Ничего святого

Не по осеннему яркое солнце освещало набережную, Хосок лежал на лавочке, закинув одну руку за голову, другая безвольно свисала. Его пальцы чуть касались тёплого асфальта. Он не обращал внимания на взгляды прохожих. Он вообще ничего не замечал. Телефон в кармане брюк то принимался звонить, то звенел односложно, оповещая попеременно о пропущенных вызовах и смсках. Хосок впервые в жизни прогуливал школу, но ему было всё равно. — А вот и ты! Ну и какого хрена ты не отвечаешь на звонки?! — раздался над ним голос, Хосок приоткрыл один глаз: солнце загородил высокий силуэт. — Ты меня с ума сведёшь! Вчера вы с Дженни куда-то сбежали, оставив нас с Кэндис кататься на лошадках и жевать вату, а сегодня ты вообще не пришёл в школу! Признавайся, Казанова, что у вас случилось? — Что ты тут делаешь, Чонгук? — Как что? Тебя искал! Спрашиваю: какого хрена? — А как нашёл? — Я знаю тебя с тех пор, как мы сидели на соседних горшках. К тому же есть не так уж много мест, где ты мог бы быть. Пришлось побегать, проверяя твой дом, церковь и… вроде и всё. Двинься, — он спихнул ноги Хосока с лавки и присел. — Ясно, видимо, я предсказуем. — Куда вы вчера сбежали с Дженни?  — Никуда, — равнодушно отозвался Хосок. Ссора с Дженни, её гнев и угрозы теперь казались далёкими и незначительными, как пасмурные тучи на горизонте. — Можно сказать, она меня отшила. — Серьёзно? С чего вдруг? Ты полез её лапать без разрешения, кобелюга? — Чонгук ухмыльнулся и двусмысленно подёргал бровями. — Ничего подобного, — сухо ответил Хосок, не улыбнувшись, даже не взглянув на друга. — А что же тогда? — Неважно. — В смысле? Для кого неважно? Что значит «неважно»? Ты меня кинул, а теперь говоришь, что это было неважно?! Да что происходит, Хосок?! Хосок промолчал, а Чонгук уже забеспокоился всерьёз. — Что-то случилось? — осторожно спросил он. — Что-то снова с Давон? — Нет. — А с кем?! Хосок, не молчи, ты меня пугаешь! — Чонгук коснулся его руки, и лицо у него стало как у потерявшегося ребёнка. Больше всего его выбивало из колеи очень спокойное, какое-то неживое лицо Хосока. — Я могу у тебя переночевать? — спросил тот всё тем же бесцветным голосом. — Что? Что случилось? — Ничего, просто скажи: могу или нет? — Ну-у, — протянул Чонгук и вдруг мгновенно позабыл о своём беспокойстве за Хосока, уши, щёки и шея у него вспыхнули пунцовым. — Я… мы… к нам приехала куча родственников… — Родственников? — Ну да-а, — протянул он, — мамина родня… из деревни, ты их не знаешь. Они вообще весь дом оккупировали. А когда уедут, не говорят. Жуть! Повсюду какие-то незнакомые аджумы, кузены и кузины, которых я никогда не видел. Полный бардак! А-а… а у тебя телефон надрывается уже минут пятнадцать! Небось предки тебя разыскивают! — Наплевать, — отозвался Хосок, но всё же вытащил телефон. Среди кучи пропущенных от мамы, нашлась парочка от викария Чхве, один из школы и десяток сообщений… от Юнги. Хосок тут же просмотрел сообщения. «Ты где? Заболел?» «Может, ты просто игноришь школу, а вместе с ней и меня?» «Напиши мне… пожалуйста. Хоть смайлик пришли, что ты жив, а то я начну обзванивать морги» «Хосок, я серьёзно, отзовись» Хосок выбрал смайлик с усталой, сонной собакой и отправил Юнги. «О, так ты жив! Что случилось?» — почти сразу пришёл ответ. «Ничего» «Врёшь. Может, пойдём куда-нибудь, и ты всё расскажешь? Или хочешь, приходи ко мне» — Ты чего? — Чонгук ощутимо стукнул его по ноге. — Ты чего вдруг оживился?! Кто там тебе пишет? — Никто, — быстро ответил Хосок и спрятал телефон обратно в карман. — Дженни решила тебя простить, что ли? — Нет-нет, слушай, ты прости, я… пойду… — Что? Нет! — Чонгук вцепился в его рукав и усадил обратно на скамейку. — Нет, никуда ты не пойдёшь, пока мы не поговорим. — Чонгук, — произнёс Хосок с нажимом. Обычно этот приём отлично действовал на друга, но не в этот раз. Ни строгость голоса, ни суровый взгляд, как бы говоривший «сейчас не до тебя» не остановили Чонгука. — Поговори со мной, я совсем ничего не понимаю последнее время! Ты потащил меня на это тупое двойное свидание, и я согласился, потому что ты мой друг. После ты сбежал, не сказав ни слова, а потом и вовсе пропал! Я хочу знать, что происходит! — Чонгук… — Перестань! — Чонгук сжал кулаки и зло посмотрел на друга. — Думаешь, ты один тут такой особенный? Думаешь, мир крутится вокруг тебя и твоих проблем? — Мне правда сейчас не до