно длинными ушами и лапами. Он был не розовый, не белый, а серый, как настоящие зайцы. Хосок совершенно не мог вспомнить, откуда взялся этот заяц, будто он был с ними всегда. Может, его принёс Санта или кто-то из бабушек и дедушек подарил Давон на день рождения. На подоконнике как всегда ровным рядком располагались горшочки с кактусами. Хосок улыбнулся уголком рта, заметив небольшой бледно-жёлтый цветок на одном из них. Спальня сестры никогда не была особенно «девчачьей», да и мама не допустила бы. Не было в ней розовых занавесок, покрывала и обоев. Всё было очень сдержанно, в монохромных цветах, но эта аскетичность странным образом подходила Давон. Кровать, шкаф, письменный стол и стул — всё в цвете «молочный дуб». Светло-серые шторы на окнах, бежевое покрывало. И единственная вещь, которую можно было назвать игривой, — маленький круглый коврик — лужайка бледно-лимонного ворса, в мягкости которого утопают босые ступни стоит спустить ноги с кровати. — Привет, — Давон чуть приподнялась в кровати, подложив подушку под спину. Голос был такой, будто всю прошлую ночь она провела в караоке. — Привет, — он придвинул к кровати стул. — Всё-таки вернулась? — Разумеется, — она грустно улыбнулась и облизала сухие губы. — Мне всё же некуда больше идти. Почему ты не сдал меня, младший братишка? Почему ничего не рассказал родителям? — Потому что я не знаю, что мне рассказывать. Не знаю, что видел и что должен думать по этому поводу. И ещё… Давон открыла рот, но Хосок остановил её жестом. — Ещё я… сам не могу поверить в то, что это и правда была ты. Может быть, мне всё приснилось. При свете солнца она снова стала обычной Давон, его сестрёнкой. Чёрные, прямые волосы знакомо касались щёк, а узкий длинный нос в сочетании с большим ртом делал их с мамой невероятно похожими. Она привычно хмурила брови, одну всегда чуть сильнее, чем другую. Если бы не худоба да хриплый голос, Хосок сам бы себе не поверил, не поверил бы собственным воспоминаниям. — Боюсь, нет. Но, — Давон протянула к нему бледную руку, пальцы были тонкими, как птичьи лапки, и холодными, — я не… я не наркоманка, Хосок, честно. Это было в первый раз. Просто ЭрДжей предложил... а я не хотела отставать от остальных. — Глупая. — Так и есть, — она слабо улыбнулась. – Я твоя глупая старшая сестра. Сейчас Давон казалась старше своих лет, на бледном лбу выступила испарина, между бровей залегла глубокая, скорбная морщинка. Кожа на лице стала желтоватой и сухой, как старый пергамент. Сердце Хосока сжималось от острой жалости. — Могу я тебе верить? — Я твоя сестра… — Я думал, что могу тебе верить, думал, что знаю тебя. А теперь… не уверен, что ты всё та же. — Хосок, — Давон на секунду закусила губу, раздумывая о чём-то. — Я… у меня… поверь, что у меня были причины так себя вести. — Какие могут быть причины для такого? Ни одной причины не может быть достаточно для наркотиков, сигарет… для ЭрДжея… — Он тут вовсе не при чём! — Уверен, этот парень затащил тебя в это… это… в эту ситуацию. — Нет, — спокойно сказала Давон. — ЭрДжей ни при чём. Я сама согласилась, это моё решение. Хосок встал и посмотрел в окно. Зелёный сад утопал в золоте заходящего солнца, пушистые персики своей тяжестью гнули ветви к земле, раскрытые гранаты уже лежали на траве. Мимоходом Хосок удивился, что в этом году мама забыла их собрать. — Так в чём же причина? — Я, — она вздохнула и натянула одеяло до самого подбородка. — Я не могу сказать. Не могу. Тебе лучше не знать, поверь. — Пожалуйста, не нужно прикрываться тем, что ты заботишься обо мне, — отозвался Хосок ядовито, но в то же время с горечью в голосе. — Но я забочусь! Ты