Ничего святого

— Что тут происходит? — всё ещё добродушно улыбаясь, осведомился пастор Чон. — Дети, — сухо сказала Ходжин, — идите наверх. — Нет! — выкрикнула Давон, вцепляясь в край стола, будто её уже собирались насильно выводить из комнаты. — Нет! Я хочу послушать, как он будет оправдываться! Что ты скажешь, папа? Как объяснишься? — Я не понимаю о чём ты, дочка, — он неловко улыбнулся и посмотрел с изумлением, словно она всё ещё была маленькой девочкой, которая поймала его на том, что фокусы это не магия, а всего лишь ловкость рук. — О том, что ты — мерзкий отвратительный слизняк! — Давон разрыдалась, размазывая слёзы по и без того опухшему лицу. — Ты… ты! — она обличающе тыкала в отца и, захлёбываясь, не могла выдавить ни слова. — Давон? — Она хочет сказать, — холодно заметил Хосок, — что ты всего лишь насильник. — Я?! — Я видел своими глазами. И Чимин всё мне рассказал. Годами ты делал… это. Растлял, приставал, пользовался своим положением. — Чимин? Этот бедный мальчик? Сын, — отец понимающе покачал головой, — ну что за глупости ты говоришь? Этот мальчик просто хочет немного внимания, вот и рассказывает всякие небылицы. — Ты лжец, — с ненавистью, сочащейся из её рта, как яд, выдавила Давон. — Ты лжец и ублюдок! Я тебя ненавижу! Ненавижу! Сколько можно врать и выкручиваться?! Ходжин подозрительно сощурилась. — Что… — она переступила так, чтобы загородить дочь от отца, и заглянула ей в лицо. — Что он сделал тебе? — Н-ничего… — потускнела Давон, — ничего… папочка ничего мне не делал. Он не… он не прикасался ко мне. Нет-нет-нет! — Дорогая, у девочки просто истерика, довела себя до нервного истощения учёбой, да и болезнь своё взяла. Ещё так рано, дети, идите досыпайте, а мы пока поговорим. Хосок растерянно переводил взгляд от одного к другому. Давон сжалась в комок на стуле, он осторожно погладил её по спине. — Отведи сестру в комнату, — мягко, но с нажимом велел пастор. — Не думаю, — покачал головой Хосок, глаза отца за стёклами очков гневно сузились. — Делай, что велено, сын. Вы ещё слишком маленькие, чтобы разбираться во взрослых проблемах. Твоей сестре нужно выспаться, тогда нервы придут в порядок. Так, Ходжин? — Нет, — задумчиво протянула она, — нервы тут не при чём. Давон, скажи мне, что случилось? — Он… — проскулила девушка. — Заткнись, — проскрежетал отец и сделал к ней несколько шагов, пред ним синхронно встали Ходжин и Хосок. — Что ещё ты скрываешь, муж? — Я ничего не скрываю, у детей слишком живое воображение. Они просто играют в какую-то игру. Напридумывают себе, поверят, и вот что получается. — Эти мальчики из хора, Чимин и все остальные — просто игра для тебя? Что ты сделал моей дочери?! — Давон, — тихо прошептал Хосок сестре на ухо, — Давон, скажи мне… Это ведь я — твой младший братишка, которого ты всегда защищала. Скажи мне, что с тобой? Что он тебе сделал, сестрёнка? — Ничего, — всхлипнула она. — Давон, — он обнял её, защищая ото всех, закрывая, и мягко подул в ухо. Тёмные волосы взметнулись веером. — Давон. — Ты прикасался к моей дочери? — прошипела Ходжин и замахнулась. Отец легко перехватил руку и оттолкнул жену. Ходжин налетела на стол и, коротко вскрикнув, упала. — Нет! — вскочил Хосок, закрывая собой мать и сестру. — Куда, щенок? — удар прошёл вскользь, задев скулу. Хосок отшатнулся, устоял, кинулся на отца. Он никогда не занимался спортом, с каждым замахом руки наливались свинцовой