Ничего святого

Давон выскочила из дома, входная дверь хлопнула, резко отсекая бесконечные крики и споры между мамой и дедом и Хосока, который не оставлял попыток их помирить. Она резко дёрнула молнию на толстовке и натянула рукава почти до самых кончиков пальцев. Идти было совершенно некуда, и Давон постояла, глядя на хмурые, серые облака, до предела напитанные влагой. Она выкатила из гаража новенький велосипед с высокой блестящей рамой и звонком на руле. Скрипнула калитка, большие колёса, набирая скорость, зашуршали по гравию. С непривычки сразу заныли мышцы на ногах, зажаловались руки и спина. А Давон изо всех сил крутила педали и гнала, гнала вперёд, будто холодный ветер мог выдуть из головы дурные мысли. Как только начались допросы, покой покинул дом деда. Несмотря на общую цель, Ходжин и её отец спорили по любому, даже самому незначительному, поводу. У них было только одно общее желание — наказать пастора Чона. Красивые, дорогие дома за высокими заборами остались позади, замелькали лавочки, магазины. Дома стали меньше и беднее, изгороди — ниже, а затем и вовсе исчезли. Не шумел под колёсами гравий, а стелилась грязно-жёлтая пыльная дорога. Давон поднажала на педали, забираясь в гору. Все здания остались далеко позади, когда она выбралась на вершину холма. Перед Давон раскинулась бесконечная шуршащая на ветру долина, и на секунду девушка задохнулась от воздуха, заполнявшего всё пространство от высокой зелёной травы до стального, будто эмалированного, купола неба. Трава кое-где была приправлена цветами, и весь изумрудный океан волновался и пел тихую песню ветру и простору. Давон ещё секунду постояла и, резко нажав на педали, понеслась вниз, подпрыгивая на ухабах. Ветер засвистел в ушах и сорвал с головы капюшон толстовки, чёрные волосы освободились и заполоскались, как пиратский флаг. Давон взвизгивала от страха и восторга, сильнее и сильнее крутя педали, подкручивая скорость на руле. Она ворвалась в море зелени, еле удерживая руль, свернула на узкую тропинку, почти неразличимую среди стеблей, вдруг оказавшихся выше неё. Позвякивал звонок, сердце билось как бешеное. Холодная тяжёлая капля упала ей на щёку, Давон потянулась натянуть капюшон, налетела на камень, руль вильнул в сторону. Мир перед глазами сделал кульбит, ноги внезапно оказались выше головы. Трава приняла Давон в свои жёсткие объятия. Стало тихо. Она лежала, придавленная велосипедом, не зная, смеяться или плакать. — Привет? — зашелестев, трава над ней раздвинулась. — С вами всё в порядке? Давон тихо выругалась, она-то надеялась сохранить свой полёт в тайне. — В полном, — отозвалась Давон, мысленно умоляя незнакомца уйти, — не стоит беспокоиться. Спасибо. — Вы уверены? Видел, как вы упали, выглядело опасно. — Нет, нет, я в полном порядке. Уходите, я справлюсь. Полежу тут немного и пойду. — Уверен, не стоит лежать на земле. Начинается буря. После его слов, как будто услышав, капли застучали чаще, по небу прокатился громовой раскат. — Вставайте, — у Давон перед носом оказалась узкая ладонь. — Нет, нет, нет, — запротестовала она, глядя только вверх и не решаясь взглянуть на незнакомца. — Полный, полный порядок, уходите. — Я всё же вас оставить не могу. Давон вздохнула и проглотила гадость, вертевшуюся на языке. Он наклонился над ней, загораживая и зелень, и тучи. Руки легли ей на плечи, Давон словно оцепенела, воздух застрял в скрученном в узел горле. Незнакомец подхватил её сильно, но бережно и, словно куклу, в один миг легко поставил на ноги. — Ничего не болит? Ноги, руки? Голова не кружится? — он быстро, как-то очень профессионально ощупал её. — В-всё нормально, — пискнула Давон и отшатнулась в сторону, зацепилась за велосипед и снова чуть не упала. — Осторожнее, — он хотел снова к ней прикоснуться, но Давон вскинула руки. Сверкнула молния, вслед за ней загрохотало в брюхе у сизой низкой