Ничего святого

Раздался свисток, все в спортзале замерли, словно злая ведьма внезапно взмахнула своей метлой и произнесла заклинание. Хосок пролистал свой альбом, он давно в него не заглядывал. Замелькали лица: знакомые или совсем чужие. Перед ним оказался лист с Юнги, Хосок украдкой взглянул на оригинал. Баскетболисты собрались кружком вокруг тренера Юн, Мин стоял, опёршись руками о колени. У него было до того серьёзное лицо, что Хосок невольно тихо рассмеялся. Как же хорошо было не скрывать ничего хотя бы от самого себя. И как же было здорово, что Чонгук тоже в этом клубе, не нужно выдумывать предлоги, чтобы сидеть на пороге спортзала и глазеть, глазеть. — Я хочу рисовать тебя потому, — прошептал Хосок, — потому что люблю. Во всём непроглядном мраке, откуда не видно правильного пути, Юнги оставался светлым пятном, светлячком на фоне туманного неба. Он дёрнул головой, откидывая со лба мятные волосы, и поймал взгляд Хосока, улыбнулся. Улыбнулся так, будто это для него привычно, знакомо, словно у них так заведено: переглядываться, улыбаться, подмигивать. Хосок прижал ладонь к груди, сердце билось в три раза быстрее. Но сказка со счастливым концом — не про него. Юнги, солнечный и весёлый — герой из другой истории, в которой Хосоку нет места. Невозможно просто поверить, что ты достоин счастья. Для таких, как он, у Бога нет ни ответов, ни шанса на «долго и счастливо». — Привет. Хосок вздрогнул и обернулся. Дженни, скрестив ноги, опустилась на пол напротив. — Привет, — настороженно ответил он. Она помолчала, наблюдая за тренировкой. Парни, как стадо молодых слонов, носились по залу, скрипя кроссовками, делая странные пассы руками. — Мне стоило догадаться сразу, — сказала Дженни. Её голос звучал непривычно, не так быстро, не так громко, как трещотка. — О… чём? Желудок Хосока будто выворачивали наизнанку, во рту появился вкус горечи. Он стиснул в пальцах края альбома. — Я ведь видела рисунки, — словно сама себе продолжала она. — Но я подумала, что это ерунда. Двадцать первый век, подумала я, никто не стал бы скрывать такое. Хосок сглотнул, Дженни посмотрела на него с жалостью и лёгким, как пыльный налёт, презрением. — Я, наверное, влюбилась в тебя, вот и вела себя, как сумасшедшая. — Ты… что? — Знаю, что веду себя иногда, как рыба-прилипала. Но ты, правда, не смотрел на меня как другие парни, будто я кусок мяса, который охота сожрать. Ты будто даже слушал меня. Это было… необычно. Он вспыхнул от стыда. — Я не знала, что заставляю тебя идти со мной на свидание и всё остальное, хотя, скажем честно, ты не очень-то сопротивлялся. Если будешь таким мямлей, кто-нибудь позубастее утащит тебя замуж, даже пикнуть не успеешь. Боже, — она посмотрела на него и прыснула от смеха, — какой же я была дурой! У тебя же всё на лице написано! Хосок, как рыба, выброшенная на берег, только открывал и закрывал рот. — Я… я не понимаю. — Ну хватит, Хосок, я всё знаю. И знаешь что? Мне даже стало легче. Я всё-таки девушка, и мне было обидно, что ты сбежал, что мои чары не сработали. А теперь оказалось, что они и не могли сработать, раз ты дрочишь на парней. — Я… что? — тупо переспросил Хосок. — Может, не на всех парней, а только на парней в баскетбольной форме. На парней с волосами цвета морской волны, — она расплылась в понимающей улыбке. — Да ладно тебе, он, и правда, секси. — Дженни, — начал Хосок и замолк, не зная, что сказать. — Я… прости. — Какой уж теперь смысл? Ты должен был сразу мне сказать. — Нет, — вдруг жёстко сказал он, — не должен. Это моё дело. Не знаю, откуда ты узнала обо всём, но… — Да ладно, я могила. Ты, — её голос слегка дрогнул, брови нервно дёрнулись, — очень… обидел меня, но, поверь, твоя личная жизнь останется личной. — Спасибо. — Ты пудрил мне мозги, а я, смотри, веду себя, как святая. Из-за