Ничего святого

Чимин вдруг посмотрел куда-то ему за спину и усмехнулся. Хосок упёрся руками в грудь Паку и медленно, но решительно отодвинул его от себя, обернулся. — Юнги? — Кажется, я помешал, — ледяным тоном отозвался Мин, успевший взять себя в руки, и по телу Хосока прошла нервная дрожь. Но хуже всего был не тон Юнги, не его застывшая саркастичная улыбочка, а мука в глазах, которую Хосок видел так же явственно, как если бы Мин сам ему обо всём рассказал. — Думал, тебе понадобится помощь… Оказалось, тебе тут уже помогают. Он хрипло рассмеялся и отступил обратно к двери. А Чимин наоборот отвернулся и отошёл к окну, скрестив руки на груди, будто вообще никого и ничего не видел. Хосок в отчаянии глядел то на одного, то на другого. — Юнги, не уходи… Ч-чимин, что это было? — Поцелуй. — Я всё-таки пойду, не хочу влезать в ваши разборки, — Юнги уже толкнул спиной дверь. — Нет, — Хосок прыжком перемахнул через низкий, по колено столик, и оказался рядом с Юнги. Холодные пальцы, будто наручники, вцепились в запястье Мина. — Никуда ты не пойдёшь. Чимин… — Я не хочу… — Юнги, пыхтя, попытался отобрать руку, — здесь… находиться. — Подумал, что застать тебя врасплох — это мой единственный шанс, — Чимин побарабанил себя пальцами по губам, будто ему внезапно захотелось закурить. За окном начинался унылый осенний дождь. — Шанс для чего? — так тихо спросил Хосок, что Юнги даже перестал вырываться. Глядя на Чимина, Чон всё время видел Мина краем глаза так же чётко, как если бы видел кожей. — Уже неважно. — Шанс для чего?! — Шанс… — Чимин отвернулся от окна, оглядел их и грустно улыбнулся, — шанс на то, что ты ответишь мне взаимностью. Но я ошибся. — Конечно, ведь я не могу любить парней. — Правда ли? — Отпусти, — прошипел Юнги почти ему на ухо. — Уходите, — сухо велел Чимин. — И Хосок… на счёт твоего отца… я сделаю, как скажешь. Юнги наконец вырвался из цепких лап Хосока и метнулся в коридор, Чон — следом. Над головами вновь, как назойливая муха, дребезжала лампа. Юнги зашагал по коридору, Хосок не отставал. — Юнги! — Мин молчал, остервенело тыкая на кнопку лифта. Хосок тронул его за плечо. — Юнги. — Ну что?! — в темноте коридора сложно было что-то разглядеть, но Хосок мог поклясться, что в глазах Мина стояли слёзы. — Ты прости, я подумал, что мне лучше самому поговорить с Чимином. Я бы вернулся к тебе. И так было дико неловко, мы всё же говорили про отца, а не про кого-то постороннего. А потом ещё это, — он коснулся своих губ. Юнги издал какой-то то ли всхлип, то ли вздох и бросился к лестнице. — Ты куда? Хосок пролетел за ним несколько пролётов, хватанул за одежду и прижал к стенке. На фоне бугристой от многих перекрашиваний темно-зелёной стены Юнги казался белым почти до призрачного состояния. Он зажмурился. — Ты чего? Лицо Юнги было так близко, и Хосоку в голову как прошлой ночью полезли всякие мысли. Он отбросил инстинктивное желание упасть на колени и молитвой заглушить все низменные желания, раздавить их как мелких насекомых, которые вгрызаются в мозг. Хосок сглотнул, сердце Юнги билось под его растопыренной ладонью. Это от бега, сказал он себе, это от бега. У него возникло странное щекочущее чувство внизу живота. — Ничего, — выдохнул Мин и закрыл глаза. — Ничего. — Слушай, понимаю, всё это странно и неприятно. Тебе приходится вместе со мной копаться в этом… в этом… прости. Из-под сомкнутых век скатились две слезы. — Прости. Я не должен был к тебе приходить. Возвращайся домой, а я поеду к себе. Давон наверняка меня ждёт. В конце концов, нужно посмотреть проблеме в лицо. Юнги, не открывая глаз, покачал головой. — Нет, не уходи. Щекочущее чувство поднялось выше до самой грудной клетки, сердце забилось тяжело, будто кровь загустела и с трудом проходила через предсердия, желудочки, клапаны. Этот оглушительный бой отдавался теперь в ушах. Хосок