тяжестью, а отец только посмеивался. — Нет! — где-то позади закричала мать. — Да что ты можешь, сопля? Ни характера, ни силы. В кого ты такой? Я, — резкий удар в живот, Хосок согнулся пополам, — я беру, что хочу. Я здесь решаю, как вам жить. Вы все будете молчать и терпеть. Если кто-нибудь раскроет рот — убью. Хосок упал на колени, судорожно вдыхая. Новый удар, слегка смягчённый мягким тапочком, пришёлся под рёбра. Он закашлялся, чувствуя, как к горлу подступает желчь. — Нет! — Ходжин, цепляясь за стол, поднялась. — Ты, тварь, хочешь со мной поспорить? — Попробуй останови меня, — она резко подняла со стула Давон. — Не смей трогать моих детей! — И что же ты сделаешь? — отец с почти детским любопытством наклонил голову. Она с ледяным спокойствием смерила его взглядом. — Сам знаешь. — Ты не посмеешь, — усмехнулся пастор. — Ты ударил моего сына и ещё неизвестно, что делал с Давон. Как думаешь: посмею я или нет? Отец неуверенно улыбнулся и вдруг отступил на шаг. — Не надо, Ходжин. — Дети, собирайте вещи — мы уезжаем. За окном автомобиля было серо, мокрые поля грязно-жёлтого цвета простирались покуда хватало глаз. Хосок наблюдал, как по стеклу стекают дождевые капли. Он полулёжа развалился на заднем сидении, широко расставив ноги. — Надеюсь, у тебя есть какой-то план? — нарушила, наконец, молчание Давон. Она сидела, поджав под себя ноги, на переднем сидении. — Какой-то план у меня есть, — отозвалась мама, не отвлекаясь от дороги. Снова наступила тишина, слышно было только, как усердно работают дворники, разгоняя воду по лобовому стеклу. — Ну и какой же? — хрипло поинтересовался Хосок. Раздражение красным туманом клокотало в груди. — Узнаешь, когда приедем, — ответила Ходжин и посмотрела на него в зеркало заднего вида так, что Хосок решил больше не задавать вопросов. «Где ты?» — пискнул телефон у него в кармане. «Не знаю» — ответил Хосок. «В смысле?» «Рассказал маме. Она психанула, поссорилась с отцом. А теперь мы куда-то едем» «Куда?» «Если бы я знал» Телефон замолчал, Хосок покрутил ленту сообщений вверх-вниз. Юнги не должен был вести себя так, будто ничего не произошло. Он не должен был писать такие нейтральные сообщения, будто они всё ещё просто друзья. Хосок ждал, почти надеялся, что тот обидится, станет обвинять или кричать, а может просто замолчит и будет игнорировать. Тогда ему было бы легче переложить всю вину на Юнги. «Я по тебе скучаю», — всплыло на экране. У Хосока болезненно сжалось сердце. Ну почему он такой хороший? «И я по тебе» — напечатал он, текст расплывался — в глазах стояли слёзы. Хосок притворился, что зевает, и незаметно смахнул слезинку. «Возвращайся ко мне… пожалуйста» Поля за окном сменились редким леском, дорога становилась всё хуже, асфальт перешёл в грунтовку. Машина, переваливаясь в колее, пробиралась по превращённой дождём в кашу земле. Пальцы Ходжин на руле побелели, Давон вцепилась в ручку над окном. — Ты думаешь, он нам поможет? — снова заговорила сестра. — Всегда помогал и сейчас не откажет. Скорее, придётся удерживать его, чтобы не сделал вашему отцу ничего плохого. — Да он отца по стенке размажет, — зло усмехнулась Давон. Впереди показался высокий, крепкий забор, Ходжин остановилась перед воротами и коротко посигналила. На втором этаже кирпичного дома горел свет, через минуту в окне появился силуэт, постоял немного и махнул рукой. Пришлось подождать ещё немного, прежде чем ворота