всё ещё мой младший братишка, я всегда буду о тебе заботиться. Не хочу тебя ранить… — Не надо!.. — От правды никому лучше не будет. Обещаю, я не буду больше принимать наркотики, я брошу курить, если хочешь… Только не рассказывай родителям о том, что видел. — Но ты продолжишь сбегать? Давон опустила глаза. Последний луч солнца блеснул на стекле, наступали тёплые летние сумерки. — Да. — Ты не должна так себя вести. В послании к Коринфянам сказано: «Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святого Духа, которого имеете вы от Бога, и вы не свои? Ибо вы куплены дорогою ценою. Посему прославляйте Бога и в телах ваших, и в душах ваших, которые суть Божии». — Будешь пугать меня гневом Господним? — «Всякий грех, какой делает человек, есть вне тела, а блудник грешит против собственного тела». — Чего же ты хочешь? Покаяния? — Я должен им рассказать, тебе нужна помощь. Мы сядем и поговорим, как семья. Все проблемы можно решить! Вместе! — «Если подуешь на искру, она разгорится, а если плюнешь на неё, угаснет: то и другое выходит из уст твоих». Не один ты помнишь Библию. Давон откинула одеяло, Хосок отвернулся – её худые коленки можно было обхватить пальцами одной руки. Она сделала несколько шагов к Хосоку и упала бы, не подхвати он её. Скрюченные пальцы вцепились в его плечи. — Умоляю тебя, молчи. Я брошу… я брошу всё, я не буду сбегать, не буду видеться с ЭрДжеем, не пойду больше в клуб. Только молчи. Хосок был готов поклясться, что в её широко распахнутых глазах не было ни капли безумия или наркотической горячки, только незамутнённый, первобытный страх. Хосок крепко прижал сестру к груди. Она, дрожа, обняла его тонкими ручками-веточками, прижалась всем телом. — Я не скажу, — сказал он тихо, волнуя дыханием тонкие пушистые волосы. — Не скажу, не бойся, старшая сестрёнка. Хосок мягко погладил Давон по голове и усадил обратно на постель. Он присел на корточки и посмотрел ей в лицо. — Ничего не бойся, никто тебя не обидит. — Никто меня не обижал, Хосок, — бледные пальцы с выступающими венками сжали уголок ночной рубашки. – Никто не обижал. Я сама. Я одна виновата. — Всё будет хорошо. Никто тебя не обидит… никогда. Она легла, и Хосок укрыл её одеялом, даже подоткнул, как делала мама в детстве. Большая ладонь легла на влажный лоб. — Спи. Давон кивнула. — Ты не уйдёшь? — Не уйду. Засыпай, чтобы видеть только хорошие сны. Хосок ещё немного посидел на постели, дожидаясь, пока сестра перестанет испуганно пялиться в пространство. Напряжение постепенно отступило, Давон обняла подушку и задышала глубже и ровнее. Четверть часа спустя он закрыл за собой дверь её спальни. — Ну и что это всё значит? — спросил Чонгук, шумно высасывая остатки молочного коктейля с зефирками. Во время обеденного перерыва вместо того, чтобы оставаться в душном классе, они устроились в тени огромного дуба на заднем дворе. Чонгук тянул холодный коктейль, то и дело прикладывая стакан к шее, чтобы охладиться. Хосок мял в руке пустую коробочку из-под сока. — Не знаю. — Чего она так боится? — Не знаю, — раздражённо повторил Хосок. — Думаешь, это тот парень, да? Как его? ЭрДжей? — Сомневаюсь. — Хочешь, расспрошу о нём Намджуна? Они вроде знакомы. Хосок пожал плечами и сощурился, оглядывая двор. Как всегда неподалеку пристроилась банда поклонниц Чонгука. Они сидели под соседним деревом с крайне незаинтересованными лицами, хотя Хосок был готов поклясться, что слышал щелчки фотокамер. Похоже, почти вся школа высыпала во двор из опостылевших каменных стен. Разбившись на группы, парни и девушки обедали, с оглушительным хохотом носились вокруг, распугав всех карпов в