Ничего святого

Кованая калитка не скрипнула, когда он её толкнул и стал подниматься по каменным ступеням. Позади остался небольшой склеп, где по традиции хоронили глав прихода, если только у них не было семьи, которая могла воспротивиться такому решению. В детстве этот небольшой каменный домик с зарешёченными окнами пугал его до дрожи в коленях. Он казался темницей, куда навеки вечные заточены души священников. В темноту усыпальницы вела узкая, вытесанная из камня лестница, отец время от времени спускался в эту холодную непроглядную бездну, а маленький Хосок стоял на верхней ступени и трясся, как осенний лист. — Идём, сын. — Нет, папа, не заставляй меня. — Не бойся, это всего лишь склеп, там не живут чудовища. — Нет, — по лицу Хосока начинали течь слёзы. — Не хочу… — Не упрямься, сынок, нужно смотреть страху в лицо. К тому же святые отцы ни за что тебя не обидят. Священник не может обидеть ребёнка! Никогда! Запомни. — Пожалуйста, папа, я не могу. — Хватит распускать нюни, сын, — голос отца отдавался от каменных сводов, Хосок срывался с места и убегал, чтобы забиться куда-нибудь под скамью в большом светлом зале церкви. Теперь Хосок вырос и мог спуститься в склеп, но никогда не стал бы делать это без особой необходимости. Слишком много плохих воспоминаний витало над двускатной крышей с простым железным крестом. Главный вход был заперт, о чём напоминало расписание на дверях, поэтому Хосок, как в далёком, холодном феврале, свернул направо, на мощёную дорожку, прошёл мимо журчащего фонтанчика — пухлые ангелочки купались в белой мраморной чаше — и толкнул незапертую боковую дверь. Нужно было пройти через зал, чтобы попасть в келью викария. Жёлтые канделябры не горели, но Хосоку свет и не требовался, он ходил этим коридором миллион раз. Даже ковёр под ногами будто помнил его следы. Хорошо, что священник Чхве согласился принять его, слишком много камней Хосок теперь носил за пазухой. Ещё немного и они просто утащат его на дно. Он всё ещё чувствовал липкий блеск на губах, и не мог не думать о Дженни. Хосок не мог заставить себя почувствовать ничего, кроме брезгливости. От запаха её слюны на его коже в горле поднимался рвотный ком. Во сне от поцелуя по телу всегда расходилась какая-то приятная дрожь, будто нежное покалывание под кожей. Тёплые волны подхватывали его, а кровь, отхлынув от конечностей, собиралась тугим узлом внизу живота. И хотелось, чтобы вся эта тягучая, страстная, возбуждающая пытка никогда не кончалась. На зелёном ковре перед ним пролёг жёлтый луч света, Хосок так погрузился в свои мысли, что сразу его и не заметил. А тут как будто наткнулся на невидимую стену. Дверь справа от него была чуть приоткрыта, за ней слышалось какое-то бормотание и возня. В кабинете главы прихода мог находиться только его отец. Хосок хотел уже пройти мимо, мало ли что отец может делать в церкви по вечерам. Может, его задержали дела или он решил помолиться. На тихий бубнёж вдруг отозвался чей-то голос гораздо выше. Хосок сглотнул, поднял руку, чтобы постучать, но почему-то передумал, шагнул к двери и заглянул в щель. Посреди кабинета возвышался массивный, из настоящего дуба, тёмно-бордовый стол. Хосок плохо видел в полумраке — горела только настольная лампа. Отец сидел на краю стола, а к нему наклонился какой-то светловолосый человек. Наклонился и поцеловал, медленно, глубоко засовывая язык в рот пастора Чона. Его пальцы игриво пробежали по пуговицам на чёрной рубашке и опустились к паху. Вжикнула расстегнутая ширинка, и рука незнакомца погрузилась внутрь штанов. — Ты такой хороший мальчик… — Да, отец. Из ширинки показалась розовая головка с влажной капелькой смазки. Парень мягко, почти нежно размазал её большим