не слышал ни своих греховных, ни своих праведных мыслей. Слышал только биение своего сердца, видел только лицо Юнги. От слёз у него слиплись ресницы. Хосок раньше не замечал, какие они длинные. Полукружия теней падали на щёки. — Юнги, — очень тихо сказал Хосок и прижался к его груди. — Юнги, посмотри на меня. — Я не могу, — так же неслышно отозвался Мин. — Почему? — Потому… потому что ты… ты не… любишь… — …потому что я не люблю парней, — прошептал Хосок ему в самые губы. И будто что-то неведомое бежало, бежало за ними все эти недели и настигло именно сейчас на грязной площадке между этажами, где от почтовых ящиков пахнет жженой бумагой, а на потолке подпалины. Это неведомое вдруг, как девятибалльный шторм, накрыло их, окатило водой. Хосок обеими руками схватился за Юнги, чувствуя под ладонями жёсткие ребра. Он на секунду замер, почти касаясь губами губ Мина, и нырнул в глубокий колодец. Юнги пискнул и обнял его за плечи. Хосок целовал его неумело, но пылко, будто в первый и последний раз. — Ты ведь не любишь парней, — задыхаясь, выдавил Юнги. — Не люблю, — выдохнул Хосок и снова напал на его губы. Он прижимался теснее и теснее, будто хотел слиться с Юнги, будто прирастал к нему всем телом. Ничего в этот момент не имело значения. Он забыл об отце, о Чимине, даже о Давон. Все они как тени растворились в окружающем полумраке. Существовало только здесь и сейчас, а здесь и сейчас с ним был Юнги и больше никто. Хосок оторвался от его губ и спрятал лицо у Юнги на плече. — Но это не имеет значения. — Что? — переспросил Мин, у которого голова слегка кружилась, будто он всё это время летел то вверх, то вниз на американских горках. — Я не люблю парней, но это не имеет значения, — пробурчал Хосок. Юнги погладил его по всклоченным волосам, с восторгом подумав, что они стоят дыбом, потому что он сам только что ерошил их пальцами. — Ну разумеется. — Я… можно? — Хосок снова приник к его губам, нежно и трепетно, словно боясь навредить. Он касался их коротко, мимолётно. Внутри Юнги поднимался бурлящий фонтан неистовой радости, как бьющая в небо струя шампанского. Газовые пузырьки наполнили его кровь, она побежала по венам быстрее, как бежит, прыгает по порогам весенняя река, освобождённая наконец от сковывающего её льда. — Хосок, — стонал он, — Хосок, Хосок… И совсем не хотелось возвращаться с небес на землю. Земли вовсе больше не существовало, был только Хосок, его губы, нежные руки, сильные плечи, мягкие волосы на затылке, который так уютно, так правильно умещался в ладони Юнги. — Не уходи. — Не уйду. — Ну и где тебя носит?! — телефон разрывался от воплей Давон на другом конце. — Где ты? Я тебе звонила по крайней мере тысячу раз! Хоть разок-то можно было ответить! — Давон, я… — Отец ничего не объяснил, сказал только, что ты ушёл из дома и искать тебя не надо. Он запретил маме звонить в полицию! Вы оба что, с ума сошли? Сын ушёл из дома, а ему плевать! А тебе наплевать на нас всех! Ты подумал о маме вообще?! — Послушай, Давон… — Она места себе не находит, ты понимаешь? Мог бы хотя бы позвонить! А если с тобой что-то уже случилось, а мы не в курсе. Хочешь, чтобы мама попала в больницу? — Давон, помолчи, я всё объясню! — прорвался наконец Хосок, через бесконечный поток упрёков. Он сидел на полу гостевой комнаты в квартире Юнги. Его школьная форма сейчас полоскалась в стиральной машинке — Ханна настояла, а сам Хосок щеголял в уютной плюшевой пижаме Юнги. Штаны заканчивались немного выше, чем следовало, поэтому на всеобщее обозрение выставлялись худые волосатые лодыжки. — Объясняй! Объясняй, а я послушаю, какие у тебя есть оправдания! — Я… — начал было Хосок и понял, что до сих пор не готов рассказать ей всё. Он думал, что с ней будет легче всего, но слова никак не хотели складываться в какие-то более-менее осмысленные фразы. — Это сложно… — Ничего