тебя… — Ах, тебе не до меня?! Тогда знаешь что? Больше не приходи ко мне со своими проблемами, ясно? — Чонгук, ты не понимаешь… — Я не понимаю, потому что ты ничего не объясняешь! И я не смогу понять, если ты так и будешь молчать, Хосок! — Тише, — шепнул он: на них и правда уже стали оглядываться мирно прогуливающиеся дамочки с колясками. Но Чонгук вскочил и теперь возвышался над ним, сверля взглядом с высоты своего немаленького роста. Его глаза потемнели, будто обычно безмятежное голубое небо затянули грозовые тучи. — Не говори мне быть тише, — произнёс он дрожащим от сдерживаемого гнева голосом. — Не говори мне молча терпеть твои закидоны! Хосок, ты мой лучший друг, но последнее время ты очень часто об этом забываешь. Ты просто-напросто эгоистичный сукин сын! Хосок дёрнулся, будто Чонгук отвесил ему пощёчину, и поник, опустил голову. Он добела вцепился в край скамейки, чтобы хоть немного унять дрожь в руках. Все слёзы он выплакал за прошедшие сутки, поэтому просто безмолвно согнулся, плечи затряслись. — Хосок? Хосок! Ты чего? Да скажи же ты, что случилось? — Чонгук опустился на корточки и попытался заглянуть другу в лицо. Но Хосок только отворачивался и трясся. — Не надо, пожалуйста, я ничего не хочу объяснять. Не сейчас… только не сейчас… Я… я ушёл из дома, Чонгук. Я больше туда не вернусь! — Почему? — растерянно захлопал глазами Чонгук. Он вечно быстро взрывался и быстро затухал. Мгновенно забывал все обиды. — Не… не могу сказать. — Хочешь… хочешь пойдём ко мне? Может, все родственники уже разъехались? Я смогу найти для тебя кровать. — Нет, — удивляясь самому себе, отозвался Хосок. Он глянул на Чонгука красными, воспалёнными глазами и снова уставился себе под ноги. — Мне… есть куда пойти. Найду. Не бойся. — Правда? — Dum spiro spero. — Чего? — Пока живу надеюсь, — улыбка Хосока получилась какой-то неубедительной и жалкой. Чонгук с трудом изобразил ответную улыбку. — Но однажды ты ведь… ты ведь всё мне расскажешь, так? Хосок сполз со скамейки прямо на асфальт и, не обращая внимания на удивлённые взгляды, обнял Чонгука. — Обещаю. Добраться до дома Юнги оказалось совсем не просто. Ещё утром на телефон пришло сообщение, что кредитка Хосока заблокирована, так что вариант с такси отпал самой собой. Он наскрёб денег на метро, а потом долго блуждал по незнакомому району в поисках нужного дома. И перед каждым двором Хосок натыкался на очередное препятствие в виде шлагбаума и будки с бдительным охранником, который цыкал и прогонял его, как бездомного кота. Наконец, Хосок признал свою беспомощность, уселся на кирпичную ограду детской площадки и стал звонить Юнги. В белёсом свете фонаря всё вокруг казалось холодным и чужим. Хосок ёжился в тонкой куртке и особенно остро ощущал своё одиночество. Как же так произошло? Прошло чуть больше пары недель с окончания каникул, а лето теперь казалось таким далёким, как детские воспоминания. Неужели тогда он бесконечно, беззаветно доверял жизни? Верил, что впереди лишь хорошее, что какие бы удары не приготовила судьба, всё можно преодолеть и решить. А теперь от прежней жизни остались лишь осколки. Он не стал бороться, а сбежал, струсил и бросил Давон. Она рассчитывала на своего младшего брата не зная, что он всего лишь бесхребетный слизняк. — Хосок? — чья-то рука коснулась его плеча, Хосок вздрогнул и обернулся. Над ним стоял обеспокоенный Юнги. — Что с тобой? Зову-зову, а ты всё не откликаешься. Что случилось? Плохо себя чувствуешь? Хосок вдруг обернулся всем телом, схватился за кофту Юнги и уткнулся носом ему в живот. Казалось, что кто-то вдруг вынул из него пробку, и всё то невысказанное, загнанное глубоко внутрь напряжение вдруг полилось наружу. Тошнота поднялась по пищеводу и встала комом в горле. Он глухо утробно взвыл, как раненный зверь, без слёз. Громко сглотнул несколько раз, с шумом втягивая воздух. Юнги испуганно замер и только повторял негромко: — Хосок, ты чего? Ты чего, Хосок? — …слишком слабый, слишком трусливый… Что я могу один? Ничего… Почему Господь допустил всё это? Хосок слишком долго держался, загонял истерику куда-то на периферию сознания. Юнги пах чем-то домашним, выглядел таким уютным, что даже свет фонаря казался не таким холодным. Неужели в мире, где живёт Юнги, может быть место для таких людей, как его отец? — Допустил что, Хосок? — Мин с силой оторвал парня от себя и слегка встряхнул его за плечи. — Ты