тучи. Ветер сильнее нагнул жёсткие стебли к земле. — Н-не надо. Всё в порядке. Я в порядке. — О, я вижу. Давайте я вас провожу, хорошо? — сказал он, сделав вид, что совсем не удивился её поведению. — Я справлюсь без вас, — с нажимом сказала Давон и шагнула к велосипеду. Резкая боль прострелила колено, она зашипела как кошка, но не остановилась. Стараясь не сильно хромать, рывком подняла велосипед и толкнула по дорожке. Дёргали ссадины на ребре ладони, видимо, она цеплялась за траву, когда падала. По щеке стекало что-то тёплое, она прижала пальцы к коже и взглянула: они окрасились красным. С каждым шагом нога болела всё сильнее. — Не будьте такой упрямицей, — в его голосе проскользнули какие-то стариковские интонации. — Вам нужна помощь, и просить её и принимать не стыдно. — Я сказала, что справлюсь сама, что вам не ясно? — терпению пришёл конец. — Оставьте меня в покое. Пожалуйста! Я сама доберусь до дома. — Разумеется, а я вам помогу. — Что вы говорите со мной, как с больной? Я же не чокнулась, когда упала. Сейчас постою и поеду. — Правда? — незнакомец указал на скривлённый руль. — Да что ж это такое?! — Позвольте. — он зажал колесо между колен и вывернул руль на место. — Он не пострадал, в отличие от вас. Пойдёмте, провожу. Вы ведь не местная, так? Всех местных я знаю, и вы бы меня знали, может, не дичились бы так. Я работаю в цветочном магазине в деревне, у нас есть аптечка. Царапина на щеке, может, и не опасна, но обработать стоит. — Справлюсь без вас, — Давон, морщась, протолкала велосипед до дорожки. Под джинсами на колене наливался неслабый синяк. — Конечно, я просто пойду рядом, если не возражаете. — Да вы ведь не отстанете, даже если возражаю! — Боюсь, мне не позволит совесть. На дорожке, опёршись на подножку, стоял ещё велосипед, старый, с низкой рамой. Из двух больших корзин — на руле и на багажнике — клонили головки нежные полевые цветы. Две огромные охапки благоухали так, что воздух вибрировал от налетевших пчёл. — Я же сказал, что работаю в цветочном. — Мне всё равно, — пожала плечами Давон и попыталась влезть на велосипед. — Вам лучше воздержаться от этого. Она посмотрела на мужчину со всем возможным отвращением, но промолчала. Медленно с трудом крутанула педали и поехала по дорожке вверх. — Постойте, — он легко нагнал её и поехал рядом. — Я всё же провожу. — Делайте, что хотите, — пыхтя и еле сдерживая стоны, бросила Давон. Он промолчал, не отставая, но и не делая попыток как-то помочь. Дождь становился всё сильнее, мир скрылся за серой, холодной пеленой. Толстовка промокла насквозь, Давон трясло от холода и боли. Пальцы на руках от воды и ветра будто закостенели, она из последних сил цеплялась за руль. — К кому вы приехали? Парень катил рядом легко, будто не замечая ни дождя, ни холода, ни подъёма в гору по жидкой грязи. Сиреневые цветки вереска, связанные верёвкой, покачивались из стороны в сторону. У Давон перед глазами поплыли цветные круги. — Молчите? Не думайте, что я какой-то маньяк или сумасшедший. Живу тут пару лет, и почти всех знаю. У моего дяди магазин, а я помогаю с доставкой, вот и познакомился. А вас раньше не видел, я б запомнил. — Господи, да замолчите вы! — воскликнула Давон, почти падая с велосипеда и опадая на руль. Кровь шумела в ушах, впалый живот ходил, как кузнечные меха. Все звуки куда-то отодвинулись. Колено пылало от боли. — Вы побледнели, а какой сегодня день недели? — Что? — она посмотрела на него, как на умалишенного. — Вспомнил вдруг, что так обычно проверяют на сотрясение мозга. Так какой сегодня день недели? — Вы псих? У меня нет сотрясения. Я упала с велосипеда, а не попала под грузовик. — Какой сегодня день? — Сегодня… хреновый сегодня день, вот какой. Навязались на мою голов… — его испуганное лицо поплыло перед глазами, Давон ещё успела почувствовать под щекой грязевое болото, в которое превратилась