сложного, — уже гораздо спокойнее отозвалась она. — Ты можешь говорить как есть. Не стеклянная, не сломаюсь. — Ты не понимаешь, не знаешь, о чём говоришь. — Хватит беречь меня, младший братец. Выкладывай! — Мне пришлось уйти из дома, потому что… — Хосок только в этот момент задумался, почему же он больше не мог оставаться в родном доме. После разговора с отцом он не пошел завтракать, хотя мама и звала, а переоделся в форму и сделал вид, что идёт в школу. И долго-долго бесцельно шатался по улицам. И за всё время у него просто не было мысли, что можно вернуться домой и… — потому что не мог больше делать вид, что всё в порядке, всё нормально. В нашем доме давно не всё нормально. — Ч-что ты имеешь в виду? — осторожно спросила Давон. — Я кое-что узнал об отце. — И что же? — тихо спросила она, будто боясь услышать ответ. «И правильно боится», — подумал Хосок, ведь её жизнь тоже разделится на до и после. Этого джина не загонишь обратно в бутылку. Он навсегда останется с ними. С годами эта тень потускнеет, из тёмных грозовых туч превратится в серые облака на горизонте, но никогда не исчезнет до конца. — Отец… он… Боже, как в плохом кино или в дурном сне. Отец… — Он педофил, да? — От-откуда ты знаешь? — Видела, — просто ответила она. — Ещё в детстве. Мама отправила меня с обедом для него. Я тогда не очень поняла, что это было. — И? — Он сказал, что всё хорошо, что… он не делает тому мальчику больно, — в голосе Давон не было никаких эмоций. — Отец всегда был неаккуратен. Удивительно, что ты узнал об этом только сейчас. Может, ты и не хотел замечать. — Не говори так! И вообще, почему ты так спокойна? — Потому что уже давно в курсе… я пережила момент осознания, — она задумалась, — года четыре назад. — И ничего мне не сказала? — хрипло возмутился Хосок. Горло сдавило. Каким же слепым идиотом он был. Чимин сказал, что парни из хора сторонились его из-за этого, Давон знала с детства, только его, Хосока, глаза оставались слепы, а уши глухи. Он ни разу не услышал ни шёпота, ни намёка, не видел ничего вокруг. — Не хотела, чтобы ты нёс всю эту дрянь вместе со мной, младший братец. Знала, что ты не сможешь просто забыть. Ты ведь не сделаешь вид, что ничего не было? — ему показалось, что в её голосе проскользнула робкая надежда. — Я… не уверен. — Давай увидимся? Я соскучилась по тебе, братишка. К тому же у тебя, наверное, только школьная форма и есть. Принести тебе джинсы, пижаму, щётку и всё такое? Хосок тихо рассмеялся. — Звучит так, будто я попал в больницу. Но я не болен. Мне кажется, наоборот: впервые чувствую себя здоровым. — Где ты? — У Юнги. — Ясно, — он понял, что Давон улыбается. — Что? — Ничего, — хихикнула она, — напиши мне адрес, я завтра заеду. Но до звонка Давон им пришлось спуститься с небес на землю. Хотя сложно было назвать грязный подъезд небесами, но Хосок будто летел по ступенькам рядом с Юнги. Он не держал Мина за руку, но их ладони то и дело соприкасались, будто каждый боялся стать первым. Наверное, нужно было вызвать такси, но об этом никто не вспомнил. Они молча пошли по узким, грязным улочкам, Юнги смотрел в сторону, а Хосок — только вперёд. Дождь закончился, и между крыш робко проглядывало бледно-голубое небо. Они выбрались на улицу пошире и почище. За спиной Хосока медленно, несмело расправлялись крылья. Они всегда у него были, но он предпочитал ходить, а не летать. Летать — значило отличаться ото всех. И словно с каждым шагом он слышал всё громче шуршание этих крыльев. — Что сказал Чимин? Хосок резко ударился ногами о землю. — Что? — Что он сказал? Мы припрём твоего отца к стенке или нет? — Мы? — Да, я ведь не оставлю тебя против него в одиночестве, — ответил Юнги так, будто это была самая очевидная вещь на свете. — Хосок… — Он остановился, солнце осветило его со спины золотистым ореолом, Чон зажмурился. — Ты не должен тащить