пальцем, остальными обхватив член. Отец, усмехнувшись, чуть надавил на плечи парня, понукая его опуститься на колени. — Очень хороший… Свет упал на лицо парня, Хосок судорожно всхлипнул, невольно схватившись за ручку двери. В кармане пискнул телефон — пришло сообщение. Оба мужчины одновременно оглянулись и разом воскликнули: — Хосок! — Сын! Хосок шарахнулся от двери, налетел спиной на стену и бросился бежать. Но он не побежал обратно, откуда пришёл, а метнулся в первый замеченный светлый прямоугольник — выход в общий зал. — Хосок! — казалось, кто-то почти схватил его на капюшон толстовки. Через секунду он оказался у алтаря, в полумраке наткнулся на кафедру для проповедей, она повалилась на ступеньки с оглушительным грохотом — Хосок не удивился бы, что этим всполошил весь город. Он бросился в проход между скамьями, даже не заметив человека, сидевшего в первом ряду. Его сутана сливалась с тёмным деревом сидений. Хосок изо всех сил дёрнул засов на больших дверях и вывалился на крыльцо. Холодный воздух отрезвляющей волной ударил в лицо, Хосок глотнул его полной грудью и закашлялся. Он сам не знал, почему бежит, но в нём будто взыграл какой-то инстинкт — беги и прячься. Будто за ним гнались дикие звери, до калитки слишком далеко — его схватят, его вернут обратно в этот освещённый жёлтым светом кабинет. Хосок, не помня ни себя, ни своего страха, дёрнул решётку склепа и спрыгнул в темноту. Внутри было холодно, луна проливала тусклый серебристый свет узкой полоской у подножия каменной лестницы. Хосок на ощупь прошёл вглубь, под ладонью ощущая гладкий мрамор надгробий, опустился на корточки в углу. Он зажмурился, обжигающие слёзы потекли по щекам, и заскулил, как раненное животное. Ему хотелось, как ребёнку, спрятать голову между колен и твердить: «Неправда, всё это неправда». Он попал в кошмар наяву и теперь не может проснуться. Сверху донеслось несколько восклицаний, кто-то шумно пробежал мимо, а потом всё затихло. Отец давал своим прихожанам советы о семейной жизни, о том, как воспитывать детей и трахал… Отец каждую неделю со своей кафедры проповедовал верность, стойкость, честность, а сам в это время трахал… Отец навещал школы для трудных подростков, приюты для тех, кого изнасиловали или растлили, и сам трахал почти ребёнка… В основе всей их семьи вовсе не понимание, доброта и забота, а измена. Подлая, гадкая измена, разбившая всю жизнь на до и после. Нет-нет-нет! Этого не может быть! Может, зрение просто обмануло его? Перед глазами вновь вспыхнула картинка: отец улыбается, когда чужие пальцы касаются его паха. Хосок завыл тоненько, протяжно, на одной ноте. И он, Хосок, беспомощен, он ничего не сможет сделать, потому что все уже случилось. Он всего лишь подросток, который узнал, что его жизнь — это ложь. Его семья — карточный домик, который уже зашатался под порывами ветра, а вскоре его снесёт ураган. Хосок впился ногтями в ладони, чтобы не закричать. Отец был ориентиром, моральным компасом, негаснущим маяком, прорезающим тьму. Но он лишь лицемерный, грязный предатель. — Хосок, — скрипнули петли, фигура человека заслонила лунный свет. — Ты здесь? Парень промолчал, но человек уже спустился и тоже провёл ладонью по могильным плитам, присел рядом на корточки. — Что случилось? Хосок уткнулся в чужое тёплое плечо и разрыдался. И плакал долго, пока слёзы не кончились, а в горле застрял сухой ком, будто он сжевал газету целиком. Ткань под его щекой промокла насквозь, Хосок икнул и утёр сопли рукавом. — Хочешь поговорить? — Н-нет… Не об этом… — Тогда, может, скажешь, зачем приехал? — Я… — Хосок совсем позабыл о Дженни, о свидании. — Неважно, ерунда. — Час назад это было важно, а теперь ерунда, возможно, скоро вновь станет