будешь говорить нормально или нет? — Разве можно делать это с парнями? — Хосок больше не трясся, только слёзы хлынули из глаз. Кап-кап-кап — стукались они об асфальт, будто отсчитывали секунды. Юнги — светлый луч, прорвавшийся сквозь облака. Но в своих снах Хосок хотел делать с ним… делать с ним то же самое, что делал отец с Чимином. — Делать что? — побледнев, переспросил Юнги. — Насиловать… — Хосок оттолкнул друга, перегнулся через заборчик, и его стошнило прямо на желтый песок. Он согнулся в ещё одном спазме, но желудок был пуст, только во рту стало горько. — Что? Кто кого насиловал?! — Он ведь не мог… Он не такой… Но я видел, — прошептал Хосок, опираясь руками о холодный кирпич. Мин сощурился, вглядываясь в его абсолютно сумасшедшее лицо, и покачал головой. — Пойдём-ка, приведём тебя в чувства, и ты всё мне нормально расскажешь. — Мне… мне не стоило приходить. — Стоило-стоило, — Юнги крепко взял его под локоть и повёл в сторону двора, как и всё закрытого шлагбаумом. Хосок на секунду испугался, что охранник снова захочет прогнать его или как-нибудь оскорбит Юнги, велит им убираться прочь. Но ничего подобного не произошло. Щуплый мужичонка в униформе высунулся из окошка будки и поздоровался, Мин только кивнул. Хосок увидел, как Юнги набрал код на двери парадной, они прошли через светлый широкий холл, где стояли диванчики и фикусы в больших кадках. За стойкой обнаружился ещё один охранник. «Хотя, — рассеянно подумал Хосок, — наверное, это уже и не просто охранник, а консьерж какой-нибудь». Лифт мягко звякнул и повёз их наверх. Потом был ещё один пароль, теперь уже на двери квартиры. Всё время Юнги не выпускал руки Хосока, будто тот мог сбежать или сделать что-то нехорошее. И Хосок чувствовал себя то ли под конвоем, то ли под присмотром. В обе стороны расходились стены огромной прихожей, плавно перетекающей в гостиную. Потолок исчезал где-то высоко над головой. За панорамным во всю противоположную стену окном сверкал огоньками ночной город. Он выглядел как игрушечный, будто макет железной дороги в торговом центре — стоит опустить монетку и побежит вперёд крохотный поезд. «Вот он какой — дом Юнги. Вот где растут и живут такие как он». Всё в этом доме говорило, что он не просто красивая картинка, а именно дом, в котором живут люди, собираются за семейным столом, смотрят вместе кино, играют в настолки, смеются и иногда грустят, просыпаются и ложатся спать. На белом округлом диване забыта раскрытая книга страницами вниз, на столике рядом — недоеденный апельсин, на подлокотнике кресла — плед. — Уже вернулся? — откуда-то сбоку показалась невысокая очень красивая женщина в облегающих домашних штанах и водолазке. — Ага, — Юнги скинул обувь и стал стаскивать с Хосока куртку. — Кто твой друг? — она откинула назад длинные тёмно-каштановые волосы и убрала в стенной шкаф куртки, небрежно брошенные Юнги на полку для обуви. — Это Чон Хосок, Хосок, это Ханна, моя мачеха. — Ты плохо выглядишь, Хосок. Может, хочешь поесть? Или что-нибудь болит? Дать таблетку? — Попозже, хорошо? — Юнги, так и не выпустив его руки, потянул Хосока куда-то в глубь квартиры. Они прошли мимо барной стойки, мягким изгибом отделявшей гостиную от кухни. Маленькие лампочки мягко поблёскивали на бокалах, подвешенных вверх тормашками. Потом по коридору мимо нескольких одинаковых дверей, Юнги распахнул одну из них и слегка подтолкнул Хосока внутрь. — Садись, — велел Мин, щёлкая клавишей — над кроватью загорелся небольшой ночник в виде полумесяца. Хосок слабо улыбнулся и тихо сказал: — Как по-детски. — А мне нравится! — трудно было разглядеть в таком свете, но кончики ушей у Юнги слегка покраснели. — А я и не говорил, что мне — нет. — Тогда заткнись и рассказывай уже, что случилось. Хосок опустился на мягкую, как облако кровать, огляделся. В просторной комнате было мало мебели: кровать, стол, длинный шкаф для всего подряд от одежды до безделушек и наград на полках да скромное пианино у окна. Хосок с удовольствием погрузил пальцы в волосатый белый коврик у кровати. — Так заткнуться? Или рассказывать? — Не вешай мне лапшу на уши, Чон Хосок, и расскажи уже, что произошло, — Юнги, скрестив ноги, сел перед ним на ковёр. — Я… — Хосок с трудом подбирал слова. — Я ходил на свидание с Дженни. — И это именно та страшная тайна, которую ты хотел мне рассказать? — в голосе Юнги проскользнуло раздражение. Может, она ему