твоих игр я уж думала, что чокнулась. — Прости меня, — он осторожно пожал её руку. — Я не хотел обижать тебя или кого-то ещё. Прости. Не думал, что так всё обернётся. — Ладно, я пойду, — она легко поднялась на ноги. — Будем друзьям? — Нет, — Дженни грустно улыбнулась. — Не думаю, что готова. Она, чуть покачивая бёдрами, будто танцуя, пошла по краю зала к менеджеру команды. Хосок решил, что всё закончилось лучше, чем он предполагал. С красного края зонтика дождь скатывался в лужу, Чонгук рассеянно наблюдал за расходящимися по воде кругами. Хосок, запрокинув голову, мечтательно оглядывал высокий пожелтевший дуб, будто на нём внезапно выросли не жёлуди, а груши. — Может, пойдём домой? — Чонгук пошаркал ногой по мокрому асфальту, покрутил в руках смартфон, посмотрел на время. — Иди, мне надо дождаться Юнги. — Снова будешь ночевать у него? Хосок кивнул. У него на лице оставалось то же дурацкое выражение лица: затуманенный взгляд, лёгкая полуулыбка на губах. Он не замечал, как холодный ветер треплет полы его лёгкой куртки. — Ага. — Разве ты не собираешься разобраться с проблемами? — Собираюсь. — Тогда почему прячешься за спину Юнги? Он за тебя с отцом не разберётся. Трусишь? Хосок вздрогнул и оглянулся на друга. — Я сделаю то, что нужно, и когда будет нужно. Юнги тут ни при чём. Чонгук коснулся его предплечья и грустно улыбнулся. Хосок в жизни не видел его таким серьёзным. — Надеюсь, что так. Позаботься о маме, о сестре и о себе, конечно. Я… ещё раз прости, что я не замечал, как тебе тяжело. Представить себе не могу, каково это, но если что… ты знай, что я… — Я знаю, где тебя искать. — Конечно. — Парни, — Юнги, только появившийся из дверей школы, переводил удивлённый взгляд с одного на другого, — у вас тут момент мужского единения? Я помешал? Чонгук рассмеялся и хлопнул Мина по плечу. — Ни капли, можешь присоединиться к нашему душеизлиянию. — Порыдаем друг у друга на плече? — Если ты предпочитаешь такие развлечения, то, конечно, можно, но я бы хотел пообедать. — Тогда идём. Они без труда заняли столик в любимом ресторанчике, обеденное время давно закончилось, а офисные клерки ещё не освободились. Продрогшие от осеннего ветра и мокрые от дождя они тут же потребовали горячего кофе, супу с клёцками, мяса и вообще половину меню. Пухлощёкая хозяйка, посмеиваясь, обещала поторопиться. Пока ждали заказ, Юнги, не стесняясь, любовался Хосоком, а тот только прятал глаза и краснел, Чонгук выскользнул на улицу. Капли барабанили по жестяной крыше, отбивая громкую, нескладную мелодию. Он разблокировал телефон и набрал номер подписанный просто «она». — Привет. — Привет, вы помирились? — Так хочу тебя увидеть, — внезапно охрипшим голосом сказал он. — Ты видел, — рассмеялась она. — Не говори, что не смотрел на меня сегодня. — Откуда ты знаешь? Глаза на затылке? — Ты не ответил. — Ты тоже. — Нет у меня глаз на затылке, но ты так пялился, что почти прожёг во мне дыру. Будь осторожнее. — Да никто не узнает, а если и увидят, то решат, что я просто безответно влюблённый идиот. И они будут правы, я и есть влюблённый идиот. — Перестань, — смущённо пробормотала она. — И пожалуйста, всё же будь осторожнее. — Я постараюсь, хотя перестать смотреть на тебя… очень, очень тяжело. Ты придёшь вечером? — Вы помирились? — Он мой лучший друг, не могу долго на него обижаться. Если хочешь подробностей, приходи вечером. Она вздохнула. — Я… — Не говори «нет»‎, — в голосе Чонгука проскользнули умоляющие нотки, он сжал свободную руку в кулак. — Прошу, приходи. — Хорошо, — прошептала она сдавленно и повесила трубку. К вечеру облака из белёсых превратились в густо-серые со свинцовыми пятнами, дождь обильно поливал улицы, дома, бил по сгорбленным спинам спешащих укрыться прохожих. Лужи разливались как реки, как мутные, коричневатые океаны. Хосок