со скрипом поползли в разные стороны. Машина медленно въехала на подъездную дорожку. На широком крыльце, облицованном тёмно-бордовым камнем, стоял старик в сером кардигане и домашних брюках. — Что это вы здесь делаете? — проскрипел он недовольно, но Хосок сразу услышал в его голосе скрытое беспокойство. — Я тоже рада тебя видеть, папа, — отозвалась Ходжин, пробежав под дождём несколько метров до крыльца. На ступеньках она поскользнулась, но отец подхватил её крепкой рукой. — Спасибо. Хосок, натянув на самый нос капюшон, спешно выгружал чемоданы из багажника. Давон выскользнула с пассажирского сидения и тоже заспешила под крышу. — Хосок, может ты скажешь, почему ваша мать притащила вас сюда в такой ливень? Или ты, внучка? — дед привлёк мгновенно разомлевшую Давон к себе и потрепал по плечу. — Не знаю, дедушка, — отозвалась она. Под крылом у строгого деда Давон всегда чувствовала себя несмышлёным воробышком, который ищет защиты у старого ворона. — Эх, дети, дети, — вздохнул он, взял один из переданных Хосоком чемоданов и поторопил всех: — Что, так и будем во дворе стоять? Ну-ка, все быстро в дом. Знакомый с детства дом встретил теплом и уютом, Хосок с удовольствием вдыхал привычный запах, выгоняя из легких влажную стынь. Дед всегда любил всё европейское, и дом его от подвала до спален был обставлен по-европейски. Хосок оставил чемоданы под вешалкой и скинул промокшие кроссовки у подставки для зонтиков. Все остальные уже прошли под широкой кирпичной аркой на кухню. — Почему ты не позвонила, Ходжин? Старики рано ложатся спать, мог бы и не услышать. — Папа, — мягко укорила она, — не говори глупостей, ты в жизни не ложился раньше полуночи. — Ты ещё будешь говорить мне про глупости, — возмутился он, с грохотом ставя чайник на огонь. — Лучше скажи, чего вы все припёрлись на ночь глядя. На широком столе как по волшебству появились хлеб, круглые пластинки ветчины с тонкими белыми ниточками, кусочки чуть подсоленной прохладной рыбки, влажно отливающей красным, тёмные маслины в маленькой плошке. — Дети, идите наверх. — Ма-ам… — Ходжин? — дед удивлённо и взволнованно посмотрел на дочь. Хосок с тоской глянул на закипающий чайник и потянул Давон из кухни. — Пусть дети поедят, мы поговорим в кабинете. Он подтолкнул Ходжин к выходу и обернулся в дверях, кивнул Хосоку и велел: — Принесёшь и нам чаю. — Хорошо, деда. Давон уже пристроилась с ногами на широкий деревянный стул у такого же массивного стола. Хосок плеснул в чистый заварочный чайник кипятка и поболтал. — Как думаешь, почему мы здесь? Зелёные листья, сухие цветки затанцевали в горячей воде спиралями, Хосок отставил чай завариваться. — А куда ещё нам ехать? — Мама не любит этот дом, сам знаешь. — Это всё из-за отца, — махнул рукой Хосок. — У них с дедом вечно тёрки. Этим летом они снова сильно поссорились. Дед грозился пристрелить его из наградного ружья. — Папа приезжал сюда летом? Хосок кивнул и стал разливать чай по чашкам. Давон выбрала большую высокую кружку, обхватив тонкими пальцами горячие керамические бока. — Ты когда приезжала в последний раз? — Не помню, года четыре назад или пять… как раз после того, что случилось. Папа запретил. — Запретил ездить к деду? Хосок выставил чашки на маленький деревянный поднос с ручками. — Думаешь, боялся, что расскажешь и тогда… Что он сделает? Давон равнодушно пожала плечами. У неё был измученный вид, потускневшие глаза