всё-таки нравится? — Нет, — Хосок почувствовал себя бесконечно усталым, поэтому отвернулся от Юнги и без спросу улёгся на его кровать. Он улыбнулся, увидев на потолке маленькие флуоресцентные звёздочки. — Я был с ней на свидании и… сбежал. Понял вдруг, что вовсе не хочу там находиться, что это как-то неправильно… — В смысле? — Не знаю… Показалось, что это не моё место, не мой человек, всё не так. А потом… я говорил, что у меня есть исповедник? Юнги покачал головой, Хосок не мог видеть, но продолжал. — Да, я хожу к нему уже много лет, с самого детства. И я пошёл к нему, хотел рассказать всё, разобраться. Хотел исповедаться. Хотел, чтобы он успокоил меня, сказал, что таких, как я, больше не забивают камнями… и я не попаду в ад. — Таких как ты? — Но я… не дошёл до викария Чхве… я… — он закрыл глаза, облизал губы. — Я увидел отца. Он был не один. — С женщиной? — Нет. Юнги больше не смотрел на Хосока, резко поднялся, отошёл к окну. Он несколько раз сжал и разжал кулаки. Смертельно-бледное лицо отразилось в стекле. — Ты сказал: изнасилование… — Я не уверен… заставлял ли он Чимина делать это или нет. — Чимина? Знаешь, этого парня? — Мы… — Хосок почувствовал, как боль стискивает грудь, будто кто-то сжимает его гигантской рукой, чтобы раздавить. — Мы друзья… поём вместе в церковном хоре. Юнги застонал и осел на пол, закрыл лицо руками. — Боже, боже, боже, — зашептал он, раскачиваясь из стороны в сторону. — Ты серьёзно? Это пиздец. И что дальше? — Я убежал, пришёл утром домой… хотел рассказать всё маме, но он уже был там. — Доброе утро, дорогая, — он аккуратно, но твёрдо взял Хосока за локоть. — Доброе утро, сын. По спине Хоска пробежал холодок, он застыл, не смея ни отодвинуться, ни стряхнуть руку отца со своей. — О, ты тоже встал, — Ходжин улыбнулась, — ну тогда будем завтракать? У меня уже всё готово. — Конечно, дорогая, только скажу Хосоку пару слов, и мы сразу вернёмся. Он пошёл за отцом молча, готовый к тому, что тот будет оправдываться или просить всё сохранить в тайне. — Сын… — Убери от меня свои грязные руки, — процедил Хосок, отталкивая отца. Брови пастора Чон поползли вверх, будто он не ожидал такого обращения от сына. — Ладно, — он поднял руки, будто арестант, — если ты так хочешь. — Да, именно так. Не смей, — дрожащим от гнева голосом, сдерживаясь, чтобы не перейти на крик, ответил Хосок, — больше никогда прикасаться ко мне или к моим друзьям. Его трясло от отвращения. Не было больше света, к которому он тянулся все эти годы. Оказывается, сияние отца было лишь болотным огоньком. — О чём это ты? — Ты… ты делал это с Чимином, т-трогал его. — Ну да, — отец слегка улыбнулся, словно вспомнил что-то приятное. — Очень красивый мальчик. — Заткнись! Не желаю этого слышать! Ты отвратителен! Годами с кафедры он вещал о доброте, терпимости, сострадании и сочувствии к ближнему. Шестилетний Хосок сидел в первом ряду и глядел на отца снизу вверх, ловя каждое его слово. В душе у него зажигался огонёк веры, истиной и безотчётной. Он не требовал объяснений, ни каких-то доказательств, просто верил, как будто это было так же естественно как восход и закат. А теперь всё обратилось прахом. — Тише, напугаешь маму. — Какая теперь разница, она всё равно всё узнает. — Узнает, — вкрадчиво заметил отец, — если ты ей расскажешь. — Конечно, расскажу! И викарий Чхве сказал, что не допустит… — С Шивоном я сам разберусь, — Хосоку послышалась лёгкая угроза в его голосе. — А ты послушай… — Нет! Ничего я не буду слушать, я все видел! Или ты скажешь, что мои глаза обманули меня? — Замолчи, мальчик, и послушай, что я, твой отец, тебе скажу. Слова уже рвались наружу, но Хосок успел прикусить язык. Внутри всё клокотало от злости. Он в жизни никого не ударил, но теперь был близок к тому, чтобы кулаком стереть с отцовского лица это выражение превосходства. — Ты ничего и никому не скажешь. — И почему же? — Потому что любишь свою сестру, вот почему. — Что? — какое-то смутное беспокойство всколыхнулось в душе. — Как ты думаешь, кто купил этот дом? Кто платит за продукты в холодильнике? А за твою частную школу и курсы при университете для Давон? — Ты не посмеешь… — прошипел Хосок. — Твоя мать работает на меня. И все вы не живёте в коробке на улице только благодаря мне. И скажи мне, мальчик, стоит ли счастье твоей сестры жизни какого-то Чимина? — Ну ты и гад! Отец слегка наклонил голову и улыбнулся