пристроился с телефоном в мягком кресле у панорамного окна. По эту сторону стекла комнату заливал мягкий, тёплый свет люстры, блики, как солнечные зайчики, ложились на мебель, на пол. Юнги сидел на ковре, положив голову на бедро Хосока, и быстро-быстро печатал на ноутбуке доклад по биологии. — Давон написала, что уже подъезжает. Через пару минут поднимется. — Мне уйти? — Зачем? — Думал, ты захочешь поговорить с ней наедине. Хосок пожал плечами, а Юнги отложил ноутубук, посмотрел на Чона снизу вверх. — Или мне остаться? Он снова дёрнул плечами и отвернулся к окну, будто видел что-то за серой пеленой дождя. Но там только вдалеке мигала красными огоньками телебашня. — Пойду, поставлю чайник, — Юнги потрепал его по плечу и вышел. Через несколько минут хлопнула входная дверь, из коридора послышались голоса. Хосок обернулся, когда Давон вошла в комнату, бросила сумку с его вещами у дверей. — Привет... — Плохо выглядишь, сестрёнка. Он заметил жёлтые пятна на висках, тонкая кожа под глазами посинела, влажные волосы как будто потускнели и облепили лицо тонкой чёрной сеткой. Она улыбнулась одними губами, но из глаз, красных от порванных капилляров, сквозила тоска. — Я тоже хочу сбежать, — присела на диван напротив, скрестив ноги в лодыжках. — Хочу напиться, потанцевать, забыть обо всём. Но я ведь… обещала, поэтому держусь. — Ты молодец. — Знаю, — невесело отозвалась Давон. — Что-то случилось? Что-то с мамой? — Нет, — она безучастно разглядывала свои руки. — Ничего не случилось. Только ты нас бросил с этим уродом. С этим… с этим монстром! Он каждый день возвращается домой, маму целует, пытается меня обнять! А мне тошно, понимаешь? Меня наизнанку выворачивает, когда он ко мне прикасается! — Давон… — А ты сидишь тут под защитой своего ненаглядного, будто принцесса в башне. Глядишь на всех с высоты, а мы там, внизу! — Зачем ты так? — Потому что ты выглядишь как влюблённый дурак. Только и мечтаешь о своём мачо. Похоже, Юнги волнует тебя больше, чем семья. Как же я? Как же мама? — Какая муха тебя укусила? Юнги тут вообще ни при чём. — Правда, что ли? Побуду твоей совестью, раз настоящая спит и видит сны об этом милом, голубоволосом парне. Сожми яйца в кулак и сделай то, что должен. — Папа не маньяк-убийца, они ничего не сделает ни тебе, ни тем более маме. А ты говоришь так, будто он собирается всех поубивать. Я же сказал: завтра. Викарий Чхве дал мне отсрочку до завтра. — Чем дольше ты прячешь голову в песок, тем больше людей пострадает! Он, сука, педофил! Разве не так? — Так, конечно, так. Но сейчас не время. — А когда время? Когда наступит твоё время, может быть уже поздно. Ты думаешь, отец станет сидеть сложа руки и покорно дожидаться, пока ты созреешь? Он так просто не сдастся. — Откуда тебе знать? — Открой глаза! Он уже угрожал тебе, мне, маме. И он не остановится, не захочет терять своё положение. — Он думает, что напугал меня. Думает, буду молчать. — Вот именно. А пока ты молчишь, то играешь ему на руку. Разве тебя не спросят: почему ты не пошел прямо в полицию? Нам не будет легко, как ты не понимаешь?! Всё не решится одним разговором с мамой. — Я… — Хосок замолк. В глубине души он действительно рассчитывал, что после завтрашнего разговора всё и закончится. Дальше это будет не его дело, дальше пусть всё разрешится как-нибудь само. Он просто хочет вернуться в школу, поучаствовать в фестивале с Юнги и… поцеловать его во время вечернего фейерверка в темноте, когда небо будет раскрашено разными цветами, а в воздухе будет стоять запах пороха. — Ты не понимаешь! Он… он чудовище! Не удивлюсь, если он потащит нас всех за собой на дно. — Папа не тайфун Глория! — Конечно! Он хуже! Он!.. — она зажала рот рукой и отвернулась. — Давон, — Хосок обнял её трясущиеся плечи, — не плачь! Пожалуйста, не