неглубоком пруду. Юнги, наверное, опять обедает в медкабинете, наслаждаясь прохладным кондиционированным воздухом. Он так и не позвонил, чтобы назначить день репетиции. Зато Дженни пристроилась в беседке под крышей, чтобы солнце точно не попало на нежную кожу. Вокруг неё собрались поклонники. Ей вообще можно не брать обед из дома, кто-нибудь всегда угостит. В кармане брюк пискнул телефон, и Хосоку пришлось приподняться, чтоб его достать. — Что там? — Чонгук допил коктейль и теперь растянулся на траве в полный рост, вызвав под соседним деревом дружный восхищённый вздох. Хосок иногда удивлялся, что они сознание не теряют при виде своего кумира. — Юнги, — просто сказал Хосок, но во рту вдруг стало сухо, будто палящее солнце добралось и туда. — Что хочет? — Спрашивает: могу ли я прийти на репетицию сегодня? — Хосок закусил губу, хотя рот всё равно разъезжался в улыбке. — Разве у вас сегодня нет тренировки? — Не-а, тренер немного ослабил поводок на время подготовки к фестивалю. Вернее, вместо тренировки мы тоже будем репетировать. — Тогда напишу ему, что согласен. Телефон снова подал голос, смайлик на экране показывал два больших пальца вверх. — Я напишу Намджуну, ок? — Хорошо, расскажешь потом. Пойдём, а то скоро звонок. Хосок осторожно приоткрыл дверь в музыкальный класс и просочился внутрь. Мелодия пианино, плывшая по воздуху, будто шлейф духов за красавицей, была быстрой, но печальной. Она походила на кружение листьев в вихре осеннего ветра, когда моросит мелкий дождь, а на серых лужах появляются пузыри. На улице ещё тепло, и потому идти домой совсем не хочется, а хочется сидеть на скамейке и смотреть на красные кленовые листья. Хочется держать чью-то тёплую руку и кутаться вместе в один бесконечно-длинный бордовый шарф, смеяться негромко не шутке, а просто от того, что счастье рвётся изнутри. Хосок присел на стул у входа и закрыл глаза. Он не в силах был смотреть, как пальцы Юнги ласкают клавиши, как стремительно они пробегают с белого на чёрное. Разве у ведущего игрока в баскетбол могут быть такие нежные запястья с выступающими тонкими жилками? Слишком нечестно, чтобы быть правдой. Музыка сошла на нет, Чон открыл глаза и тут же наткнулся на чужой насмешливый взгляд. — Давно тут сидишь? — Только пришёл. Прости, опоздал. — Вовсе нет, это я пришёл раньше, чтобы разогреться. — Что это за музыка? — Чайковский, конечно! — Правда? — Хосок подошёл ближе и опёрся плечом о пианино. Юнги глянул снизу вверх, от глаз разошлись лукавые лучики-морщинки. Солнце лежало золотистыми пятнами на полу класса, согревало деревянные панели, которыми были оббиты стены, играло какую-то свою музыку на позабытых музыкальных инструментах: барабанной установке, виолончели, старом саксофоне. — Конечно, нет. Это Макс Рихтер… что-то там про Англию. Честно, можешь осуждать, но я не помню. — Я? Нет, я не могу, ты слишком красиво играл. Юнги вновь посмотрел на Хосока, молча, пристально. Он смотрел, словно что-то хотел сказать одним лишь взглядом, было в нём что-то, что Хосок не мог разгадать: то ли вызов, то ли надежда. Чон сглотнул, чувствуя, как загорается лицо. Юнги вдруг сделал странное движение рукой, но будто остановился на полпути, и ладонь рухнула на низкие ноты. Хосок вздрогнул и отступил на шаг. — А где Дженни? Она приедет? — Хм… — Юнги уставился на свои руки. — Обещала, подождём. — Сыграешь ещё? — Думаешь, стоит? Может, начнём выбирать песню? — У тебя уже есть варианты? — Ага, — Юнги кивнул на несколько листков, небрежно кинутых на пианино. Хосок сгрёб всю пачку и уселся на подоконник. — И всё-таки, пожалуйста, сыграй. Что-нибудь. Что угодно. — Хорошо, — по