уголком губ. От его глаз расходились знакомые лучики морщинок. — Гад, который содержит всех вас. Одно твое слово Ходжин, и все вы пойдёте по миру без гроша в кармане. Ни дома, ни учёбы, ни будущего. Этого ты хочешь для любимой сестры? Хосок заскрежетал зубами и сжал кулаки. — Хочешь ударить меня? А сил хватит? — пастор Чон коротко размахнулся и отвесил сыну хлёсткую пощёчину, Хосок схватился за щёку. — Хочешь ударить — бей! Или подставляй другую щёку. — Ты… — И что ты сделаешь? Ты ведь размазня. Слабак. И в кого ты у нас такой? Небось в своего деда Юджина. Хосок дёрнулся, как будто его ударили до другой щеке. — Не смей, — прошептал он, еле сдерживая слёзы. — Хватит сопли пускать. Поверь, твой дружок не очень-то страдает, он сам сразу полез на меня, стоило только намекнуть. Я и не ожидал такой прыти от мальчишки из хора. — Замолчи! — Чимин в накладе не останется. Небольшое спонсорство не помешает его нищей семейке. Я оценю его старания очень высоко. — Нет, — Хосок закрыл уши руками. — Я не слушаю. — Какой же ты всё-таки бесхребетный, — отец презрительно скривил толстые губы. — Я беру то, что хочу. А ты… — Дорогой! — Ходжин выглянула из кухни. — У вас всё в порядке? — Конечно, мы уже идём, — улыбнулся отец и, повернувшись к Хосоку, шепнул: — Иди уже, не расстраивай мать. — И что дальше? — после затянувшейся паузы спросил Юнги. — Ничего, — Хосок всё так же глядел в потолок. — Я ушёл, сбежал от проблем и всё. Он ведь прав, я просто размазня… — Не говори так. — Я должен что-то сделать, — он посмотрел на Юнги. Глаза Хосока покраснели и опухли от слёз, внутри него осталась глухая пустота, будто все эмоции, все переживания просто вытекли. У него не осталось сил даже на то, чтобы беспокоиться. — Хосок, — Юнги в пару шагов оказался у кровати, — разве ты должен? Тебе семнадцать… — Ну, а кто, Юнги? Кто, если не я? — Хосок повернулся на бок и совсем по-детски сложил ладошки под щёку. — Ты уже говорил с Давон? Хосок покачал головой. — Ты не подумал, что эта ситуация и её касается? Она взрослая и вполне может решать за себя. — Но она… — Возможно, она оступилась, но она не слабоумная. Расскажи ей, пусть сама решит, что для неё важнее. Ты не обязан тащить всё на себе, понимаешь? — Тогда тащить придётся и Давон, и маме… Давон откажется от своего образования, и как мне с этим жить? Хотел бы я никогда не узнавать об этом. Хотел бы я вернуться обратно… — Хочешь вернуться в мир пони и радуги? — Возможно, — Хосок грустно улыбнулся, вдруг протянул руку и легонько сжал ладонь Юнги. Внезапное осознание прошибло его как удар тока и он отдернул руку. «Нельзя!» — закричало у него в голове голосом так похожим на голос его матери. — «Мерзость! Грязь!» — Что? — Юнги заметил его движение. — Ничего, — Хосок потер ладонями лицо, словно сгоняя наваждение. — Просто воспоминания… Эх, хорошо если бы были у меня совсем другие проблемы, не такие страшные, не такие отвратительные. — Например, куда пригласить Дженни? Хосок тихо рассмеялся. — Сомневаюсь, что даже в мире пони и радуг я захотел бы ещё раз пригласить Дженни на свидание. Юнги посмотрел на него внимательно, чуть прищурившись, переплёл свои пальцы с пальцами Хосока. Чон замер, не дыша. — Что ты хотел сказать своему исповеднику? — Зачем тебе знать? Ты ведь не мой исповедник и не отпустишь мне грехи. И в этот момент чувство, так давно жившее в его душе, выкристаллизовалось в одну единственную мысль, которая проникла в сознание и осталась там. «Я тебя люблю — подумал Хосок. — Я тебя так люблю, что мне хочется смеяться и плакать. Я тебя так люблю, что моё сердце готово разорваться. Вокруг всё рушится и тонет в руинах, а у меня за спиной крылья». — Да, скорее помогу наделать новых. «Я так давно тебя люблю, что даже не мог отделить это чувство от всех остальных. Оно вросло в мою душу крепко-накрепко». — Вот именно. Хосок медленно забрал свою руку и снова уставился в потолок. Юнги шумно прочистил горло и уселся на пол, затылком к кровати. Он прижал ладонь к груди, в ней безумно билось сердце. Слишком много Мин себе позволил, слишком приблизился к нему. Теперь он полночи будет мучиться, выдумывать сценарии и представлять, как бы всё было, не будь он таким трусом. Но лучше уж так, чем Хосок испугается, сбежит и потеряется в ночной тьме. — Можешь назвать меня сумасшедшим, но я думаю, нам стоит посоветоваться со взрослыми. Твоим сестре и маме следует