плачь! Прошу, не надо. Она повернулась, уткнулась мокрым носом ему в шею, задыхаясь от слёз, попросила: — Мне страшно. П-пойдём домой. Возвращайся со мной, пожалуйста. Несмотря на незначительную разницу, она всегда была для него старшей сестрой, сильной и умной. Она не унывала, не расстраивалась по пустякам, даже почти не болела. Хосок крепко обнял Давон за плечи, теперь показавшиеся ему неожиданно хрупкими. Только сейчас он заметил, что стал на полголовы выше и в полтора раза шире, она помещалась в его руках, как птичка в ладони. — Ты была моим личным супергероем. — Что? — В детстве, помнишь, дети в воскресной школе меня задирали? Давон покивала. — Да, приставали ко мне, смеялись, а ты заступалась. Я был маленьким плаксой, а ты — моим героем. — Мне тоже было страшно, но я ведь твоя старшая сестра. — Реб… — Юнги замер на пороге, поймав предостерегающий взгляд Хосока. Он держал в руках поднос с чайником и чашками. — А сейчас ты мне нужен, поэтому пойдём. Пойдём домой прямо сейчас. — Собираешься уходить? — растерянно переспросил Юнги. — Он должен! — воскликнула Давон, резко обернувшись. — Он должен вернуться со мной домой! Юнги вздрогнул, чашки звякнули на подносе. — Он никому ничего не должен. — Ради меня, ради мамы! Сам знаешь, что нельзя вечно прятаться. — Давон, — предостерегающе сказал Юнги, тёплые глаза заиндевели. Хосок загородил её плечом и решительно посмотрел Мину в лицо, губы сошлись в тонкую полоску. — Юнги, нет. — Что? — Она права, ты — нет. Я должен. — Хосок! — Я должен. Прости, мы уходим. Юнги вздохнул и посторонился. — Если ты так хочешь, — тихо сказал он, когда они проходили мимо. Хосок, одной рукой обнимая Давон, другой подхватил сумку с вещами и кивнул. — Не провожай, мы справимся, — выдавил он. От слёз щипало глаза, Хосок укусил щёку изнутри. Не было сил посмотреть в расстроенное лицо Юнги, не было сил даже попрощаться, обнять его напоследок. — Хосок, — умоляюще прошелестел Мин. Хосок крепче сжал руку Давон. — Не надо. Солнечные лучи робко коснулись подоконника, в стекле отразилось бледное, осунувшееся лицо Хосока. Он прислонился лбом к окну, в саду за ночь какой-то невидимка растряс все яблони, и теперь их плоды, алые, налитые соком, дремали на сине-зелёной траве, покрытой холодной звенящей росой. Хосок не спал с тех пор, как он и Давон прокрались в дом прошлым вечером. Он то и дело задрёмывал на стуле, но вздрагивал и просыпался, как только голова падала на грудь. Хосок ждал, когда Ходжин, всегда встававшая раньше всех, выйдет в сад собрать опавшие яблоки. Он хотел увидеть её до того, как встанет отец. Давон лежала на кровати в глубине комнаты, с вечера отказавшись уходить в свою. Она тихо дышала, обняв обеими руками подушку. Заснула, несмотря на то, что обещала развлекать его разговорами всю ночь. Он расспрашивал о её ночных вылазках, об ЭрДжейе. — Я же говорила, с ним просто было весело. Никаких запретов или правил. Ничего, понимаешь? Хоть голой ходи, всем плевать. — А как же наркотики? — Он принимал, конечно, вернее и сейчас принимает. Но я же не дура. Он предложил, я отказалась, тема закрыта. Я знаю, о чём ты думаешь, братишка. — И о чём же? — Такие, как он, находят богатеньких идиоток и подсаживают их на наркоту, чтобы трахать и тянуть деньги, а потом кидают, когда те перестают платить или давать. Мне просто повезло. Раз в жизни мне повезло. — Хочешь сказать, он не хотел твоих денег? — Думаю, что ЭрДжей достаточно тупой, чтобы не знать о наших деньгах. Он же видел, что наличности у меня почти не водилось. А если ты спросишь насчёт секса, то я отвечу: это уже не твоё дело, младший. Сон сморил её до рассвета. На осунувшемся бледном лице выделялись только чёрные густые ресницы. Во сне Давон мелко вздрагивала, но не просыпалась. В воздухе застыл густой, маслянистый запах