дорога, и провалилась в бархатную темноту. — Доктор, с ней всё в порядке? — кто-то тихо сказал прямо над головой. Звуки доносились словно сквозь стекло. Давон чувствовала, что лежит в тепле и сухости, голова уже совсем не кружилась. Щёку стягивал липкий пластырь. — Ничего страшного, скорее всего, просто стресс и переутомление. Постарайтесь оградить её от переживаний. — Я же говорила, это ты виноват, — Давон узнала резкий, свистящий шёпот матери. — Только и делаешь, что всех контролируешь… — Тихо, — гаркнул дед. — Господин Нам, понимаю, что у вас сложная ситуация, но… — дальше он заговорил совсем тихо, и Давон не расслышала. — Ясно, спасибо, что приехали, доктор Сон. Щёлкнули застёжки чемоданчика, доктор попрощался, хлопнула дверь. Рядом под чьим-то весом прогнулся матрас. Давон вздрогнула, когда её взяли за руку. — Как ты, сестрёнка? — Как я сюда попала? — прохрипела она. Хосок слабо улыбнулся и погладил её пальцы. — Тебя принёс какой-то парень, такую грязную и мокрую, что у деда чуть инфаркт не случился. Мы подумали, на тебя напали. Этот парень ничего тебе не сделал? — Хосок подозрительно сощурился. — На меня напал велик. — Ты потом мне расскажешь эту увлекательную историю, хорошо? А теперь поспи, доктор сказал, что тебе нужно отдыхать. — Ты со мной посидишь? — Если хочешь. — Этот парень… был очень странный. — Ты сейчас можешь думать о парнях? — Ну, я здесь, в безопасности, а мысли… думать можно о чём угодно. — И о чём же ты думаешь? — Что у него пухлые губы. Он щурился, будто у него плохое зрение… Жалко, что он не улыбался… — Похоже, лекарство действует, раз ты вдруг такое говоришь. — Возможно, — Давон зевнула и натянула одеяло до самого подбородка. «Не молчи». Сообщение, тихо ухнув, ушло. «Пожалуйста, я же всё объяснил». Хосок подождал пару минут, сообщение отметилось как прочитанное, но ответа так и не было. Он нахмурился и кинул телефон на стол. — Что, поссорился со своим бойфрендом? — Ничего мы не ссорились, — раздражённо огрызнулся Хосок, отставляя чашку с кофе, который оставил на языке отвратительный кислый привкус. — Хватит сочинять. Мягкое осеннее солнце ласкало деревянную столешницу в кухне, грело стулья. На завтрак спустились только Давон и Хосок. Она устроилась в уголке, почти спрятавшись за холодильник. А Хосок то садился, то принимался расхаживать вдоль между стульями и окном. Сестра с любопытством наблюдала за его метаниями, а ему хотелось спрятаться за тяжёлую бордовую занавеску. — Я не сочиняю, ты нервный и злой с тех пор, как мы вернулись с допросов. Что случилось в коридоре? — Может, я просто переживаю из-за дела? — Ерунда, я же видела выражение лица Юнги. Нужно было сразу остаться и поговорить. — С ума сошла? — прошипел Хосок, наклоняясь к ней через стол. — Там же были была мама и адвокат, которого дед нанял. Что если бы они узнали? Что если бы дед узнал? — Брось, — неуверенно ответила Давон. — Что в этом такого? В конце концов, двадцать первый век. — Боюсь, маму это не остановит. С неё станется начать изгонять из меня демонов или возвращать обратно к богу. Или… отправить меня на лечение. Ты знаешь, как лечат гомосексуалистов? Она покачала головой, забыв об остывающем завтраке. — Для начала таблетки и сеансы психотерапии с врачом, который специализируется на таких «болезнях». А если не поможет, применят ток. — Ток? — Для закрепления негативной реакции. Как дрессировка у собак, понимаешь? Когда загорается лампочка у них вырабатывается желудочный сок. Словно это какой-то приобретённый дефект, который можно исправить тренировками. — Что? При чём тут собаки, Хосок? Какие ещё лампочки? — Видимо, ты совсем не слушала на уроках биологии. Его равнодушие к собственным словам, к собственной возможной судьбе пугало Давон сильнее, чем крики и скандалы последних дней. Внутри всё сжималось, будто стягивалось стальными прутами, и больно было дышать. — Был