знать, какой выбор перед ними стоит. Хосок молчал, и Юнги обернулся, подумав: не заснул ли тот часом? Но Хосок всё ещё внимательно вглядывался в потолок, будто заметил что-то. — Я хочу поговорить с Чимином, — наконец, сказал он. Деньги. Всё упиралось в эти проклятые деньги. Если отец не соврал, то у них у всех есть шанс на безоблачное будущее. Отличная школа, лучший университет и прибыльная работа в перспективе — разве не это корейская мечта? Но так ли уж она важна? И стоит ли она поломанных жизней? Стоит ли она проданной совести? — Тогда завтра сходим к нему, — Юнги поднялся, Хосок испуганно встрепенулся, сел на постели. — Ты куда? — Пойду поговорю с Ханной, скажу, что ты временно поживёшь у нас. — Что? Я… Юнги не надо, я могу… — Тебе есть куда идти? Нет? Так что замолчи и поблагодари меня, — он обернулся в дверях. — Скоро вернусь, покажу тебе комнату для гостей. Лежа ночью в гостевой спальне, Хосок прислушивался к собственному дыханию. Его сердце билось так, будто он только что пробежал стометровку. Больше всего на свете ему хотелось закрыть глаза и провалится в темноту, увидеть наконец хороший сон. Может, ему даже приснится один из его особенных снов… Хотя думать об этом было странно, когда Юнги находился от него буквально в нескольких метрах — стоило только добежать до выхода из комнаты, пересечь коридор и вот она, заветная дверь. Хосок застонал и накрылся одеялом с головой. Он должен думать совсем о другом. Давон где-то там, совсем одна, он так и не пришёл к ней. Что если без него сестра снова сорвётся, не выдержит добровольного заключения в четырёх стенах? Хосок должен держать удар, заслонить её от мира. И ещё был Чимин, который звонил и звонил ему весь день, но Хосок не находил сил с ним поговорить. Он одинаково не желал слышать и оправдания, и упрёки. Внутри Хосока и так было неспокойно, а слова Чимина могли принести только ещё большую боль. Хосок и сам не заметил, как погрузился в сон, зыбкий и томительный. Во сне он бесконечно блуждал по лабиринту тесных комнат, открывал двери одну за одной, но не находил выхода. Хосок шёл и шёл, ища что-то, чего и сам не мог понять. Он открывал одну дверь, а за спиной захлопывалась другая. На стенах в канделябрах горели голубым огнём свечи, отбрасывая вокруг неверные тени. Хосоку мерещились чудовища по углам. Внезапно с тихим звуком всё потухло, он заметался в темноте, натыкаясь на мебель. Шаги звучали гулко, будто он бежал внутри огромной трубы. Одна запертая дверь, другая, Хосок отчаянно, но безнадёжно дёргал холодные ручки. И вдруг одна из них прокрутилась в ладони, он влетел внутрь и тут же отпрянул. Хосок увидел отца, сидящего на краю кровати, и перед ним худую девочку-подростка. Она плакала, заламывая руки в молитвенном жесте. Тёмные, блестящие волосы падали на её лицо. Отец чуть улыбнулся и положил свою ладонь, похожую в голубоватом свете на жирного паука, ей на голову. Хосок хотел подойти, но ноги не слушались, будто он шагал под водой. Звякнула пряжка ремня, отец встал, брюки соскользнули к коленям, обнажив толстые ноги, покрытые тёмными волосами. Он притянул голову девочки к своему паху. Она уткнулась носом в смятую ткань трусов и дёрнулась в сторону. Огромные воспалённые глаза посмотрели прямо на Хосока. — Нет! — закричал он беззвучно, метнулся вперёд и сел в постели. Сердце бешено заходилось в груди, волосы прилипли к мокрым вискам. Хосок закрыл лицо руками и откинулся обратно на подушку. Его трясло. Засыпать заново было страшно. Не было ничего хуже мысли о том, что он может вернуться в этот синий кошмар. Три шага через коридор, и Хосок негромко поскрёбся в дверь. — Спишь? — свистящим шёпотом спросил он в темноту. — Нет, — так же тихо отозвались из темноты. Вспыхнул совсем тускло ночник в форме малюсенькой лягушки, едва-едва дававший света, чтобы различать силуэты. — Иди сюда. Хосок с удовольствием подчинился приглашающему жесту и скользнул на кровать. Теперь его от Юнги отделяло только тонкое одеяло. — Мне приснился кошмар, — совсем по-детски и будто оправдываясь, пожаловался он. — Я так и понял. Постель пахла мятными конфетами, так похоже на запах самого Юнги. Хосок на несколько секунд уткнулся носом в подушки, медленно вдыхая и выдыхая. Этот аромат внушал спокойствие. — Что тебе снилось? — прошептала темнота голосом Юнги. — Я… я не хочу вспоминать. Просто какая-то смесь из всего случившегося. — Хосок, — Юнги