равнодушно гипнотизировали янтарную жидкость на дне кружки. — Всё будет хорошо, сестрёнка, — Хосок потрепал её по плечу. — Может, пойдёшь наверх и поспишь? Она пожала плечами и потёрлась щекой о его ладонь. — Всё забываю, что это я должна заботиться о тебе, младший братишка. Когда ты успел так вырасти? — Хосок, смущённо улыбнувшись, пожал плечами. — Отнеси уже поднос, а то чай остынет. За дверью кабинета негромко разговаривали, Хосок постучал и вошёл. Мама сидела в кресле, сгорбившись, сложив руки на коленях, дед смотрел прямо на неё, вернее на макушку опущенной головы. Сухое лицо с частой сеткой морщин у рта оставалось бесстрастным, будто застывшая маска. Но узловатые пальцы сжимали подлокотники резного кресла так сильно, что те жалобно поскрипывали. — Папа, — начала Ходжин, заламывая руки. — Папа, только не горячись, хорошо? Не делай ему ничего, ладно? — Неужели ты всё ещё его защищаешь? — глаза деда недобро сощурились. — Не его, папа, — в голосе матери слышалось отчаяние, а Хосок стоял с подносом посреди комнаты и не знал, куда деться. Дед сделал жест рукой, Хосок протянул ему маленькую вычурную чашечку, другую поставил перед мамой. — Не его, а тебя! Я за тебя волнуюсь, папа! Пожалуйста, не надо делать… ничего… Не делай ему ничего. — Дочь, — он встал с кресла и медленно обошёл стол, присел на край, глядя на неё, как директор на прилежную ученицу, внезапно пойманную на курении в женском туалете. — Всё, что мне нужно, я услышал, а теперь иди и ни о чём не беспокойся. — Папа! — Я всё сделаю сам, Ходжин, — он указал на дверь. — Хосок, забери маму, вы все устали. Ходжин не двинулась с места, дед поднял трубку стационарного телефона, стал набирать номер. — Не делай из меня слабоумную, папа. Я не маленькая девочка, могу за себя постоять и за моих детей тоже. — И всё же ты здесь. — Я ошиблась, утром мы уедем. — Нет, не уедете. Ты уже проморгала то, что этот гад делал с моей внучкой! И я не позволю спустить ему это с рук. Он поплатится за каждую минуту, — едко выдавил дед, — за каждую секунду её боли. — Папа! — Иди спать, дочь, мне нужно позвонить, — велел дед и сказал уже в трубку. — Адвокат Сон? Мне нужно, чтобы завтра утром вы были у меня. Да-да, желательно вместе с адвокатом Паком. Да, дело настолько серьёзное. Хорошо. Он нажал на отбой и повторил очень устало, Хосок уловил в голосе умоляющие нотки: — Идите спать, дети. Мы обо всём позаботимся. Завтра, всё завтра. Ходжин посмотрела сначала на отца, потом на сына, всплеснула руками и выбежала вон. — Ты ведь размажешь его по стенке, деда? — Я постараюсь. Хосок вернулся в кухню, убрал со стола. Вымыл посуду, под шум воды размышляя, что мог бы пройти по коридорам, закрыв глаза, так здесь всё было знакомо. Наверху его ждала собственная комната, где все вещи лежали так, как он оставил, когда приезжал летом. В комоде были его вещи, а в кухонном шкафчике — именная кружка. Хосок поднялся по лестнице на второй этаж, заметил полоску света под дверью в комнату Давон. — Тук-тук, — он нажал на ручку, — ещё не спишь? — Нет, — она сидела на кровати, устало свесив руки между ног. — Не знаю, смогу ли сегодня уснуть. — День был долгий. Наверное, стоит просто лечь и закрыть глаза. Природа и усталость сделают всё остальное. — Мне… — Давон подняла на него глаза. — Мне здесь неуютно. Посмотри… Хосок огляделся и пожал плечами. — Это не комната, это машина времени какая-то. Будто я снова