такой русский учёный, изучал условные рефлексы у собак. Каждый раз при кормёжке включал лампочку, связывая эти два события вместе. И потом собаки при включении лампочки всегда ждали, что их будут кормить, а значит, начинал вырабатываться желудочный сок. Так и здесь, простая задачка: совместить возбуждение при взгляде на мужское тело с болью от разряда электричества. Может, я не очень понимаю, что там с технической частью, но принцип примерно такой. — Хосок, — она протянула руку через стол и сжала его ладонь с своей. — Что? — он грустно улыбнулся. — Жалеешь меня? — И что же… ты всю жизнь будешь прятаться? Скрываться от них? — Зачем всю жизнь? Через год поступлю в университет, а мама, если повезёт, останется здесь. Будем видеться по праздникам, иногда говорить по телефону. — Но рано или поздно она начнёт задавать вопросы. Пройдёт год, пять, десять лет, но она станет догадываться. — Оставлю эту проблему себе из будущего. Может, этот парень окажется умнее, чем я. Или храбрее. — А что если тебя кто-нибудь увидит? Что если всё же узнает о?.. — Кто и о чём узнает? — вошел дед, неожиданно весёлый. Выглядел он бодрее, чем последние несколько лет, словно борьба вдохнула в него новые силы. Не зря он всю жизнь провёл в политике, поднявшись от местного самоуправления до кресла в Сенате. — Никто, — быстро сказала Давон. Старик усмехнулся, лучики морщинок брызнули от уголков глаз, и потрепал её по волосам. — Надеюсь, ты и дальше будешь так же плохо мне врать, детка. — Дедушка, — ошарашенно пробормотала она, дед только шире улыбнулся. Хосок молчал, гадая, сколько тот успел услышать. — Оставь свои тайны себе, — правильно разгадав его взгляд, сказал дед. В высокую кружку хлынул кипяток и бронзовый поток заварки, по кухне поплыл аромат чабреца и малины. — Ты ведь уже достаточно взрослый, чтобы думать своей головой, Хосок. Дед присел у стола и, вдруг посерьёзнев, обнял сухими крупными ладонями кружку, исходящуюся паром, вздохнул. Давон вновь натянула рукава толстовки до кончиков пальцев и поковыряла заусенец. Желание закурить явно читалось на её лице. Хосок отвернулся и прошёл обратно к окну. Он посмотрел в ослепительно чистое синее небо, почти голые тёмные ветви берёз и осин. От сквозняка покачивалась бордовая штора, и Хосок видел то половину неба, то треть, то четверть. — Я рад тому, как ты повел себя в этой ситуации, с отцом. Зрелое и очень храброе решение. Летом меня навещал ребёнок, а теперь я вижу молодого мужчину, способного взять ответственность на себя. Не знаю, что именно тебя так изменило: беда, обстоятельства или нечто иное, но это хорошие перемены. Я спокоен за тебя и за твою сестру, вы не пропадёте. — Нет никаких перемен, дедушка. Банально, но так поступил бы каждый. — Нет, малыш, далеко не каждый. Давон вдруг уткнулась носом ему в плечо и будто спряталась. Дед прижал её к себе и улыбнулся в макушку. Она шмыгнула носом. — Не бойся, девочка моя, тебя теперь никто не тронет. Послышались чеканные шаги, Ходжин стремительно вошла в кухню. Прямая и строгая, как и всегда, она окинула всех оценивающим взглядом, будто ревностная католичка толпу аборигенов Новой Англии. — Что тут происходит? Ты снова забиваешь им головы всякой ерундой, отец? — В их головы довольно ерунды натолкала ты сама, — огрызнулся дед, утратив разом весь благодушный настрой. Ходжин поджала губы и расправила невидимую складку на длинной чёрной юбке в мелкий серый узор. — Я всегда делала и желала моим детям только блага. — Разумеется. — Смеёшься надо мной? Стоит ли удивляться, ты всегда таким был. Всегда. А ещё спрашиваешь, почему это я сбежала из дома при первой возможности. — Твоя память подводит тебя, Ходжин! Сбежала ты вовсе не из-за меня, а из-за этой мрази, Чон Сонвона! — Мама! Дед! — Хосок обернулся к ним и вскинул руки, как рефери, разводящий боксеров по углам ринга. — Прекратите вы ругаться