комнате вновь поплыла мелодия, на этот раз стремительная и весёлая, как финская полька. Руки Юнги быстро-быстро порхали над клавишами, поэтому казалось, что звук рождается словно сам по себе, только от улыбки Мина, от его радостных мыслей. Хосок просмотрел распечатанные песни и в конце стопки наткнулся на линованную тетрадь с рисунком гитары на обложке. Он хотел бы спросить, что это, но Юнги был слишком увлечён музыкой. Чон открыл тетрадь и, глянув на скачущие ноты, вчитался в текст, налепленный кое-как между строк. Хосок соскочил с подоконника и подскочил к Юнги. — Сыграй мне вот это! — неожиданно потребовал он и тут же смутился, будто сам не ожидал такого порыва. Музыка резко оборвалась. Юнги посмотрел на тетрадь, а потом медленно поднял глаза на Хосока. На щеках выступили красные пятна. — Это ведь твоя песня? Сыграй, пожалуйста, ведь она… — Ты не должен был этого видеть! — Но увидел, и она… — Ты просто должен был выбрать песню, нечего было лезть в мои записи! Это личное! — Юнги вырвал из его рук тетрадь и поспешно запихнул в рюкзак. — Юнги! — Что? — Она прекрасна! Эта песня слишком красивая, чтобы оставить её бумаге. Пожалуйста, дай мне её услышать. Юнги отвернулся, поджав губы. Хосок присел на корточки около него и, будто назойливая собачонка, стал заглядывать в лицо. Мин демонстративно разглядывал класс, не обращая внимания на Хосока. — Пожа-алуйста! — Хм… я не пою. — Не поёшь? — Нет, я не пою, совсем. — Но ты же сам вызвался выступать… — Я буду только играть, петь — твоя забота. — Тогда просто сыграй, а… я спою. — Ты? Ты споёшь мою песню? Н-никто не пел моих песен. — Пока… пока не пел, — улыбаясь, кивнул Хосок. Юнги секунду поколебался, но всё же достал тетрадь из рюкзака и пристроил её на пюпитр. Дверь в класс распахнулась, на пороге возникла девушка. Тёмные волосы разметались по плечам, на щеках пылал румянец, а глаза горели. Хосок был готов поклясться, что ничего из этого не имело естественного происхождения: глаза блестели от специальных капель, лицо так светилось от косметики, волосы тоже были уложены вполне профессионально. — А вот и я! — Дженни небрежно кинула сумку в угол и, покачивая бёдрами, подошла к ним. — Что это вы? Уже без меня начали, да? Дженни потянулась к нотной тетради, но Хосок перехватил её руку. Она удивлённо посмотрела на свои пальцы в его ладони. Долгую секунду девушка медлила, а потом подняла на него свои большие влажные глаза, пристально посмотрела, взмахнула ресницами, заправила за ухо выпавшую прядь и мягко забрала руку. Хосок открыл рот и закрыл. — Эм, — Юнги вновь спрятал тетрадь в рюкзак и указал на подоконник. — Я выбрал несколько вариантов. Давайте обсудим. — Замечательно! — несколько слишком весело отозвалась Дженни и принялась перебирать листки. — Мне нравится вот эта, — сказал Хосок. — Почему? Она такая унылая. Можем мы выбрать что-то поживее, это всё-таки фестиваль, а не похороны. — Ну она ведь про молодость! Про трудности! — Кому захочется слушать про трудности на празднике, а? — Ну и что ты предлагаешь? — Может переделаем какую-нибудь попосовую песню? Что-нибудь из Super Junior или Wonder Girls? Хосок пожал плечами и снова уселся на подоконник. Дженни, очевидно, решив, что этот раунд за ней, перевела взгляд на Юнги: — Знаешь из них что-нибудь весёлое? Мин, даже не глянув на Дженни и капитулировавшего Хосока, заиграл Lee Moon Se — «I Still Don't Know». Девушка наклонила голову, послушала с минуту, а затем, положив руку Юнги на плечо, решительно заявила: — Не то! — Ладно, чего ты хочешь? — Юнги вдруг подвинулся, освобождая ей место на скамеечке рядом с собой. — Я сыграю, что