беды. Хосок потёр грудь ладонью, внутри было тревожно. Наконец, на каменной дорожке появилась фигура в знакомом хлопковом платье и фартуке. Она несла в руках лёгкую плетёную корзинку. Хосок соскользнул с подоконника и поспешил разбудить сестру. — Идём, — тихо сказал он, а Давон будто только этого и ждала — тут же открыла глаза и села на кровати. — Пора? Он кивнул. На лестнице Давон осторожно взяла его за руку: — Всё будет хорошо? — Не волнуйся. Они вошли в кухню, из крана с шумом вырывалась вода, разбиваясь круглые, как на подбор яблоки, раковина была полна свежих плодов. Ходжин ловко и быстро нарезала их дольками и отправляла в большую кастрюлю. — Мам. Она вздрогнула и обернулась. — Ох! Напугали! Хосок?! — Привет, мам, — он вяло помахал, а она вдруг уронила нож в раковину и бросилась ему на шею. — Ты вернулся! — мокрые поцелуи посыпались ему на щёки. — Где ты был, Хосок?! Господи, как я переживала! — Мам? — опешил он. — Никогда больше так не делай, слышишь? Никогда! Вы с отцом что, поссорились? Почему он запретил тебя искать? Что ты наделал, сынок? — Мам, — снова начала Давон и замолчала, почти упала на стул, будто её оставили последние силы. — Хосок ничего плохого не делал. — Что такое? Ты снова заболела? Поедем в больницу? — Нет, я не заболела. — Мама, сядь, пожалуйста, — негромко, но твердо велел Хосок, тоже присаживаясь напротив Давон. — Да что с вами обоими такое? — Ходжин смотрела то на одного, то на другого. — Мы… тебе нужно кое-что узнать. Об отце. — Хосок, ты меня пугаешь. — Понимаю, но выслушай, пожалуйста. Пару дней назад я вечером решил зайти к викарию Чхве… Она слушала внимательно и чем дольше слушала, тем сильнее хмурилась. Сухие руки до скрипа сжимали край фартука. Обычно спокойное выражение лица сменилось растерянностью ребёнка. — Нет, — пролепетала она тихо, сама себе под нос. — Нет... не может быть. — Это правда! — хором воскликнули брат и сестра. — Не могу поверить. Двадцать лет совместной жизни... Двадцать лет я ничего не замечала, — хрипло бормотала она. — Мам, — Хосок дотронулся до её ладони, Ходжин вздрогнула, посмотрела на сына. — Ты не виновата. — Как?! Почему? Двадцать лет бок о бок... я была слепа. А может, просто не хотела замечать? Как я могла жить с ним? А как же... как же... Бог? Давон отвернулась, в глазах матери стояли слёзы. — Ваш отец предал не только вас, меня, но Бога! Растоптал всё, во что верил. И если это правда, значит, — она замолчала, посмотрела сначала на сына, потом на дочь. — Значит, нужно что-то делать. Тот мальчик... — Чимин? — Да, ты говорил с ним после... после...? — Ходжин судорожно вздохнула, запрокинула голову, загоняя слёзы обратно. — П-после инцидента. Хосок кивнул. Он проснулся и в первое мгновение не мог понять, где находится. Незнакомую комнату освещал сероватый свет сквозь газовую белую тюль. В кухне Ханна пила кофе, одновременно замешивая тесто, телевизор бубнил утренние новости. — Привет, — она улыбнулась. — Хочешь вафли? Решила вас побаловать. Кажется, время у тебя выдалось тяжёлое. Ты не подумай, я не подслушивала, просто вид у тебя вчера был такой... — Да, спасибо, госпожа... эм... — вклинился он, забираясь на высокий стул. — Просто Ханна, умоляю тебя. Кто-то скажет, что я слишком либеральничаю, но, думаю, нам есть, что перенять от наших соседей на востоке. Чаю? Какао? — Если с вафлями, то только какао. Пожалуйста. — Я тоже так думаю, — рассмеялась она и поставила перед ним кружку и тарелку. — Не против моей компании? — Нет-нет. Ханна присела напротив, смерила его задумчивым взглядом и снова расплылась в улыбке. — Знаешь, Юнги говорил о тебе? — Рассказывал про фестиваль? — И про это тоже, — её глаза блеснули любопытством. — Вы, мальчики, похоже, сблизились, да? Я так рада, что у Юнги наконец кто-то появился. — Эм... Юнги... хороший