хоть ненадолго! — Ругаться? — Ходжин в притворном удивлении всплеснула руками. — Ругаться! А кто ругается? Это мы с твоим дедом так беседуем. — Боже, не ломай комедию, Ходжин! — Не поминай имя Господа всуе, отец. — Это просто слово, дочь. Ни меньше и ни больше того. Слово, упрямая ты ослица! — Господь накажет тебя за хулу. Знаю, что накажет. — Так пусть сделает это прямо сейчас! Пусть поразит меня молнией, если на то его воля! — дед с поразительной прытью вскочил и раскинул руки. — Ну! Давай, большой парень! Сделай это! — Ты… ты… — Ходжин в бессильной ярости сжала кулаки, на глазах выступили слёзы. — Ты отвратителен! Как же я тебя… — Ненавидишь? Куда же подевалась кроткая, добропорядочная христианка? Мать только дышала тяжело, ноздри гневно раздувались. — Перестаньте. Дед, хватит, — Хосок растолкал их и обнял сжавшуюся в комок Давон. — Что с вами обоими? Что вы лаетесь без конца? — Твой дед всегда думает, что знает всё лучше всех: кому как жить, с кем жить, кем быть. — А твоя мать как была глупой девчонкой, которой запудрил мозги ваш религиозный папаша, так и осталась. Говорил тебе двадцать лет назад, что он ничтожество! И что ты ответила? «Папа не учи меня, сама всё знаю. Папа, он хороший. Папа, он же — чёрт побери! — священник!» — Ходжин вздрогнула. — Священник, мать его! — Папа! Дед замолчал, на лице заходили желваки, и он очень похоже на дочь поджал сморщенные губы: — Прости. — Мне не нужны твои извинения, — негромко сказала она. — Просто уходи. Я пришла к детям. Мы с вами в это воскресенье идём в церковь. — Что? — переспросил Хосок, он чувствовал, как дрожит Давон в его руках. — Мы пропустили уже две недели. Когда вы последний раз исповедовались? Полагаю, что давно. Я встретила пастора Сона в химчистке, мы разговорились, он сказал, что с радостью выслушает всех нас. Наша… ситуация не повод отвернуться от Господа. Вы не должны стать здесь дикарями-еретиками. — Ходжин… — Ты собирался уходить, папа. — Я не пойду, — отрезал Хосок. — Пойдёшь. — Нет, не пойду, мама. — Я знаю, что после всего случившегося может быть сложно, но после молитвы, после службы тебе станет легче, Хосок. Обещаю. — Какие глупости, — проворчал дед еле слышно, но вмешиваться не спешил. — Я не пойду, мам. Не сейчас точно. Ходжин, разведя руки, замерла посреди кухни, как артистка на сцене, как певица, готовая к первой ноте оперной арии. Черты её алебастрового лица заострились. Хосок знал это состояние, мама приготовилась к проповеди. — Я твоя мать и я говорю, что ты пойдёшь в церковь. Ты встанешь на колени и помолишься от всей души, попросишь прощения у Господа за то, что так долго к нему не приходил. Ты склонишь голову перед нашим Богом и попросишь прощения за все свои дурные мысли. Ты сделаешь это, потому что меня достаточно унижали в этом доме, и я больше не намерена терпеть неповиновения. Ты должен быть наказан. — Ходжин, не хотел бы вмешиваться… — Так и не надо, отец, я разберусь, как мне воспитывать своих детей. Они всю жизнь жили с Богом в душе, а теперь из-за тебя отвернулись от Господа, от церкви. Я не позволю! — Из-за меня? Думай, что говоришь. Возникла пауза, Ходжин вновь вперила в отца взгляд полный ненависти, дед кривил рот, словно сдерживал проклятья. — Я пойду, мам, — в наступившей тишине произнесла Давон негромко, но ясно. — Не сомневалась в тебе. — А меня не жди, — Хосок вышел из кухни, хлопнув дверью. — Даже не думай его наказывать, в конце концов вы всё ещё живёте под моей крышей и здесь действуют законы Республики Корея. И если мне не изменяет память, там было что-то про свободу вероисповедания. Дед вышел следом, тихо посмеиваясь. Промозглым воскресным утром Ходжин и Давон вышли за ворота, спустились с холма и направились через аллею в тени старых ив к невысокой выложенной из шлифованного камня церкви. Перед зданием на мощённой площадке, где пробивалась жухлая