всё один. Крылья распахнулись, и Хосок даже удивился, что прохожих не смело в разные стороны. Белоснежные перья засверкали в солнечных лучах. Один широкий взмах, и Хосок оказался высоко в небе, где были только он и Юнги. — Я не дам тебе взвалить всё на себя одного. Хосок на секунду прикусил губу и очень медленно скользнул одной рукой по талии Юнги, а другой обнял за плечи. Он прижался к Мину, уткнувшись носом ему в шею. — Что случилось? — Ничего, — прошептал Хосок. — Всё хорошо. Дома Ханна, когда они вошли, перестала печатать, окинула их оценивающим взглядом и велела не забывать о школе. Юнги сказал, что у него всё под контролем, а когда отец вернётся из командировки, то не будет разочарован. Ханна пожала плечами и вернулась к своему ноутбуку. — Хотелось бы и мне иметь такие же отношения с родителями, — пробормотал Хосок, следуя за Юнги по коридору. — Кто-то назвал бы это равнодушием, но я говорю — доверие. — Поэтому и завидую, — грустно улыбнулся Хосок, — мне такое доверие неизвестно. Они вновь оказались в светлой полупустой комнате Мина. Он уселся на ковер и кивнул Хосоку, чтобы тот пристроился рядом. Но Чон остался стоять. — А мне ты веришь? — Не знаю. — Значит, нет. Почему? Почему ты сомневаешься во мне? — Я… — у Хосока на лице появилось такое выражение, словно у него резко разболелись зубы. Вместо Юнги он смотрел в окно, будто там ему подсказывали правильные ответы. — Я… я не могу тебе нравиться. Правда. Как такое возможно вообще? — О чём ты? — Посмотри на меня и на себя. Такие как ты не влю… не западают на таких, как я. Юнги вздохнул. Из всех замороченных парней на свете ему достался самый проблемный. Он приподнялся и, схватив за рубашку, дёрнул Хосока на себя. Они повалились на пушистый ковёр, похожий на шкуру волшебного зверя. — И какой же я? — усмехнулся Юнги, придавливая Хосока бедром к ковру. Чон дёрнулся раз, другой, а потом замер, застыл, как покойник в гробу, даже руки на груди точно так же сложил. — Ты, — он смотрел в потолок, — ты симпатичный и популярный. Хорошо учишься, играешь в баскетбол. Без тараканов в голове. — Откуда ты знаешь? — Что? — Что я без тараканов? Может, я просто чуть лучше их прячу? — Не дразни меня, Юнги. Я точно знаю, что не могу тебе нравиться. Это просто… просто жалость, да. Точно, ты просто слишком сильно мне сочувствуешь из-за отца. — Сочувствие, да? — губы Юнги почти коснулись уха Хосока, у того по спине побежали мурашки. — Показать тебе мое сочувствие? — Юнги, не надо, — Хосок покраснел до самых волос и постарался оттолкнуть Мина, но тот только теснее прижал его к себе. — Ты, — прошептал Юнги, — ты такой… — Нет, я не такой. Ты пойми, что я совсем тебе не подхожу. Не подхожу ни твоей школьной стороне, ни твоей… рэп-тусовке. — Рэп-тусовке? — рассмеялся Юнги. — Ну, а как ещё назвать твои выступления в ночных клубах и всё такое? — А ничего «такого» и нет, — Мин вдруг погрустнел и даже как будто отодвинулся слегка. В его голосе пропала игривая нотка. — Есть Намджун и редкие выступления с каким-нибудь одним треком, которые он мне устраивает. Ни студий звукозаписи, ни концертов, даже совсем маленьких. Меня… — он смущённо замялся, сел и, не глядя на Хосока, буркнул: — Меня даже на баттлы не берут. Никто, кроме Намджуна. — Почему? — Нос не дорос. — Я думал, — Хосок уселся рядом, почти касаясь его бедра, — у вас там нет никаких правил. Как в кино: если хорошо читаешь, то тебя признают. — Всё не так просто. Нельзя вылезти на сцену и зачитать. Вернее можно, но… как бы это сказать? В тех местах, где так можно, мне выступать не хочется. — Почему же Намджун не поможет? Он ведь твой друг. — «Платон мне друг, но истина дороже», — Юнги поднялся и отошёл окну. — А Намджуну дороже его рэп. — В смысле? — Считает, что я недостаточно серьёзен, недостаточно заинтересован в рэпе. Для него моя музыка — баловство, потому что я не уверен, хочу ли я связать свою жизнь с рэпом. Сейчас я не представляю свою жизнь без музыки, но что будет через год? Через два? Продолжу ли я писать в университете или после него? Не знаю. А для RM рэп — единственная страсть, дело на всю жизнь. Хосок задумчиво изучал белую ножку стола. Неделю назад за обедом отец снова напомнил ему о медфаке и важности поступления именно в Сеульский университет. Хосок кивнул и продолжил ковырять вилкой в тарелке. Он слышал об этом с тех пор, как перешёл в среднюю школу. Всё было решено без него. — А твои родители? — Отец считает, что нужно выбирать что-то понадёжнее, а Ханна говорит, что я сам должен решить. Иногда так хочется, чтобы всё решили за меня. Или чтобы можно было заглянуть в будущее и узнать, какой путь правильный. Добьюсь ли я успеха или присоединюсь к серой массе неудачников? За окном снова расплакался мелкий осенний дождик, в ранних сумерках детская площадка под окном покрылась тонкими лужами. Юнги зябко повёл плечами. — Я, — осторожно отозвался Хосок, — не знаю. — И никто не знает. Это, скорее, вопрос ко Вселенной. Хосок мог бы ответить дурацким клише из фильмов: не попытаешься — не узнаешь, но промолчал. — Я уже столько раз перекрутил это в голове, что скоро сойду с ума, — с досадой продолжал Юнги. — Устал всё время возвращаться к этой мысли. Не могу ничего решить. Он грустно улыбнулся мутному отражению растерянной мордочки Хосока в сером окне. — Не бери в голову, хорошо? Будто это просто мысли вслух. Хосок кивнул, сам не смог бы наскрести немного смелости даже для того, чтобы познакомить Юнги с мамой или официально представить его Давон как… бойфренда? — Я думал, тебе нравится моя сестра, — произнёс Хосок будто самому себе. — Что? — Думал, тебе понравилась Давон. Помнишь, вы так мило общались в магазине твоего дяди? — И что? Она любит старые песни, как и я. — Ну… — краска вновь облила лицо Хосока. Юнги перестал меланхолично гипнотизировать детские качели, щёлкнул выключатель торшера — комната уютно пожелтела. — Ты что? — подозрительно сощурился Мин, в уголках губ наметилась улыбка. — Ты что, ревновал? Ревновал меня к своей сестре? — Ничего подобного, — Хосок прижал холодные ладони к пламенеющим щекам. Юнги быстро оказался рядом и постарался заглянуть в лицо. Хосок притянул колени к груди — спрятался. — Ты ревновал! — восторженно произнёс Юнги, будто ребёнок, получивший заветный подарок. — Ты ревновал и бесился. — Неправда. — Ты по мне с ума сходишь, так я тебе нравлюсь, — мурлыкнул Мин и легонько боднул Чона в плечо. — Ты думал, что мне нравится твоя сестра, поэтому так быстро сбежал. Ты — ревнивый собственник. — Перестань. — Нет уж, дай мне запомнить этот момент, когда оказалось, что скромняжка Чон Хосок от меня без ума. Ты потерял голову из-за меня! Хосок отвернулся в сторону, окончательно закрывшись от Юнги. От неловкости он до боли впился зубами в губу и зажмурился. — Хочешь секрет? — горячо прошептал над ухом Мин. — Я… — Юнги осторожно коснулся руки Хосока, тот дернулся и отодвинулся. Мин сжал ладони в кулаки. — Я ведь тоже тебя ревновал… к каждому столбу, честно-честно. — Врёшь. Щёки Мина вспыхнули. Лучше умереть, чем рассказать о том, как он провёл дни перед свиданием Хосока с Дженни. Лучше наесться пиявок, чем признаться, что места себе не находил. Садясь за клавиши, он только бессмысленно пялился в ноты. И, как ванильная девочка, Юнги сидел у окна и, водя пальцем по холодному стеклу, думал о нём. Будто влюблённая шестиклассница, он бесконечно обновлял инстаграм Дженни, ждал фоток с Хосоком. — Да нет же, я просто лучше умею скрывать свои чувства. Но, Хосок, — Юнги посерьёзнел, не улыбался больше во все тридцать два зуба, — я рад, что ты такой. Ты открытый, чувствительный, никакого двойного дна, понимаешь? — Значит, я простак? — надул губы Хосок. — Все