друг. — Друг, да? — Ханна отпила из чашки, облизнула уголок рта. — А мне казалось... Ты смотришь на него, он — на тебя. Но взглядами вы никак не встретитесь. И оба так мило стесняетесь. — Что? — Ничего-ничего, просто глупости всякие. Юнги говорил о тебе, много говорил, вот я и напридумывала себе невесть что. Ну, ты понимаешь, — подмигнула она. — Н-не понимаю, — Хосок покраснел и спрятался за кружкой с какао. Ханна усмехнулась и стала убирать со стола. — Спасибо, было вкусно. — Пустяки. Слушай, и я, и отец Юнги — современные люди, в конце концов, на дворе двадцать первый век. Мы не какие-то закостенелые пенсионеры, которые выгонят его из дома в случае, если вы всё же решите... выйти из шкафа. — Я не... не уверен, что правильно всё понимаю. — А ты подумай, — она дружески потрепала его по волосам. — Я... Ханна, у меня есть с утра дело. Не могли бы вы вызвать мне такси? Сорок минут спустя Хосок постучал в дверь Чимина. Тот открыл и замер, схватившись за косяк. — Привет, — неловко махнул рукой Хосок. — П-привет, — отозвался Чимин куда-то в пол. — Не думал, что ещё когда-нибудь тебя увижу. — Почему? — Из-за того, что сделал. Ты не отвечал на звонки, поэтому я перестал надеяться... — Не понимаю. — Ты же сам всё видел. Я ужасен. Я не хотел, чтобы ты узнал о таком, Хосок, — Чимин, чуть не плача, умоляюще заглянул ему в глаза. — Прости меня. Знаю, что это невозможно. Но хоть попытайся. — Чимин, — Хосок шагнул вперёд, будто собирался обнять его, но остановился. Бледное лицо Чимина оказалось прямо перед ним, так что можно было пересчитать все реснички и родинки. Грудь часто вздымалась под тонкой белой майкой. — Чимин... — Да? — Это мне стоило бы просить прощения. Не ты чудовище, а мой отец. Мне так жаль, что тебе пришлось пережить такое. Прости, я трус... Боялся услышать твой голос, увидеть, что он... что он причинил тебе боль. — Хосок закрыл глаза, чтобы не видеть больше искажённое болью лицо. — Не могу перестать представлять, как он прикасался к тебе. Тёплая ладонь легла ему на щёку, большой палец слегка погладил скулу. — О, Хосок... боюсь, ты возненавидишь меня. Но я сам пытался соблазнить твоего отца. — Что? — Чон резко распахнул глаза и отшатнулся обратно в коридор. — Нет, не может быть! — Сядь, пожалуйста, — Чимин посторонился и указал на низкий столик посреди комнаты. Хосок помедлил, сверля Пака взглядом, затем на ватных ногах опустился на пол. Чимин с тоской глянул в сторону балкона, над пепельницей понималась тонкая струйка дыма, и присел напротив. — Ты не мог... Скажи мне правду, Чимин, не нужно его покрывать. — Я... — Чимин вздохнул, облизнул нижнюю губу и хрипло сказал: — Я ведь говорил уже, что пошёл в церковный хор и в школу при приходе только из-за... из-за благотворительности, так? Бесплатные обеды, шмотки и выступления на всяких балах для богачей, где меня могут заметить. — И как это связано с моим отцом? — Ты... ты никогда не замечал, что парни из хора не очень хотят с тобой общаться? — П-постой... — Хосока будто ударили под дых, он силился вздохнуть и не мог. Чимин подскочил, метнулся налить ему воды. — Хосок? Хосок! — Н-нормально, — Чон остановил его жестом, стакан ходил ходуном в дрожащей руке. — В норме я. В норме. Ты хочешь сказать... Хосок скривился от отвращения и залпом выпил ледяную воду. Горло сковало морозом, а Чимин, разглядывая свои руки, произнёс: — Начиная лет с тринадцати... — Все они? Все?! — В той или иной степени. — Ты знал и ничего мне не сказал. Почему? — Я... — Чимин ладонью смахнул со стола маленькую лужицу. — Сначала это был просто шёпот, слух. Никто не станет обсуждать такое во всеуслышание. Но они попытались предупредить меня. То один, то другой. Хотели предостеречь. Говорили не оставаться с пастором наедине. — Чимин! — Прости. Ты просил правду. Вот она: без прикрас, без утайки, как было. — Никто мне не говорил... Никто. Столько лет. — Наверное, боялись, что ты в курсе. Он ведь... он никогда ни с кем из них не... не пошел до конца. — А с тобой? — Знаю, — Чимин вымученно улыбнулся, словно хотел сгладить свои слова, — ты возненавидишь меня, но ты ведь хочешь знать всё? — Хосок кивнул. — Когда я услышал слухи, то решил, что мне не помешает... поддержка кого-то вроде пастора Чона. Я недостаточно умён для стипендии и недостаточно богат для оплаты университета. Взгляни вокруг: мы едва сводим концы с концами. Маме не потянуть мою учебу. Но твой отец вполне мог бы. — Не понимаю. — Шантаж, Хосок. Я долго... очень долго думал, — Чимин вздохнул, на секунду брови его встали домиком, но он взял себя в руки, — и решил: не умру, если придётся пару раз взять в рот, зато выберусь отсюда. Не хочу всю жизнь прожить на этой помойке. И если ради этого нужно наступить себе на горло, то я согласен. — Всегда есть другой выход. — Мой «другой выход»‎ живёт с девчонкой на пару лет нас старше, которая скоро родит мне сводного братика или сестричку. — Значит, всё ради денег? А как же... я? Хоть секунду ты думал обо мне? Я был частью плана, да? — голос Хосока дрогнул от слёз. Чимин перегнулся через стол и прижался лбом ко лбу Хосока. Из-под закрытых век потекли слёзы. — Я ни-ког-да не хотел причинять тебе боль! Никогда! Пожалуйста, поверь мне. — Почему? Я всего лишь сын священника, которого ты хотел соблазнить и использовать. — Но не посмел бы использовать тебя... Я ведь... я... — Что? Чем я отличаюсь от него? Хороший был бы рычаг давления. Думаю, отец не захотел бы, чтобы узнал я или Давон. Что скажет мама? — Я не смог бы причинить тебе боль просто потому... Помнишь, ты сказал мне однажды, что не можешь понять меня? Ты всё твердил... — Чимин поднялся, скрестив руки на груди, заходил по комнате. — ...я не люблю парней, — закончил за него Хосок. — Вот именно. Но я люблю тебя, Хосок-а. — Неправда. — Я влюбился в тебя в тот момент, когда в церкви ты поднял глаза от книги и посмотрел на меня, будто я… будто я… — …ангел, — еле слышно выдохнул Хосок. Чимин вдруг выдернул его из-за стола, резко поставив на ноги и прижал к себе. Пухлые, горячие губы прижались к его рту. Хосок чувствовал его тяжёлую руку на своей пояснице. Позади скрипнула дверь. — Значит, твой друг был согласен на деньги? — Что? — Хосок с трудом очнулся от воспоминаний. — Чимин взял бы деньги? — Он хотел, но если я попрошу, то расскажет правду. — Какую «правду»? — вздохнула Ходжин. — Он ведь признался, что сам пытался соблазнить вашего отца, чтобы шантажировать его! Не думаю, что полиции понравится такая версия событий. — Ну... — Хосок всплеснул руками. — Может, Чимин расскажет не всё? К тому же есть и другие парни! — Правда!.. — Правда, в том, — перебила Ходжин, — что мы находимся в не самой сильной позиции. Мне нужно подумать. Ты говорил с викарием Чхве, не так ли? — Да, он собирается сообщить епископу. Не думаю, что он обратится в полицию. Скорее, постарается оставить всё в рамках церкви. — Если мы не обратимся в полицию, то они просто заметут всё это под ковёр! — Давон приподнялась со стула. — Давон, — Ходжин взглядом усадила её обратно. — Разве нам нужна огласка? — Всё, чего я хочу, — негромко, но решительно ответила Давон, — чтобы он не ушёл от ответственности. Мне всё равно, даже если все узнают. Всё равно, если все вокруг будут тыкать пальцами. Пусть приедут журналисты, пусть хоть дом возьмут в осаду! Только пусть он сядет! — Он же ваш отец... — Вот именно! — прорычала она. — Папа! Он должен был нас защищать! Любить! Оберегать нас! А он... он.... Давон закрыла рот руками и отвернулась. — Сестрёнка? — Доброе утро, семья! — отец привычно улыбаясь вошёл в кухню. — Что-то вы рано все подскочили сегодня.