тринадцатилетка. Розовые стены, плюшевые игрушки, постеры — дед оставил всё так, будто я только вышла за дверь. Ничего не изменилось с моих последних каникул здесь. — она зло ткнула в морду трогательному радужному единорогу. — Он ждал, да? — Да, очень ждал. Никогда не говорил, но и так было ясно, — Хосок присел рядом с ней, притянул за худые плечи к груди. — Расскажешь ему, почему перестала приезжать? — Как я могу? — Давон… — Что для него будет лучше: внучка, которая стала слишком взрослой, чтобы проводить лето с дедом, или внучка, которую насиловал отец и запрещал рассказывать об этом? И она оказалась глупой трусихой, которая боялась проговориться любимому дедушке, поэтому перестала приезжать и даже звонить. — Ты не глупая и очень храбрая, сестрёнка. И… скажи ему правду. Дед хоть перестанет себя изводить. — Он что, себя винил, да? Какая же я дура, Хосок-а! — слёзы заструились по щекам. — Неправда. — Он меня не простит. Хосок чмокнул её в макушку и подышал в волосы. — Не глупи, дед уже тебя простил, просто оттого, что всё-таки приехала. Как увидел, убедился, что жива-здорова, так и простил. Веришь? Давон кивнула и обвила руками его шею, громко пошмыгала носом. Они посидели в тишине, раскачиваясь, будто убаюкивая себя. От его теплых рук она совсем успокоилась, прошла нервная дрожь в теле. За окном зажглись жёлтым фонарики в саду, комната окрасилась тёплым светом. Оранжевые, будто солнечные, пятна легли на пол. Сумрак попрятался по углам. — Ложись спать, сестрёнка. Подумаем обо всём завтра. Снов не было вовсе, Хосок просто провалился в пустоту, глубокую и бесшумную. Тихо было в старом доме, стены надежно хранили гостей. Старик в кабинете курил одну папиросу за другой, наполняя пепельницу окурками. Время от времени он зло поджимал сухие губы и хмурился. Пастору Чону повезло, что в эту ночь он оказался достаточно далеко от дедовского дома. Ходжин тихо молилась, стоя на коленях у края кровати. Она просила Бога указать ей правильный путь и простить за то, что была слепа. И раз она сама не могла простить себе глупую преданность и веру в мужа, то, может быть, Господь сможет. Давон беззвучно плакала, обнимая подушку. Ей безумно хотелось спуститься вниз по лестнице и пошарить в минибаре в гостиной, но она держала данное слово. Теперь все узнали, что она всего лишь лгунья и развратница. Они все притворяются, что сочувствуют, что понимают, а на самом деле презирают её за слабость, за отсутствие веры. Лишь букашка в потоке сточной воды. — Не говорите мне успокоиться! Хосок услышал голос деда, только спускаясь по лестнице. На последних ступеньках сидела Давон с кружкой какао в руках. Она вздрагивала от каждого крика и вжимала голову в плечи. — Что случилось? — тихо просил Хосок. — Епископ Ким Су Хван приехал, — прошептала она едва слышно. — Они уже полчаса спорят. — Может, тебе пойти в сад? Смотри, какое солнце сегодня, — он махнул в сторону стеклянной двери, выходящей на задний двор. — А вдруг они… — Я буду здесь, Давон-а, и за всем прослежу, иди, — ласково, но в то же время твёрдо сказал Хосок. Сестра поднялась и неслышно выбежала наружу. В гостиной епископ Ким сидел на диване, поглаживая кончиками пальцев гобеленовую обивку. Дед возвышался над ним, очень высокий, очень худой, прямой, как кадровый офицер. Хосок, скрестив руки на груди, замер в дверях. — Господин Нам, — мягко сказал епископ, — вы уважаемый член нашей