скажешь. — Серьёзно? — Дженни присела, тонкие пальчики легли на клавиши. — Я ведь тоже немного играю, можем попробовать дуэтом. — Правда? — Боюсь, мой потолок это «Маленькая звёздочка», но ты ведь мог бы меня подучить. Думаю, получится красиво. Может быть AKMU — «200%»? Или любую другую их песню. Если они неплохо раскладываются на два голоса, то, может, легко получится и третий добавить. — Я не пою, — мягко сказал Юнги и наиграл мелодию названной песни, — только играю. — Почему? — Не умею. — Не может быть! — Но это факт, так что я буду только аккомпанировать. Зато не придётся переделывать партии и наслаждаться моим «замечательным» голосом. Дженни улыбнулась и чуть шлёпнула его по бедру: — Ты на себя наговариваешь. Но если не хочешь, заставлять не будем. Да, Хосок? Хосок смотрел только на руку девушки, всё ещё лежавшую на ноге Мина. Так вот зачем эта красотка вписалась выступать на фестивале. Вовсе не от большой любви к искусству. Сначала она интересовалась Чонгуком, теперь Юнги. Есть ли границы у её аппетитов? Решила захомутать в свою свиту всю баскетбольную команду? — Извини, но мы с Юнги уже выбрали песню. — Что? — Да, мы уже выбрали ту песню, и она не унылая, а просто немного грустная. Она хорошо подойдёт для фестиваля, потому что уже была спета на фестивале. — А как же моё мнение? — У нас демократия, двое против одного. Всё справедливо. Дженни обиженно выпятила нижнюю губку и нервно откинула волосы назад. — Ну раз вы так решили… Набежавшая туча быстро исчезла, вновь засияло солнце. На лице Дженни вновь была лучезарная улыбка, сверкали жемчужинками зубки, и весь её вид выражал готовность репетировать. — Ну и чем она тебя так нервирует? Чимин с шумом втянул в себя лапшу. После хора они устроились на шатких пластмассовых стульях у маленького супермаркета, чтобы съесть по порции рамена. Вернее, Чимин ел оплаченный Хосоком рамен, а сам Чон высасывал мороженое из пластиковой тубы. — Да, — Хосок досадливо махнул рукой. — Может, это и глупость, но я думаю, что она пришла только чтобы добраться до Юнги. — А это плохо, потому что?.. — Потому что это гадко. — Гадко пытаться найти себе парня в старшей школе? — Гадко вот так бегать то за одним, то за другим. А вроде расспрашивала девчонок о Чонгуке, а теперь ей понадобился Юнги. — Ну и что? Или ей следовало выбрать одного и на всю жизнь? — Ну да! Разве Библия… — Хосок, — Чимин посмотрел на друга серьёзно, даже лапшу отставил, — ты что-то путаешь. Она же не замуж за них собралась, даже Библия не запретит им просто погулять. Может быть, и вовсе как друзья. И знаешь, что? — Что? — мрачно спросил Хосок. — Девчонки обычно не любят красоток. Ей, скорее всего, просто легче дружить с парнями. — Наивный. Какая уж тут дружба? — Слушай, а ты не ревнуешь? Может, она тебе самому нравится? Хочешь, чтобы она с тобой «дружила»? Чимин расплылся в едкой усмешке. — Вот ещё, — фыркнул Хосок. — Очень мне нужна эта… рыбёшка сушёная. Чимин пожал плечами и вернулся к своему рамену, попеременно заглатывая лапшу и колу из бутылки. От остроты у него потекло из носа, но есть он не перестал. Наверное, это было очень неприлично вот так откровенно наслаждаться дешёвым раменом, но он ничего не мог с собой поделать. Как голодная собака, Чимин прикрывал свою еду даже от Хосока. Хосок, ничего не замечая, доел мороженое и метко кинул упаковку в урну. По виду было заметно, что тема с Дженни так и не отпустила его. Он то поджимал губы, то гневно раздувал ноздри и дышал тяжело, как толстуха после подъёма по лестнице. — Ну чего ты пыхтишь? — Да она ведь кукла размалёванная… — Хосок! — Господь, прости меня за эти слова, но это