важным. Может, всё-таки поделишься? Викарий Чхве осторожно высвободил руку и обнял Хосока за плечи. Он этого жеста снова захотелось плакать. Этот чужой человек сейчас казался ближе и роднее, чем семья. — Моя жизнь сейчас превратилась в какой-то бесконечный кошмар. Я… я не вижу в ней ничего хорошего, — Хосок запрокинул голову, по вискам вновь заструились слёзы. — Я не хочу… я… не хочу даже выходить отсюда, потому что там… ничего хорошего. — Хосок, — глубокий и низкий голос викария действовал успокаивающе, — я тебя давно знаю, не обманывай меня и себя. В жизни всегда есть что-то хорошее. Ты раньше никогда не сдавался, и сейчас не сдашься. — Вы видели, преподобный? Видели? — Хосок почувствовал дрожь в руках. Хорошо, что в темноте викарий не увидит этого. — Нет. Я могу лишь догадываться, что ты видел, но мир не замкнулся на твоём отце. — Я никогда не прощу ему предательства. Я… просто не смогу. — Хосок, подумай о своей душе, о том, кому ты сделаешь хуже своей ненавистью. Нет! Не прощай прямо сейчас, но прошу: не трави душу ядом ненависти. — Я… я… — слова путались у него в голове, будто сталкиваясь друг с другом. Все чувства смешались в один клубок: ненависть, разочарование, непонимание, злость. Хосок сдавленно прошептал: — К-как я мог раньше не замечать? Наверное, были же какие-то признаки… И во мне это от него? Эта болезнь от него? — О чем ты, Хосок? Хосок схватился за шею, царапая кожу ногтями. Придушенный всхлип вырвался из его горла. — Хосок! — Я… — он согнулся в глухом рыдании, и викарий с трудом различил слова. — Я… мне кажется, я… я не люблю женщин, святой отец, не люблю… Я… я… я… как он! Такой же как он! Я чудовище! — Хосок? Хосок, о чём ты говоришь? — Чхве жёстко схватил его за плечи и встряхнул, голова безвольно мотнулась из стороны в сторону. В мягком голосе викария прорезалась сталь: — Ты не чудовище! Слышишь? Ты умный, смелый и добрый! Никто не назовёт тебя чудовищем! — Но в Библии… — Библия… Библию всё же писали люди. Там ведь ещё написано, что нельзя есть моллюсков, но кого это сейчас останавливает? Викарий крепко прижал его к своей груди, Хосок не мог пошевелиться, только плакал и плакал, кусая губы, судорожно всхлипывая. — Поплачь, — Чхве осторожно погладил его по затылку. — Будет легче. Ты сильный, ты справишься со всем на свете. А если станет совсем тяжело, то я помогу. — Но я… — Ты не болен и не испорчен. Бог есть любовь, поэтому люби того, кого выбрало твоё сердце. — Я не могу… не могу. Это так… отвратительно! Вся эта пошлость и грязь! И он… и я… — Ты не он, Хосок. Ты не твой отец. — Но я такой же. Вы видели? Я видел! Он и… Чимин! — выдохнул Хосок в плечо проповеднику. — Боже, какое же это клише! Даже смешно! Священник и мальчик из хора! Из Хосока вырвался истерический смешок, и снова потекли немые слёзы по щекам. — Твой отец и Чимин? Он… он насиловал его? — Я не знаю… не похоже. Но… как же мама? Как же наша семья? Всё ложь и притворство? Просто спектакль? — Хосок, у меня нет для тебя ответов. Возможно, у твоего отца есть. — Я не хочу говорить с ним, видеть или слышать его. — Рано или поздно… — Рано или поздно да! Но не сейчас! Хосок уже почти не чувствовал своих холодных пальцев, колени онемели от сидения на каменном полу. Викарий грел его в объятиях, но Хосоку всё равно было смертельно холодно. И очень-очень одиноко. Никто, даже преподобный Чхве, не встанет с ним плечом к плечу, не сразиться за него. Он сам по себе. И должен сам разгрести эту кучу мусора. Сам понять, как жить дальше. — Ты справишься, — словно подслушав его мысли, сказал викарий. — А теперь идём, а то замёрзнем до смерти. Он довёл Хосока, как тяжелобольного, до кельи и уложил на свою узкую, жёсткую койку. Пока стаскивал с него