общины, и я бесконечно ценю ваш вклад в развитие епархии. Именно поэтому, как только викарий Чхве рассказал мне о случившемся, поспешил прибыть лично, чтобы между нами, уладить этот… э-э… конфликт. — У нас с вами нет никакого «э-э конфликта», епископ, — едко ответил дед. — Есть лишь факт совершённого одним из ваших пасторов преступления. И коль скоро преступник оказался моим зятем, то не говорите мне, что мы можем так просто всё уладить. — Уверен, что ни церкви, ни вашей семье не хотелось бы выносить всё это на всеобщее обозрение. — От чего же? — Если пострадает репутация пастора Чона, то не думаете же вы, что его жена, ваша дочь, и его дети, ваши внуки, — пояснял епископ, будто дед мог этого не знать или забыть, — останутся в стороне. Они пострадают в равной, если не в большей степени. — Вы мне угрожаете? — с ледяным спокойствием поинтересовался дед. Епископ расправил складки мантии и чуть смущённо ответил: — Ни в коем случае, господин Нам. Ни в коем случае. Я лишь освещаю позицию церкви. — Хотите сказать, что ваша церковь, — дед произнёс последнее слово с такой ненавистью, что Хосок поёжился, а епископ Ким бросил на него тревожный взгляд, — постарается замять это дело, так? Скажете мне, что я ошибаюсь? — Мы не отрицаем того, что пастор Чон должен быть наказан. Но церковь не хотела бы мирского суда. — Значит, церковь будет покрывать насильника? — Я так не говорил, — под мягким бархатом его голоса сверкнула острая сталь. — Но поймите сами, господин Нам, дело непременно попадет в СМИ, общественность узнает, и все эти миллениалы и их соцсети… Дело будут обсуждать месяцами. Подумайте сами, какой это удар по церкви. — Какое мне дело до вашей церкви? Я не отступлю до тех пор, пока Чон Сонвон не окажется в тюрьме. — Господин Нам… — А теперь уходите. — Не стоит решать сгоряча. Если мы будем действовать вместе, то, уверен, сможем найти компромисс, который… — Мне не нужен компромисс, епископ Ким, только приговор суда. Дело будет предано гласности. Я так сказал. — Господин Нам, вы ведь разумный человек… — Я велел, вам уйти. И советую вам быть разумным человеком, потому что терпение моё не бесконечно. Вы ещё можете покинуть мой дом добровольно. — Не стоит меня пугать. Отступите, пока не поздно, господин Нам, — всё так же спокойно сказал епископ, поднимаясь. — Кардинал Ём и церковь сказали своё слово, и мы тоже не отступим. — Своих не бросаете, да? — хмыкнул дед. — Одумайтесь, господин Нам, — сочувственно посоветовал епископ и прошёл в коридор мимо Хосока, будто даже не заметив его. — Мой номер у вас есть, звоните, когда передумаете. Ваша вендетта будет разрушительна для обеих сторон. Хлопнула входная дверь, и дом, словно до этого затаивший дыхание, выдохнул. — Скатертью дорога, — проворчал дед, наконец опускаясь в кресло. — Утомил меня, старый болтун. Хосок, не стой столбом, принеси деду чаю. Хосок усмехнулся и поспешил выполнить просьбу. Через несколько минут две большие кружки дымились на маленьком круглом столике между креслом и диваном. Хосок уселся на место епископа. — Думаешь, они правда его поддержат? — Возможно, но не в открытую. Хотя на их месте я бы вышвырнул ублюдка быстрее, чем он скажет «Папа». — Мы ведь победим? — Не сомневайся во мне, Хосок, — дед растянул узкие губы в улыбке. «… вчера в Сеуле был задержан священник Ч. Наш источник в полиции утверждает, что священник был арестован по подозрению в растлении