так. Она только красивая картинка и больше ничего, а они ведутся… — Кто они? — Юнги и… и… и все остальные! Чимин доел лапшу, выпил бульон и с сожалением посмотрел на пустую тарелку. Он не отказался бы и от второй порции, но просить Хосока ещё было бы совсем неприлично. — А ещё говорят, Дженни собирается стать менеджером баскетбольной команды. Нынешняя менеджер в этом году выпускается и ищет помощника, чтобы натаскать его или её к следующему году. Тогда эта Барби доберётся до всей команды. — Доберётся? Говоришь, будто она северокорейский шпион. Хосок скорчил рожу и отвернулся. — Брось, Хосок. Если в неё кто-то и влюбится, ты всё равно не сможешь помешать. Любовь она, знаешь ли, такая. — При чём тут любовь? — А что тогда «при чём»? — Она мне не нравится… как человек. И всё! — В любом случае, — Чимин прочистил горло и быстро сказал, — не лезь в чужие дела. — Я? Я лезу в чужие дела?! — Именно. Дженни, как и парни, имеет право делать, что хочет. Хосок фыркнул и замолчал, отвернувшись. Чимин бросил ещё один грустный взгляд на пустую пластиковую тарелку, в тайне надеясь, что Чон заметит это и предложит ещё. Но Хосок был слишком оскорблён, чтобы думать о еде. Поэтому Чимин выкинул посуду в урну и закинул рюкзак на плечо. — Пойдём, не то твоя мама опять будет тебя разыскивать. Мне не очень понравилось, что она звонила моей маме на работу, будто я восьмилетка. — Прости. После прошлого занятия в хоре они пошли прогуляться. Наелись рыбных пирожков на набережной и с полными животами расселись на траве. Долго-долго смотрели на блеск воды в ярких лучах солнца, время от времени перебрасываясь короткими фразами. Хосок не следил за временем и опомнился только когда отблески из белых с золотом превратились в оранжево-красные. Забытый в сумке мобильник устал вибрировать от звонков и «умер». Оказалось, что мама, переделав все церковные дела, вернулась домой и не застала там сына. Путём долгой цепочки звонков, она добралась до матери Чимина. — Мама немного психанула из-за звонков на работу. — Прости-и. — Да ничего, я ведь тоже виноват. Она работает, а тут вдруг приходится меня разыскивать. Знаешь… — Чимин смущённо замолчал, не решаясь продолжить мысль. — Что? — Спасибо, что тебе всё равно, — скомкано докончил он. — В смысле? — Всё равно, есть ли у меня деньги на престижную школу, на колледж, что на мне надето и какой модели у меня смартфон, могу ли хотя бы позволить себе тарелку лапши. Тебе всё равно, что мои родители в разводе. Поэтому спасибо, Хосок. Щёки Хосока вспыхнули, и он прижал к ним ладони, сдавленно пробормотал: — Ну ты чего?.. Не за что тут благодарить. — Поверь, есть за что, — Чимин сжал его руку. Хосок покраснел ещё сильнее и мысленно успел досчитать до четырёх Миссисипи прежде, чем Чимин отпустил ладонь. — И знай, что мне жаль из-за тех слухов. — Каких слухов? — Хосок даже остановился. Только бы не о сестре, взмолился он, только бы никто не увидел Давон. Если об этом узнают в церкви, отец больше не сможет возглавлять приход. У матери не будет работы, и всей семье придёт конец. Только не Давон. — Ты не слышал? Да, наверное, тебе бы никто не сказал. — Так что за слухи? — О, ерунда, не бери в голову. — Чимин. — Правда, это ничего не значит, всего-навсего глупые сплетни. — О ком они? Скажи мне, Чимин, о чём эти слухи? — О… о… — Чимин облизал губы, — они о пасторе. О твоём отце. — Об отце? — Хосок был готов услышать о чём угодно, но не об отце, который всегда оставался символом благочестия для всех вокруг. — Да, что он… что с ним… Неважно, это ерунда. Правда. Вечно всякие дураки говорят так о служителях божьих, они просто не понимают