трава, прихожан приветствовал пухлый маленький священник. Жидкий людской ручеёк неторопливо стекался к распахнутым двустворчатым монументальным дверям. — Доброе утро, пастор, — Ходжин неожиданно тепло улыбнулась, мужчина кивнул в ответ. Церковь встретила знакомыми запахами: обволакивающим ладаном и воском — нежным, спокойным ароматом. В пасмурную погоду солнечные лучи не играли в цветных стеклах, и лица святых в витражах казались строже. Давон замерла на пороге, поёжилась. Может ли она снова войти в Дом Божий? Папа всегда повторял, что Господь наказывает непослушных детей. А она не послушалась отца, не послушалась своего пастора и рассказала всем, рассказала всему миру то, что он говорил скрывать. Папа велел не рассказывать, говорил молчать, потому что это их маленькая тайна, кое-что предназначенное только для них двоих. Он неслышно входил в её комнату, Давон тут же просыпалась. Не от шума, не от скрипа двери или половицы, а только от одного его присутствия, будто от дуновения ветра или движения воздуха. Она лежала на кровати укрытая до самого подбородка, замерев, как статуя, и ждала. Ждала, когда он подойдёт, присядет на край и запустит руку под одеяло, погладит её колено, бедро, выступающую тазовую косточку, словно повторяя какой-то странный, но неизменный ритуал. Рука постепенно, очень-очень медленно, поднимется чуть выше, к кружеву трусов. Большой палец ляжет в ложбинку между половыми губами, и папа накроет её рот своим, раздвинет языком вялые губы. Давон не сопротивлялась, она всегда верила ему, его тихому шёпоту: «Всё хорошо, всё хорошо, моя малышка, всё так, как и должно быть, детка. Тебе ведь приятно, милая? Тебе хорошо? Господь хочет, чтобы ты была хорошей дочерью, не сопротивляйся, всё это во славу Его, на благо Его. Папа не сделает тебе больно». Но ей было больно. Папа резко откидывал одеяло и стягивал с нее трусы, а Давон боялась даже дышать, чтобы не расстроить его. Он наваливался на неё, жалобно скрипела кровать под весом двух тел и от его ритмичных движений. Когда-то Давон читала, что во время спаривания клопов самец протыкает членом панцирь на брюшке у самки и насильно вводит сперму внутрь. Она чувствовала себя клопом, когда его твердый, короткий член проникал в её узкое, сухое влагалище. И Давон закусывала уголок пододеяльника, чтобы не скулить, слёзы боли скатывались по её вискам и терялись в спутанных волосах. Иногда он останавливался на секунду, чтобы провести языком по её мокрой солёной коже. Не часто, но случалось, что отец зажимал ей рот ладонью, и тогда Давон почти теряла сознание, задыхаясь. В реальности её удерживал только его шепот в самое ухо: «Да, да, вот так, малышка, всё правильно, так и должно быть, потому что ты моя. Умница, моя доченька, только моя. Господь любит тебя. Господь благословляет тебя. Ты ведь чувствуешь это?» Перед самой разрядкой он дышал тяжело, слова путались, и Давон понимала, что осталось недолго. Отец резко соскакивал, она сводила бёдра, как он требовал, и горячая липкая жижа заливала её кожу. Давон ощущала, как конвульсивно дёргается его член. Когда сперма чуть подсыхала, отец легким шлепком отправлял её в ванную. Потом она возвращалась, а его уже не было, будто всё это было лишь её ночным кошмаром. Давон подняла глаза на потолочные балки из тёмного дерева, давящий каменный свод. Её обходили прибывавшие прихожане, кто-то недовольно косился. Они узнали её? Наверняка узнали! Она, Давон, рассказала всем про священника их церкви! Она осквернила церковь! Оскорбила Господа одним свои присутствием! Мама потянула её за рукав мешковатой куртки. — П-прости, мама, я… я… — Давон отступила на пару шагов. — Я не могу. Думала, что могу, но нет. Она выбежала вон, столкнувшись с людьми на крыльце, и метнулась не к кованным воротам, а в сторону, на узкую тропинку, едва видимую в мокрой высокой траве. Стебли хлестнули её