несовершеннолетних» — Юнги прибавил звук на телевизоре, на экране одна за другой вспыхивали замыленные фотографии. — Арестованный помещён в камеру предварительного содержания, следствие продолжается…» — вещала миловидная ведущая, но Мин уже не слушал, он достал телефон. Юнги пролистал несколько новостных сайтов, все первые полосы были заняты одним и тем же скандалом. Ничего нового статьи сообщить не могли. Он открыл чат в КакаоТоке, пальцы замерли над клавиатурой. Никакие слова в этот момент не могли быть достаточно уместны. Он написал: «Увидел репортаж по тв. Как ты?» «Всё хорошо, мы были готовы» «Можно, я позвоню?» «Зачем спрашиваешь?» — пришло в ответ, и телефон тут же разразился привычной мелодией. — Алло, — нервно ответил Юнги, почему-то сердце заходилось как бешеное. — Привет, я… — Я так по тебе соскучился, — хрипло перебил Юнги. В трубке повисло молчание. Ладони вспотели, пластиковый корпус заскользил из пальцев. — Я тоже, — выдохнул Хосок наконец. — Я… я очень, очень по тебе скучаю. Даже стыдно. — Почему? — Потому что не время и совсем не место. Мне нужно думать о другом, а я… — от его тихого голоса по спине Юнги забегали мурашки. Словно кто-то лил густой, тёмный шоколадный ликёр в пузатый бокал. Мин невольно облизал губы. Кончики пальцев похолодели, кровь хлынула вниз, закручиваясь водоворотом. Он судорожно выдохнул в трубку. — Ты чего? — спросил Хосок. — В-всё хорошо, — выдавил Юнги и закусил губу, усилием воли возвращаясь к реальности. — Мне нельзя думать о тебе, я ведь не знаю, когда смогу вернуться в город. Я должен быть со своей семьёй. — Понимаю. Вас ещё не одолели? — Нет, деду удается сдерживать журналистский пыл, на дороге не дежурят, через забор не лезут. Посмотрим, что будет после среды. — А что будет в среду? — Нас… вызывают на допрос. Меня и Давон. К обеду приедем в участок. — Как она? — Совру, если скажу «хорошо». Не знаю. В основном спокойно, будто ничего её не касается. Деда избегает. Глаза красные, но ни разу не видел, как она плачет. — Мне так жаль, и вы молодцы, что всё-таки решились. У меня не хватило бы храбрости. Передай ей… передай, что я на все сто процентов на её стороне. И что она очень храбрая, как и ты. — Юнги… — Хосок… возвращайся ко мне. Поскорее. — Я… я вернусь, только ты меня очень жди. — Очень-очень, мой Хосок. На серые плитки падал белесый свет из окна, в коридоре было тихо, за исключением моментов, когда открывалась одна из многочисленных дверей и кто-то стремительно перебегал в другую точно такую же. Хосок уже весь извёлся, сидя на стуле, прочитал все таблички на дверях (на них не обнаружилось ничего интересного, только номера и имена с должностями), пересчитал сами двери и сколько плиток на полу коридора. Кулер в углу булькнул и на поверхность воды всплыл огромный пузырь. Справа, сверля пространство взглядом, сидела мама. Как всегда в напряжённые моменты, она держала спину очень прямо, руки сжимали ремешок крохотной сумочки. А слева от Хосока сгорбилась Давон, время от времени вздыхая и клацая на кнопки мобильника. Адвокат деда Ли Хёнму курсировал по коридору, не отрывая телефона от уха. Хосок опасливо косился на мужчину, ему всё казалось, что несчастный аппарат не выдержит такого обращения и взорвётся прямо у Ли в руке. — Госпожа Чон Давон? — из кабинета напротив выглянула симпатичная молодая девушка. — Заходите, прокурор Хан готов вас принять. К двери поспешили