и не принимают нашу веру, вот и болтают всякое. — Ты прав, — в голосе Хосока отчётливо прозвучало облегчение. Отец никогда не сделал бы ничего, что могло бы запятнать его сан, он самый праведный человек из всех ему известных. И тайна Давон осталась нераскрытой, никто не видел её, никто не знает о том, что дочь священника пустилась во все тяжкие. Он, Хосок, постарается, чтобы так и оставалось. Чимин посмотрел на Хосока, который не принял ничего близко к сердцу, и почувствовал укол внутри. Не бывает дыма без огня, и сплетни на пустом месте не рождаются. Парни в церковном хоре вечно шептались о всяком, но замолкали, стоило войти Хосоку. Пока он ничего не слышал… Но если услышит? Если это всё правда, такого удара Хосок не выдержит. Чимин закусил губу изнутри. «Милый, добрый Хосок… Мой… Да-да, мой милый, добрый Хосок… Господи, защити его! Ему будет так плохо, если вся эта грязь выплывет наружу». Чимин посмотрел на его руку. Руку, которую ему так хотелось сжать, прижаться щекой к ладони, поцеловать нежное запястье, проследить по голубой венке до самого сердца. — До среды, — Хосок помахал на прощание. — Да, пока. Хосок слегка приоткрыл дверь в класс и заглянул. В темноте он с трудом различал силуэты парт, учительского стола, стеллажей вдоль стены. У окна по полу скользили синие с белыми отблесками тени, будто французская минеральная вода в пафосной фирменной бутылке. Хосок поклацал выключателем раз, другой, третий, ничего не произошло. — Привет? — собственный голос показался Хосоку тонким и жалким, будто у испуганного первоклашки. — Кто-нибудь есть? Он прошёл между рядами туда, где плавали тени-угри, и прижался носом к стеклу. Там, на три этажа ниже, голубоватым искусственным светом обливали спортивную площадку фонари. Что-то скрипнуло за спиной, отчего у Хосока вдоль позвоночника забегали тревожные мурашки, а ладони вспотели. Больше всего ему хотелось, чтобы кто-нибудь вдруг выпрыгнул с криком «Бу!», зажёгся свет и стало ясно, что это всего лишь дурацкая шутка и не более. Хосок хотел уйти, но не мог оторвать взгляд от светового пятна внизу. Тёплые руки обвили его талию, и кто-то уткнулся носом в шею. Тут же зловещие тени растворились в чернильной, влажной темноте, какая бывает только на юге, с запахом моря и соли. — Прости, опоздал. — Ничего, тебя я готов ждать. Губы коснулись выпирающего позвонка, и Хосок вздохнул, освобождаясь от ледяного оцепенения. Человек потёрся о его затылок, как ласковый пёс, и замурлыкал по-кошачьи. Чон протянул руку и погладил его по голове. — Ты так редко ко мне приходишь. — Я всегда где-то рядом. Любимый… милый… обожаемый… — после каждого слова губы касались шеи, плеча, нежного местечка за ухом. Хосок не выдержал и тихо, еле слышно застонал. Он сам себе казался бутылкой с газировкой, которую слишком сильно растрясли и теперь внутри него щекотно лопались пузырьки. — Мне так не хватает тебя днём. Но днём я тебя боюсь… — прошептал Хосок, пряча лицо в ладонях. — Пожалуйста, не бойся. Человек развернул Хосока к себе, сильные руки лежали на его талии, большие пальцы касались кожи на границе между брюками и короткой школьной рубашкой. Хосок позволил себе обнять его, коснуться ладонью затылка, пропуская сквозь пальцы мягкие короткие волосы. Человек осторожно, не раскрывая рта, поцеловал его губы. Потом ещё раз и ещё, у Хосока голова пошла кругом. Он так сильно зажмуривался, что перед глазами плясали разноцветные круги. Цепляясь пальцами за чужие плечи, Хосок позволял себя целовать, горячо и нежно, будто в первый и в последний раз. Распахнутая дверь с грохотом ударилась о стену, Хосок дёрнулся из теплых объятий…