эмоции на поверхности, да? Ты так легко меня читаешь? — Нет же! У тебя в душе нет тёмных пятен, никакой тёмной воды! Ты для меня… — Юнги решительно расцепил его руки и взял ладони в свои, — ну… как цветок. — Цветок? — недоумённо повторил Чон. Юнги смущённо улыбнулся и развернул их открытые ладони вверх. — Да, раскрытый цветок. Бутоны дразнят своей таинственностью, но ведь по-настоящему прекрасны именно распустившиеся цветы. Хосок хихикнул. Ладони у Юнги были горячие и немного влажные, Чон бессознательно переплёл их пальцы. — Ты был прав… У тебя тоже тараканы в голове. — Именно. А из-за тебя у них вообще сплошная вечеринка. — Из-за меня? — вскинул брови Хосок. — Конечно! Хочешь ещё секрет? — Юнги придвинулся так близко, что Хосок смог разглядеть мелкие золотистые крапинки у него на радужке. Он перевёл взгляд на губы — нижняя вся шелушилась. «Он сейчас меня поцелует», — Хосок затаил дыхание. Секунды текли медленно, словно густая медовая капля по чайной ложке. — Я… я тоже по тебе с ума схожу. Хосок закрыл глаза в тот момент, когда Юнги робко прикоснулся к его губам. Его любовь была такой неправильной, запретной, но такой сладкой, как и этот поцелуй. Хосок невольно застонал, тесно прижавшись к груди Юнги в тёплом кольце его рук. «Мне не должно быть так хорошо, — укорял себя Хосок, всё так же плавясь в руках Юнги, как кусочек шоколада на солнце. — Мне не должно быть так хорошо с тобой, потому что потом будет плохо. Мне будет так плохо, когда ты поймёшь, что ошибся, что я вовсе тебе не нужен. Ты уйдёшь, оставив меня собирать себя по кусочкам». Нужно встать и уйти. Хосоку нужно встать и бежать без оглядки, пока не стало слишком поздно. Скоро глупый заяц окончательно запутается в силках, будет вращать красным глазом, выглядывая приближение охотника. Маленькое сердце так бешено колотится, что можно умереть от разрыва. Длинные уши уже заслышали шаги в чаще леса. — Ты чего? — отстранился Юнги. — Ничего, — испуганно выдохнул Хосок и стремительно пересел в кресло. — Там ведь Ханна… что, если она зайдет? Может, лучше порепетируем? — Думаю, Ханна будет не против… нас, к тому же она всегда стучится. Юнги сел на кровать, их глаза оказались на одном уровне. Пушистый ковёр разверзся белой пропастью между ними. Силки ослабли, охотник замешкался, заяц вновь помчался по зелёной траве, мелькая серым комочком меж деревьев. — И всё же… — Что случилось? — сощурился Мин. Хосок зажал ладони между коленями и неловко улыбнулся. Взгляд Юнги прожигал его насквозь. Сердце Хосока сжалось от невысказанной нежности, от желания броситься вперёд, спрятать лицо у него на груди. Нет, лучше он прямо сейчас прекратит падение в бездну под именем Мин Юнги. — Н-ничего. Сыграй мне, — Хосок легко дотронулся до одной из белых клавиш, она отозвалась высокой нотой. Юнги несколько секунд пристально изучал его лицо, а потом кивнул. — Хорошо, если ты так хочешь. Они поменялись местами. Юнги умывающим жестом размял пальцы, взгляд стал острым, внимательным, перебрал папку с нотами. Хосок занял его прежнее место у окна. Вновь по стеклу катились дождевые слёзы, напоминая, что лето закончилось и осень начинает править бал. Мин взял несколько воздушных аккордов, будто пробовал воду. Руки в полную силу опустились на клавиши, зазвучали первые ноты, другая мелодия, незнакомая. Хосоку показалось, что лёгкий ветерок играет с опавшими листьями на дорожке парка, они кружатся спиральным хороводом, всё выше-выше. Ветер становится сильнее, листья стремительно улетают в небо. Хосока подхватывает бешеный смерч, поднимает над землёй как куклу. В этом кружении есть что-то опасное и захватывающее. Сердце — птица, трепещущая в груди и бесстрашно рвущаяся ввысь. Птица не знает, как опасно — летать слишком высоко, слишком смело. До самого верха дотянулась нота, затем обрушилась вниз, как водопад, и разбилась