сразу трое: мама, адвокат Ли и самой последней Давон. — Клиентка не будет отвечать на вопросы без меня! Вы не будете допрашивать её без меня! — воскликнули одновременно Ли и мама. Давон втянула голову в плечи и спряталась за их спины. — Разумеется, — прохладно согласилась девушка, — проходите. В дверях произошел небольшой затор, и через несколько секунд забытый Хосок остался в коридоре совершенно один. Он вздохнул и, запрокинув голову, покачался на стуле. — Ну хорошо, господин Пак, — раздался приглушённый голос из-за двери слева, — на сегодня мы закончили. — Привет, — распахнулась дверь, прямо перед Хосоком возникло смущённое лицо Чимина. — П-привет, — отозвался он, с шумом возвращая ножки стула на кафель. — Господин Чон, — осуждающе протянула секретарь, выглядывая следом за Чимином из кабинета, — не ломайте мебель, пожалуйста. Пока Хосок извинялся, Чимин оглядел его с ласковой улыбкой и присел рядом. — Привет, — ещё раз сказал он, когда они остались одни. — Давно не виделись. — Ты тоже здесь? — Как видишь, вызвали для дачи показаний. Хосок, — Чимин помедлил, дёрнул рукой, будто хотел прикоснуться, но передумал, — я рассказал… правду. Всё то же, что и тебе. Про слухи и про свой план. Ты ведь этого хотел, так? Правды? От первого до последнего слова? Хосок отстранённое кивнул. — Но это не имело большого значения, как я понял, они уже опросили всех остальных парней. Мои показания лишь подтвердили то, что они и так знали. Если бы какой-нибудь нерасторопный клерк оставил окно открытым, и в этот момент в него влетела муха, то её жужжание показалось бы оглушительным в повисшей тишине. — Поговори со мной, Хосок, — умоляюще произнес Чимин, наклоняясь и заглядывая ему в лицо. — Ты правильно поступил. — Знаю. Хоть мне этого и не хотелось. Поступать правильно не очень-то легко. — Верю в тебя. — Хосок! Ну серьёзно, долго ты ещё собираешься так со мной говорить? — Ты ведь видел Юнги, так? — Когда? — Не прикидывайся, ты специально поцеловал меня у него на глазах. Чимин скривил губы. — Может, и видел. Но знаешь, в любви и на войне все средства хороши. Я хотя бы попытался. А он признался тебе? Хосок вздрогнул и посмотрел на друга растеряно. — Так я и думал. Такие, как он, никогда первыми не признаются. — Это ничего не значит. — Это означает только одно: сердце Пак Чимина разбито, ведь ты… — Замолчи, — меланхолично отозвался Хосок и отвернулся. Чимин вздохнул, соскользнул со стула и присел на корточки, держась за колени Чона. — Мы всё равно друзья, ведь так? Хоть я не могу заставить себя разлюбить тебя. И я не переживу, если ты продолжишь прятаться от меня, Хосок-а. Пожалуйста, ты ведь знаешь, сколько раз меня уже отталкивали… одноклассники, друзья… отец. Только не ты, Хосок. Пожалуйста, только не ты. Чимин запрокинул голову, не позволив слезам пролиться. — Я больше не буду об этом говорить, и делать ничего не буду. Ты только… отвечай на мои звонки, хорошо? Пожалуйста, давай будем друзьями, о большем я никогда тебя не попрошу. — Чимин… ты не должен об этом просить, мы и так друзья, — тепло и немного робко улыбнулся Хосок, невольно промокая большим пальцем уголок его глаза. Чимин уткнулся лбом ему в колени, пряча пылающие щёки, и пробормотал: — Ну как мне тебя не любить? Ты слишком хороший. Тусклый белёсый свет из окна загородил чей-то силуэт, раздалось мрачное: — Привет. Я тебя поддержать пришёл, но, кажется, не вовремя, да?