по ногам и тонкие парусиновые кеды мгновенно промокли. За углом Давон прислонилась к холодной кладке, грудь ходила вверх-вниз. Девушка пошарила по карманам, мятая пачка обнаружилась нескоро. Накрапывал мелкий дождь, короткий удар в колокол возвестил, что месса началась. Дрожащей рукой Давон чиркнула зажигалкой, ладонью прикрывая огонёк от ветра. Табачный дым наполнил лёгкие, в голове затуманилось и закружилось, как от одного крепкого шота. — Курить вредно, — вдруг сказал кто-то совсем рядом, сказал без осуждения, словно просто констатируя факт. Давон вздрогнула и обернулась. По дорожке неслышно подкрался тот самый незнакомец, на этот раз без велика. — Вы?! Хотите рассказать об этом моему дедушке? Кстати, откуда вы вообще его знаете? — Я же говорил, — мягко сказал он, — я всех здесь знаю. — Ах, да, вы же цветы развозите. Не думаю, что мой дедушка такой уж любитель букетов. — Город маленький, людей мало, особенно молодых, так что я не только букеты развожу, но иногда и на почте помогаю, доставляю продукты и всё такое. — Как амбициозно… или альтруистично, не знаю. — Смеётесь надо мной, госпожа из большого города? Но это ничего, я не обижаюсь, мне моя жизнь по душе. Я счастлив, а вы... счастливы? Давон холодно посмотрела на него и еле заметно качнула головой. — Хотите я вас поцелую, а, сельский парень? Похвастаетесь друзьям. — Боюсь, — он в притворной грусти опустил голову, — я не целую тех, кого не люблю. — Ну и дурак! — фыркнула Давон и выдохнула дым ему прямо в лицо. — А почему вы вообще здесь? — Меня пастор попросил покосить траву вокруг церкви, но, как видите, пошёл дождь. А вы? Служба началась, пойдёмте внутрь. — Идите, а у меня что-то пропало желание. Не думаю, что готова сегодня пообщаться с Богом. — Отчего же? — Вы ведь знаете, кто мой дед, значит, знаете, и кто мой отец. Все знают. Об этом буквально писали в газетах. — Возможно, — задумчиво проговорил незнакомец. — Давно не читал газет. Давон покосилась на него, как на сумасшедшего, и затушила сигарету о камень. — Мы с вами всегда встречаемся в дождь. — Похоже на то, — она запрокинула голову, позволяя каплям умыть лицо. — Хочешь… — незнакомец неловко переступил с ноги на ногу. — Хочешь чаю или чего-нибудь ещё? — Чего-нибудь ещё. — Ещё слишком рано для кафе, но за церковью есть небольшая кухня, там пастор иногда кормит… тех, кому повезло меньше, чем нам. — Бедняков, ты хочешь сказать. — Да, наверное, это я и хочу сказать, — рассмеялся он, но кончики ушей запылали. — Идём? — К сожалению, не уверена, что мудро будет чаёвничать с незнакомцем. Он улыбнулся и протянул ей руку. — Я Ким Сокджин. — Давон, — она пожала его тёплую ладонь. — Приятно познакомиться, Сокджин. — Теперь идём? — Пожалуй. Сквозь заросли мокрой травы, оскальзываясь на гладких камнях, они пробрались на задний двор. Давон замерла: толстый обрывок каната раскачивался на ветке старой кряжистой ивы. На неё нахлынули воспоминания. Много лет, а казалось, что даже веков, она — девчонка в джинсовом комбинезоне — раскачивалась на качелях так сильно, что почти доставала сандаликами до листвы. Пастор Ли, похожий на картофелину в сутане, копался в своём маленьком огородике: три грядки с морковкой, перьями лука и лопухами капусты для кимчи — и поглядывал на неё. Время от времени он поправлял свои маленькие круглые очки измазанным в земле пальцем и прикрикивал, чтобы была осторожнее. Теперь не было ни качелей, ни грядок. — Что случилось? — Ничего, — пожала плечами Давон. — Правда? — Да верёвка эта странная, будто повесился кто. — Что? Никто тут не вешался, тут были качели. Высоченные. И ещё огород был. Пастор Сон считает, что всё можно купить в магазине и в грядках необходимости нет. Но не думаю, что дело было в свежей зелени на столе. Они дошли до развилки, в конце одной из тропинок располагался небольшой кирпичный домик для садового инвентаря. На