вдруг, отбросив одеяло, обнял его за талию и притянул к себе, уткнулся подбородком в плечо. — Ты, — сказал он с нажимом, — ты ни в чём не виноват. Жизнь так сильно пинает тебя, а ты ещё барахтаешься, одного этого достаточно. Не взваливай на себя слишком много, а то хребет переломится. — А может у меня очень крепкий хребет? — усмехнулся Хосок. Он боялся пошевелиться, вдруг Юнги уберёт руку, его тёплое дыхание больше не защекочет шею так нежно. — Всех на нём не увезёшь. — Расскажи мне лучше, как живут нормальные семьи. — Моя семья далеко не нормальная. — Юнги… — Ладно-ладно, — проворчал Мин, его пальцы перебирали ткань футболки Хосока. — Мама и папа развелись, когда мне было пять. Оба завели новую семью. Мама уехала с новым мужем в Германию, там у меня теперь сводный брат. Папа женился на Ханне, ей было всего двадцать, почти как нам сейчас. Представляешь завести ребёнка в двадцать лет? Причём сразу пятилетку. — Я сам чувствую себя ребёнком… — Вот и я о том же. Но она хорошая. Понимает. — Что? — Просто… понимает. Гораздо больше, чем отец. Слушай, — Юнги приподнялся на локте, его лицо оказалось в каких-то двух десятках сантиметров от Хосока. — Мы можем всё ей рассказать, она точно поможет. Давай? — Прямо сейчас? — Я серьёзно! Ханна точно что-нибудь придумает. — Мы совсем забросили репетиции, а скоро фестиваль… — Хосок, не уходи от темы. Ты согласен, чтобы Ханна помогла или нет? — Не знаю, — флегматично отозвался Хосок. Лицо Юнги было слишком близко, чтобы он мог связно думать. Стоило только протянуть руку, чтобы погладить его по щеке, или самому податься вперёд и коснуться его губ своими губами. Сердце заколотилось втрое сильнее обычного и будто сразу во всём теле. — Я… — задыхаясь выдавил он, — я… вернусь к себе, хорошо? Мне надо… — Хосок? Чон выскользнул из-под руки Юнги и почти свалился на пол. Он выбежал за дверь и метнулся в свою комнату. Взгляд зашарил по стенам, но нигде не было распятия. Хосок просто упал на колени перед кроватью и крепко-крепко, до боли в пальцах, сцепил ладони в молитвенном жесте. — Господи, ты знаешь, что для меня спасительно, помоги мне… и не дай мне грешить пред тобою и погибнуть во грехах моих, ибо я грешен и немощен… Хосок повторял и повторял короткую молитву, пока мог стоять на коленях, пока все мысли о Юнги не оставили его. Он не мог стать таким как отец. Не мог поступить с Юнги так, как отец поступал с Чимином. Он один грешник, он один должен нести свой грех и молить Господа о прощении. Юнги прижался к стене за дверью и слушал тихое бормотание Хосока. Его сердце разрывалось на куски. Мин давил в себе эгоистичный порыв ворваться в комнату и повалить Хосока на пол, покрыть его лицо мелкими быстрыми поцелуями, заставить хоть на минуту забыть его бога. Юнги сжал кулаки, на глазах выступили две злые, горькие слезы. Он молча вернулся в комнату. Оставшаяся ночь была долгой и муторной, Юнги ворочался в постели, и то ему было жарко, то холодно, то неудобно, то жёстко. Десять раз Мин успел перевернуть подушку прохладной стороной, и десять раз она успела заново нагреться от его щеки прежде, чем на него свалился глухой, тяжёлый, как старый пух из разорванного одеяла, сон. Юнги проснулся, когда Ханна вошла, чтобы распахнуть занавески и приоткрыть окно. — Какая у тебя тут духота, здесь же невозможно спать. — А мне нравится, — буркнул Юнги, пряча голову под подушку. — Вставай, не то пропустишь завтрак. — Ага… Юнги нехотя вынул себя из постели и поплёлся в ванную. После продолжительного пребывания под душем, он почувствовал себя чуть больше человеком, а не раздавленным под колёсами машины котом. В кухне пахло чем-то привычным и очень знакомым, от открытой рисоварки поднимался влажный пар, булькала кофеварка. Ханна пританцовывала, виляя худой попкой в обтягивающих джинсах, и пекла толстые американские вафли. Хмурый Юнги подтянул сползающие пижамные штаны и взобрался на стул у барной стойки. Мачеха тут же подсунула ему пару вафель и кувшинчик с клубничным джемом. — Какао? Молоко? Сок? — Кофе, — проворчал Мин, запихивая в рот кусочек, пахнущий маслом и молоком. — И побольше. — Тебе много кофе вредно, — добродушно пожурила Ханна, но всё-таки плеснула ему кофе в большую кружку, щедро сдобрила его сливками и сахаром. — Где Хосок? — А он уже позавтракал. Такой милый юноша, Юнги, — она выразительно приподняла бровь и улыбнулась. — Всё время «спасибо», «пожалуйста», «не могли бы вы вызвать мне такси?». Такой лапочка. Одобряю. — Не понимаю, о чём ты, — заливаясь краской, отозвался Юнги и скрылся за чашкой. — Да ладно, я же слышала, как он к тебе в комнату ночью проскочил, — Ханна выключила плиту и пристроилась напротив пасынка. Наманикюренные ноготки поклацали по столешнице. — Симпатичный, вежливый и не дурак, видимо, раз ты на него запал. Приведи его ещё как-нибудь, хочу чтобы отец тоже на него посмотрел да и вообще надо познакомиться поближе… — Подожди! В смысле «такси»? В смысле «в следующий раз»? Где Хосок? — завопил Юнги, чуть не свалившись со стула. — Ушёл, — растерянно ответила Ханна. — Думала, ты знаешь. — Куда он ушёл?! — Мин перегнулся через стойку и вперился в мачеху, она чуть отодвинулась и процедила: — Мне не докладывал. — Чёрт! Юнги заметался вдоль стойки, размахивая руками, как ветряная мельница. Ханна наблюдала за ним с нескрываемым любопытством, в её глазах прыгали весёлые искорки. — Наверняка ушёл к Чимину, — бормотал Мин. — Один… хотя ведь договаривались. Взял и всё решил сам как всегда. Может… Юнги замер. — Может к чёрту? Пусть сам всё тащит, раз такой независимый? Ханна наклонила голову, как сорока, наблюдая за метаниями Мина, потом вытащила из кармана смартфон. Под её пальцами забулькали, отзываясь, кнопки. — Нет! Я так не могу… но как его теперь найти? Блин! Может, его викарий знает? Чёрт! Где та церковь? Ханна! Да что ты там делаешь?! Прекрати! — Не ори. Иди одевайся, — спокойно велела мачеха. — Я вызвала тебе такси, подъедет через пятнадцать минут. — Я не собираюсь в школу, мне надо отыскать Хосока! Как ты не понимаешь? Ханна вздохнула, мысленно сосчитала до пяти и твердо сказала: — Я вызвала твоему другу такси, Юнги. Я! Алло! У меня есть адрес, куда он уехал. — Ханна… — пролепетал он и одним лёгким прыжком перемахнул стойку. — Ханна! Ты лучшая, Ханна! Он крепко обнял её и даже чуть приподнял. — Задушишь, — прохрипела женщина. — Но ты прав: я лучше всех! Не более чем сорок минут спустя Юнги вышел из такси, сразу наступив в желтовато-серую жижу, бывшую некогда каким-то фруктом. Перед ним возвышалось исписанное граффити почти по самую крышу кирпичное здание. Никакого домофона со списком жильцов у дверей не было. Благо, что Хосок назвал Ханне не только дом, но и квартиру. Юнги потянул на себя скрипучую тяжёлую дверь и заглянул в тёмное, дыхнувшее на него сигаретным дымом и канализацией, нутро. Он сглотнул, неизвестно, что или кто может скрываться там внутри. Вспыхнул фонарик на смартфоне, белый, тусклый кружок света лёг на ступеньки. Ничего страшного он не открыл, только грязноватую серую лестницу. Впереди горел подслеповатый жёлтый глаз — кнопка лифта. Юнги, думая только о Хосоке, стал подниматься. Грохоча и вздрагивая всем телом, лифт вознёс его на шестой этаж и, ещё немного подёргавшись, распахнул двери. Квадратный светильник на потолке мелко жужжал, и этот звук будто ввинчивался в голову Юнги. Он чувствовал себя героем дешёвого слешера, не хватало только вымазанных кровью стен, а за углом мужика с топором. Мин нервно рассмеялся, хотя по спине у него прошёл холодок. Где-то звякнуло стекло, будто распахнули окно. «Всего лишь ветер», — успокаивал себя Юнги. — Где же эта квартира? — впереди на тёмные плитки пола падала узкая белёсая полоска. Юнги поднял глаза, одна из дверей была неплотно закрыта. Лёгкий сквозняк мягко хлопал ей — полсантиметра туда, полсантиметра обратно. Юнги уже собирался двинуться дальше, когда услышал какой-то разговор. — …я не люблю парней… — Мин тут же узнал голос Хосока и, схватившись за ручку двери, замер. Сердце пропустило удар и забилось коротко и часто где-то в горле. — Вот именно. Но я люблю тебя, Хосок-а, — сказал незнакомый голос. — Неправда. — Я влюбился в тебя в тот момент, когда в церкви ты поднял глаза от книги и посмотрел на меня, будто я… будто я… — …ангел… — еле слышно выдохнул Хосок. Мин рванул на себя дверь, каким-то краем сознания удивившись, что она не скрипнула, шагнул внутрь. Его словно ударили под дых, Юнги зашатался и схватился за косяк. Посреди бедно обставленной сумрачной комнаты незнакомый светловолосый парень прижимал к себе Хосока (его Хосока!). Прижимал крепко по-хозяйски, будто имел на это полное право. И целовал! Целовал в нежные, розовые губы, как если бы делал это много, много раз до этого. — Хосок… — тихо проскулил Мин.