толстовку и ботинки, парень уже засопел. Казалось, после пережитого он никогда не уснёт, но слёзы вытянули все последние силы. Викарий Чхве накрыл его одеялом, а сам опустился на колени перед распятием, склонил голову. Утро наступило слишком быстро, Хосоку показалось, что он только прикрыл глаза, а через минуту их коснулся белый, пасмурный рассвет. Он проснулся с ощущением какого-то неясного, но гнетущего беспокойства. Сон, похожий на мутную грязную воду, не принёс ни отдыха, ни спокойствия. Ему снились кошмары, полные вязкого ужаса. Отец гладил по головам всех мальчиков из церковного хора, а потом повелительным жестом ставил на колени и расстёгивал брюки. Хосок кричал ему прекратить, но между ними словно вырастало звуконепроницаемое стекло. Он стучал, метался и не мог помешать. Чимин, послушно открыв рот, смотрел на Хосока с грустью. Короткие толстые пальцы отца зарывались в его светлые волосы. Член погружался всё глубже и глубже, из глаз Пака потекли слёзы. — Нет! — Хосок что есть сил ударился лбом о стекло и проснулся. Всё внутри у него болезненно сжалось от воспоминаний о прошлой ночи. Подушка под щекой была неприятно мокрой. — Проснулся? — викарий встал из-за стола. Красивое лицо немного осунулось, под глазами темнели круги, а в уголках прорезались мелкие лучики морщинок. — Простите, я занял вашу кровать, отец. Вы… вы так и не ложились, да? — Ничего, — он мягко улыбнулся. — Я провёл ночь в молитве, а это лучший отдых. Напоминание о днях послушничества. Последнее время я не так часто подвергал себя аскезам, слишком разленился. — И всё же я не должен был, — он сел, поморщившись, пара часов в холодном склепе не прошла даром. — Прекрати, тебе нужен был отдых. — Мне, наверное, лучше уйти. Как это мама не разыскивает меня с собаками и полицией? — Думаю, — викарий поколебался секунду, облизнул сухие губы, — пастор Чон её предупредил. — Ах да, — отозвался Хосок, будто мог забыть о том, что произошло. — Он. Можно? Он указал на дверь уборной, викарий кивнул. Хосок вошёл, глянул на себя в маленькое зеркало над раковиной, немного поплескал холодной водой в лицо, пригладил помятые волосы мокрой пятерней. — Может, тебе пока остаться здесь? Ты мог бы пожить немного здесь, чтобы прийти в себя, подумать, — пастор остановился в дверях. — Нет, я ведь не бездомная собака, я могу вернуться домой… — Но там… — Вот именно, и это ему следует уйти, а не мне. Это он… — на лице Хосока появилось брезгливое выражение. Викарий печально вздохнул, и в этом вздохе отозвалось всё невысказанное сожаление и сочувствие. — Поэтому я и иду домой, чтобы указать ему на дверь. — Если ты так хочешь, то ладно. Идём, провожу тебя, заодно отправлю письмо епископу. — Зачем? — Я должен сообщить о ситуации, чтобы епархия вынесла своё решение. — Отец, — Хосок обернулся, скрестил руки на груди и уставился себе под ноги. Пол в ванной был выложен мелкой серой плиткой, около унитаза лежал небольшой резиновый коврик. — Отец, вы можете… можете немного с этим подождать? — Почему? — Я не хочу… Мне не хотелось бы выносить всё это на публику. Каким бы он ни был… он мой папа, понимаете? — Хосок на миг поджал губы. — Он чудовище, я знаю. Но если все вокруг узнают, пострадает не только он, но и мама, и Давон. В нашу семью станут тыкать пальцами, будет огромный скандал! А они ни в чём не виноваты. — Хочешь, чтобы он тихо ушёл? — Да, если можно. — Понимаю, — викарий покрутил конверт в руках. — А как же Чимин? Хосок закусил губу и отвернулся, но пастор успел увидеть, как глаза его наполнились слезами. — Не знаю. — Я придержу письмо на пару дней, чтобы ты мог разобраться во всём, но на большее не рассчитывай. Хосок, — он осторожно прикоснулся к локтю парня, — ты мне