о камни. Хосок сжал руки в кулаки и выдавил: — Зачем ты так? — Ты ведь хотел, чтобы я сыграл. — Я хотел… — Чон незаметно смахнул выступившую в уголке глаза слезу, — хотел нашу песню. А что ты сыграл? — Тебе не понравилось? — с печалью в голосе ответил Юнги. Он сгорбился на стуле, подняв плечи к ушам. — Мне не могло не понравиться. «Да, ты сделал мне больно, но так, что мне понравилось». — Тогда в чём дело? — Ни в чём, я пойду к себе, хорошо? Нужно выспаться перед школой. Юнги пожал плечами, бросив взгляд в окно: там ещё даже не стемнело. — Что значит: «пойдём в школу по-отдельности»? — нахмурился Юнги, не донеся до рта ложку с рисом, белый комок шлёпнулся обратно в пиалу. — Ты стесняешься или что? — Не стесняюсь, но будет неудобно. Сидя за стойкой на высоком стуле, Хосок повел плечами и тут же почувствовал запах мяты, запах Юнги. После стирки вся его одежда пахла как Юнги. — Неудобно спать на потолке — одеяло падает. От запаха немного кружилась голова, а внутри всё мелко-мелко дрожало так, что пальцы на ногах поджимались. — Мы не можем ни с того, ни с сего прийти вместе, мы живём в противоположных сторонах. Вариант «встретились по дороге» — не вариант. — Да кому есть дело? — вскочил с места Юнги и резко распахнул дверцу холодильника, будто надеялся найти ответ внутри. Прохладное молоко полилось в мгновенно запотевший стакан. — Мне, — твёрдо отозвался Хосок. — Мне есть дело. — Но почему? Почему? — всплеснул руками Юнги. — Ты… ты правда меня стесняешься? Или может… себя? — Я просто не такой храбрый, как ты. Юнги покусал верхнюю губу, задумчиво глядя, как Хосок рисует что-то на влажном боку стакана. Его тёмная чёлка падала на глаза, в вороте рубашки поблёскивала серебряная цепочка — если спуститься по ней, то найдёшь скромный простой крестик. «Почему я не могу читать в твоей душе так же легко, как в других?» — Ладно, если ты так хочешь, то пускай. Ханна высадит тебя в квартале от школы, идёт? — Да, спасибо. Юнги протянул руку, будто хотел коснуться его, но застыл на полпути. Хосок поглядел исподлобья, Мин неловко покашлял в кулак и взялся убирать со стойки. Зашумела вода в раковине, зазвякала посуда на сушилке. Хосок соскользнул со стула и неслышно подкрался к Мину. Он ставил на скуле Юнги быстрый невинный поцелуй и, покраснев, сбежал. Лило как из ведра, крупные капли разбивались об асфальт, обдавая брызгами, будто дождь шёл не только сверху, но и снизу. Ветер, свистя и подвывая, забирался под куртку, пиджак и рубашку — под все три слоя одежды. За какой-то квартал Хосок продрог до костей, влажные, красные пальцы судорожно сжимали ручку зонтика. Он влился в поток школьников, проходящих сквозь ворота. Кто-то хихикнул сбоку, Хосок обернулся, девчонки, даже не заметив его, обсуждали что-то между собой. Краем глаза уловил чьё-то движение — одноклассник помахал другу через двор. Вокруг так много было взглядов, жестов, звуков. Все знают! Нет! Никто не знает! Никто не мог ни о чем знать, их никто не видел. Только если Юнги не разболтал… Юнги!.. Хосоку хотелось сжаться в комок и исчезнуть, стать невидимкой. Он опустил зонтик ниже, почти ударяясь головой о спицы. Под ногами неожиданно появлялись лужи, в кроссовках уже хлюпало. К крыльцу поток студентов сужался, становился плотнее, Хосок поднял зонт, с него кому-то на плечо потекло, на самого Чона тоже капало с чужого. Вдруг он увидел знакомую широкую спину и почти побежал вперёд, увязая в толпе. — Чонгук! Чон на секунду обернулся, а затем пошел дальше, словно не слышал. — Чонгук! — Хосок заспешил, оскальзываясь на мокрой лестнице. Девчонка рядом зашипела и выругалась, когда он наступил ей на ногу. Наконец, Хосок протиснулся в двери, в лицо дохнуло сухостью и теплом. Он встряхнул зонт и скорее скинул промокшую куртку. Нагнал он друга уже около класса. — Чонгук, — до звонка на урок оставалось