двери висел заржавевший замок. А другая дорожка привела их к едва видному за кустами жасмина крылечку. Сокджин пошарил под глиняным горшком, покрытым мхом, и достал ключ. Дверь, по виду более подходящая замку или подземелью, вопреки ожиданиям распахнулась легко и бесшумно. — А в чём тогда? — Знаешь, в церковь там или на службу обычно ходят взрослые, так? А дети бесятся во дворе. Пастор Ли (это прошлый приходской священник) никогда их не гнал. Он был не против, что они тут носятся. Пастор приглядывал за ними, рассказывал истории, помогал. Сокджин пропустил девушку вперёд, и Давон заглянула внутрь с опаской — вдруг внутри всё изменилось так же сильно, как снаружи. К её удивлению, небольшая кухонька осталось такой же небогато обставленной, но чистой. Даже большая часть мебели сохранилась: плита, навесные шкафчики, массивный буфет с резными завитушками, простой стол и табуреты. Давон с любопытством заглянула в окошко в стене: за ним обнаружилась комната с двумя длинными столами и широкими лавками. Сокджин поставил на плиту блестящий чайник, размером с ведро, с ромашкой и божьей коровкой на боку. — Я… — радостно начала Давон и тут же прикусила язык. — Что? — Ничего. «Я его помню, — хотела она сказать. — Я помню, как пастор собирал детей за столом и разливал по чашкам пахнувшую медом и малиной заварку. Они все, подражая ему, сначала долго дули на чашки, а потом шумно отпивали сладкий чай и закусывали песочным печеньем». Давон присела на табурет, наблюдая, как Сокджин собирает на стол. — Ты здесь как родной. — Я здесь вырос, практически на этой кухне. Тётя Хэвон, жена моего дяди, приходской секретарь. В детстве я вечно крутился рядом с ней. Иногда помогал, в основном «принеси, подай, отойди, не мешай». Пастор Ли много всем помогал. — Мои родители тоже… — она на несколько секунд замялась, словно сомневаясь в своих словах, — тоже вроде так помогали. Мне казалось, что… помогают. — Мне жаль. — Не надо. В этом нет никакого смысла. Прошлое на то и прошлое, что ничего уже не изменить. — Прости. — Ты тут ни при чём. Никто… ни при чём. — Кроме отца? — Кроме него. «И меня», — мысленно добавила Давон. Над двумя изящными чашечками взметнулся дымок, словно ожили нарисованные на боках журавли. Сокджин подвинул к ней вазочку с джемом. — Я никогда не смогу забыть. Будто чернильное пятно на памяти. Его не стереть. Он попытался прикоснуться к её руке, но Давон сжала ладонь в кулак и отвернулась, уставилась в окно. Дождик всё ещё плакал, бился в стекло, будто просил пустить его внутрь. — Ты не вошла в церковь. — Да. — Выбежала, как ошпаренная. Что случилось? Из-за людей или чего-то ещё? — Это только моё дело. Для незнакомца ты задаёшь слишком личные вопросы. — Мы вроде познакомились. Я — Сокджин, помнишь? Давон негромко рассмеялась, будто боялась слишком громким звуком разрушить хрупкую уютную атмосферу. Она погладила край крахмальной скатерти. Пора было уходить, пока он не залез слишком глубоко ей под кожу, пока не узнал всю её грязную душу. — Я пойду. Давон поднялась, а Сокджин вдруг посмотрел на неё снизу вверх так, что она немедленно попалась в ловушку его очень тёмных, почти чёрных в тусклом свете пасмурного дня, глаз. Сокджин медленно подался вперёд и коснулся её холодных пальцев, одного за другим. Постепенно вся её узкая ладошка уместилась в его горячей ладони. — Не бойся, городская девчонка. — Я не б-боюсь. — Тогда почему дрожишь? — Неправда, — пролепетала Давон, всё глубже и глубже погружаясь в томительную темноту его глаз. — Мне надо идти. Мама, наверное, уже меня обыскалась. — Приходи ещё, если не боишься. — Это ты меня пугаешь, — прошептала она. Сокджин поднёс её руку к лицу, прикоснулся губами к подушечкам пальцев. Давон судорожно вздохнула. — Не все люди такие, как твои родители. — Знаю, — по её щекам потекли слёзы. Давон всхлипнула, отобрала руку и бросилась к двери.