очень дорог и я так давно тебя знаю. Но, пойми, я не могу позволить, чтобы он ранил кого-то ещё. И не позволю. Кадык у Хосока заходил вверх-вниз, рот некрасиво скривился. Он уткнулся викарию в плечо и тихо заплакал. Во всём этом непроглядном мраке не было никакого света, никакого выхода. Был лишь плохой выбор и худший. Что бы они ни сделал, что бы ни сказал, лавина уже начала свой ход, остаётся лишь вопрос: кого она погребёт под собой? — Хочешь, я позвоню твоей маме, пусть она тебя заберёт? — Н-нет, — гнусаво отозвался Хосок и вытер лицо рукавом. — Я сам. Святой отец, я… поговорю с Чимином. — Только не обвиняй его ни в чём… — Я бы никогда!.. — Ему сейчас труднее всех. И скажи ещё, что я готов его выслушать в любое время. Дом Божий осквернён, но… я всё ещё здесь и могу его защитить. — Хорошо. Хосок по пути домой хотел ни о чём не думать и не строить никаких планов. Он вышел за ограду церкви, побрёл в сторону дома, потом ускорил шаг, ещё и ещё, затем побежал, как когда-то в детстве. Ещё будучи младшеклассником, он то и дело бегал из дома в приход и обратно, иногда с поручениями кого-то из родителей, а иногда просто так. Нёсся по улице так, будто за ним гнался сам дьявол. Встреченные прохожие удивлялись, местные знакомые аджумы ворчали, но Хосоку хотелось только бежать и бежать, чувствуя ветер в волосах. Тогда жизнь была проще и понятнее. Громко стукнула калитка, Хосок остановился на дорожке. В ранний час, когда трава только-только покрылась росой, сад казался чужим и печальным. Хосок заметил свет на кухне — мама уже встала и суетилась перед завтраком. Помощница по хозяйству, нанятая только для уборки, должна была прийти гораздо позже. Нужно было, прежде всего, зайти к Давон. От мысли, что придётся рассказать, что сделал их отец, Хосоку стало дурно. Он вдруг стащил с ног кроссовки и встал босыми ступнями на мокрую траву. Холод пробежал от подошв до самой макушки и немного отрезвил его. Давон должна знать с кем они живут и с чем им предстоит столкнуться. Хосок прошёл к молодым яблоням, сплошь усыпанным мелкими сладкими яблоками. Почему он совсем забыл про этот сад? Он ходил по дорожке каждый день, но совсем не замечал ни деревьев, ни травы, ни цветов. Даже когда весной всё вокруг покрывалось белыми цветами, а воздух наполнялся пьянящим, густым ароматом — он просто проходил мимо. Стоило поговорить с мамой. Хосок почувствовал укол в сердце: что если она знает? Что если она закрывала на это глаза? Сколько времени они с отцом могли бы скрывать всё? И главное, ради чего? Хосок провёл ладонью по шероховатому стволу яблони. Интересно, почему ещё не собрали яблоки? В детстве он часами валялся под этими деревьями, сквозь листву вглядываясь в высокий купол неба. Нет! Мама не могла знать! Она не стала бы покрывать его распутство, его низкое, подлое…увлечение. Мама нашла бы способ все прекратить, даже ценой их благополучия. Хосок вернулся на дорожку и решительно направился к дому, оставив кеды валяться на камнях. Давон, конечно, ещё спит, а вот мама должна его выслушать. — Мам! — он влетел на крыльцо и быстро набрал код на двери. — Мама! Из кухни раздавалась какая-то негромкая классическая мелодия. Хосок заспешил по коридору, скользя влажными ступнями по полу. Пахло вишней, немного лимоном и корицей. — Мама! Она стояла у плиты и самозабвенно дирижировала деревянной ложкой, на огне побулькивала большая кастрюля с вишнёвым джемом, вверх поднимались клубы ароматного пара. — Что такое? — Ходжин обернулась. — Ты уже вернулся, Хосок-а? Викарий сказал, вы провели ночь в молитве. Это замечательно! — Мам… — Доброе утро, дорогая, — отец появился неслышно, взял Хосока за локоть аккуратно, но сильно, не вырваться. — Доброе утро, сын.