ещё много времени, коридор был заполнен людьми. Чонгук окинул Хосока таким тяжёлым взглядом, будто приковал к месту. — Я не хочу говорить. — Чонгук, что случилось? — Что? Может быть, то, что ты не отвечал на мои звонки? Или то, что ты исчез из дома и непонятно где провёл две последние ночи? Ты мне так ничего и не объяснил! — Чонгук возвышался над всеми, как башня над домишками. С каждой секундой свидетелей спектакля становилось всё больше. Ещё бы, звезда баскетбола ссорится посреди коридора с лучшим другом — вот это номер, веселее, чем в цирке. — Давай отойдём, — прошептал Хосок, умоляюще заглядывая ему в глаза. Чонгук смерил его долгим взглядом, помедлил и кивнул. У автомата с напитками толкалась парочка первокурсниц, но они с хихиканьем убежали, стоило Чонгуку цыкнуть и дёрнуть подбородком в сторону. — Ну так что? — он бросил в автомат пару монеток, в отсек снизу выпало клубничное молоко. — Ты созрел, чтобы всё мне рассказать? — Я… — Хосок вздохнул, собираясь с силами. Почему рассказывать Юнги было намного легче? Чонгук нарочно хмурил брови, но в его глазах была только тревога. Хосок привалился лбом к его плечу и тихо сказал: — Я увидел кое-что. Отца. Он изменял маме. С парнем. — Ч… — Нет, не перебивай. Они были в его кабинете — он и парень из церковного хора, — Чонгук над ухом издал какой-то странный звук, будто подавился воздухом. — Я не знаю, что делать. Мама ещё не знает. Рассказал Давон. — Блять, слишком много информации за тридцать секунд. Но это же… — Чонгук рассеянно похлопал его по плечу коробочкой с молоком. — Какой-то пиздец! — Да. И он знает, что я его видел. Сказал, если расскажу, то не видать мне частной школы, а Давон — университета. — Вот ублюдок! Бух! С негромким хлопком лопнула в кулаке Чонгука коробочка молока. — Ах ты, блять! — розовая жидкость потекла у него по пальцам. Он брезгливо тряхнул ладонью, на полу расползалась сладкая лужа. Чонгук закинул ещё монет, выпала пачка салфеток. — Твою мать! Хосок растерянно следил, как молочное море подбирается к его грязным кроссовкам. — Пойдём, пока нас уборщица не застукала, а? — Я был у Юнги. — Умеешь менять тему. Вы теперь такие хорошие друзья? Когда ты сказал, что найдёшь, где переночевать, я не думал, что пойдёшь к нему. — Мы… — Хосок снова привалился к его плечу и прошептал в подмышку, — не друзья. Я… мы… — Что вы? Не друзья, а кто? Инопланетяне? Коллеги? Партнёры по бизнесу? Любовники? — Да. — Что «да»? — Чонгук схватил Хосока за плечи, пачкая школьный пиджак белыми разводами, тот уставился в пол, краснея как мак. — Хосок! Тебе плохо? Говори уже по-человечески! Я нихрена не понимаю. — Тише. Я тоже. — Не могу я тише! Говори! Что может быть хуже, чем твой отец?! Вы что, теперь подельники? Соучастники преступления? Замочили кого-то на пару? — Мы… не знаю, как это назвать. Я вроде как… поцеловал его. Чонгук онемел, уставившись в пространство. Молоко капало с руки на пол, лужа расползалась всё шире, они уже стояли в липкой жиже. Хосок переступил ногами на месте, подёргал друга за рукав. — Эм, Чонгук… — Я в порядке, — растерянно пробормотал тот. — В порядке. — Уверен? — Говорил мне Намджун, а я не поверил. — Что говорил? — Что ты смотришь на Юнги не так, как другие парни, и не так, как на других парней. Он заметил во время выступления в клубе. — Намджун? — Потому что он тоже… как бы… в вашем «клубе». Черт! Я проиграл ему сто тысяч вон! Ну бля! — Вы там ставки делали? — Я же не знал, что ты, и правда… ну, ты понял. Из этих. Сил злиться ещё и на Чонгука не осталось, Хосок только вздохнул и махнул рукой. — Я ещё сам не уверен, что я «из этих». — Ладно, пойдём уже в класс, а то скоро звонок, — Чонгук закинул руку Хосоку на плечо. Из тени эркера, спрятанного за автоматами, выглянула хитрая девичья мордочка. Тёмные глаза, полные злого веселья, проводили парочку по коридору.